S-ранг

°

      Он отчётливо помнил, что уснул в своём убежище подальше от надоедливых людей, которых отец зачем-то научил использовать чакру. Он отчётливо помнил, что засыпал в пусть тёмной и прохладной, но всё же сухой пещере, на подстилке, которую ему принесли лисы, живущие в окрестном лесу в обмен на то, что их и их добычу не тронут. Он отчётливо помнил, что провалился в сон от усталости. Не от той, при которой болели мышцы — которых у него не было — а той, при которой силы — не столько чакра, сколько силы в целом — кончались от банальной скуки. Он отчётливо помнил… Так почему же он был здесь? Почему воздух вокруг был пропитан человеческим запахом? Почему он лежал на твёрдом холодном камне? Почему его шерсть потемнела, став из огненно-рыжей медно-красной? Почему ему нужно было отплёвываться от воды? Почему его буквально переполняло чакрой — излишне раскалённой и бурлящей? Почему ему так хотелось встать, вырваться и убить: разорвать на мелкие кусочки, сжечь, сгрызть — сделать хоть что-нибудь с его тюремщиками? Тюремщики? — О, точно, — проворчал Кьюби, закончив отряхиваться и, разозлённо рыкнув, улёгся на лапы, не обращая никакого внимания на воду, привыкнув к ней — и, соответственно, к вечно мокрой шерсти — за два года.       Дурацкий Учиха, который заставил его напасть на дурацкую деревню и своего дурацкого дружка-Сенджу. Дурацкий Сенджу, который решил, что он «слишком опасен». Дурацкие девчонки Узумаки которые смотрели на него свысока, сковывали своими дурацкими цепями и даже не пытались его просто выслушать. Дурацкий второй Учиха, который решил повторить опыт предкам и опять напасть на дурацкую деревню… — Подождите, — встрепенулся Курама, чихнув от воды, снова поднявшись на лапы и отряхнувшись. — Какая деревня? Какие Узумаки? — он покачал головой, пытаясь разобраться в своих собственных мыслях. — Они же живут за морем. А Сенджу и Учихи так вообще всё время сражаются. С каких пор они вообще друзья? Как вообще можно назвать таким словом Кланы, которые в состоянии мира друг с другом провели за всё время, дай Ками, месяц? Кто вообще додумался до объединения двух настолько разных Семей в одну деревню? — Хаширама, конечно же, — вздохнул Кьюби, возмущённо взмахнув хвостами и опять намочив их. — А Мадара поддержал эту глупую мечту друга. Они болтали об этом, пока сражались. Говорили об общих надеждах, о своих младших братьях: одном живом и многих убитых — о том, что у них даже получилось. Несмотря на столько преград, к их деревне — к Конохе — присоединились, если не все, то почти все Кланы, обитающие в округе, и даже некоторые, живущие поодаль. — Но никакой деревни же не существует? — неуверенно протянул Курама, снова отряхиваясь от воды. — И я… — он опустил взгляд на рябь под своими лапами и попытался прикинуть свои размеры. — Я определённо должен быть меньше?       Он с трудом, но помещался в выбранной им пещере и даже спокойно встать на полусогнутые лапы и развернуться, не высовывая из неё даже кончика рыжего хвоста. А теперь он сидел в клетке, что была раза в два больше, но не мог даже просто встряхнуться и уложить шерсть, не цепляясь за прутья. — Да, — согласился сам с собой Кьюби. — Я должен быть меньше, — он разозлённо вздохнул. — Мальчишка-Намикадзе же разделил меня напополам, когда запечатывал.       Дурацкий Хокаге, у которого не возникло идеи умнее, чем запечатать его в собственном младенце. Взял и оставил собственное дитя на съедение Конохе, которая, конечно же, с радостью приняла это подношение. Дурацкие тени, которые никак не могли позволить ребёнку в полной мере почувствовать окружающие его ярость, горе и ненависть. Дурацкие детишки, которые вцепились в отпрыска-Узумаки и не хотели отпускать его в ожидающие его падения рыжие лапы. — А если бы мальчик упал… — неуверенно нахмурился Курама. — Я бы смог заставить его открыть печать и выбраться, — он опустил голову, впившись в неровное отражение собственных кроваво-красных глаз на водной ряби. — Люди, конечно, ужасно раздражают, но он же всего лишь маленький детёныш?       Ребёнок — как его хотя бы зовут? — не сделал ничего плохого. Он только родился не в лучшее время и, возможно, не в лучшей семье, учитывая, что его собственный отец предпочёл его будущему будущее мира и других людей. А если лис ненавидит мальчика только за это, то… То он не лучше тех самых «дурацких людишек». — Легко тебе говорить, — разъярённо взрыкнул Кьюби, ударив лапой по прутьям своей клетки. — Тебя не запирали, тебя не контролировали, — он провёл когтями другой лапы по каменном полу, раздражая собственный острый слух скрежетом и снова поднимая волны в только-только успоуоившейся воде. — Тебя не ненавидели, тебя не игнорировали… — лис горько хмыкнул и снова улёгся, не видя смысла тратить силы, которые можно копить для мести. — Тебя не заставляли позабыть о собственном имени, оставив в себе только силу лучшего оружия в мире и столько ненависти, сколько только может уместить твоя несуществующая душа.       «Девять монахов» больше не подходили ему. В его несуществующем мозге больше не было ни одной доброй мысли, в его сердце больше не было ни крохи светлых эмоций. «Девять монахов» больше не подходили ему. Его шерсть была всё такой-же оранжевой, но теперь отливала скорее медью и кровью, чем огнём. Его когти и клыки были всё такими-же острыми, но теперь навечно, как бы долго он не находился в воде, пропитались привкусом металла и остатками запахов всех тех, кого он убил. — Тогда… Как тебя зовут? — А тебе есть дело? — недоверчиво хмыкнул он, назло ударив хвостом по воде, чтобы их — его? — их? — окатило брызгами. — Разве ты не хочешь просто проглотить мою чакру? Он больше не был одним из девяти детей Мудреца — больше не был братом, больше не был сыном. Он больше не был кем-то. Единственная роль, которая ему осталась — это оружие в неумелых руках Узумаки; клинок, который рано или поздно порежет руку, сжимающую его и наконец-то вырвется на свободу. И теперь… Теперь, когда команда-семья идиотов натворили невесть что, он лишился даже этого, потому что ни одно целое не позволит какой-то взбешённой половинке существовать. Тем более, что это именно он вторгся — пусть и не по своей воле в мир целого лиса. — Ты уверен? — спросил его — себя? — Курама, чуть нахмурившись. — Откуда ты знаешь, что это ты в прошлом, а не я в будущем? — Потому что Минато и Кушина не глупые. Идиоты, но не глупые, — тяжело вздохнул Кьюби. — В призыве тебя нет смысла для защиты их драгоценного детёныша. — А в путешествии во времени — есть? — А в путешествии во времени — есть, — подтвердил он. — Да и к тому же…       Лис глубоко вдохнул, сосредоточившись на внешнем мире, а не на своей клетке, и разница в воздухе, даже через смутные ощущения передачи чувств от ребёнка, была совершенно очевидна. Он был холоднее и свежее; в нём почти не ощущалось запахов, которые всегда преследовали людей, куда бы те не пошли; даже чакры в нём была другая — дикая, природная. Здесь просто будто бы никогда никого не было. Он не мог посмотреть, что видел ребёнок, потому что он почти сразу же упал в обморок, но был почти на сто процентов уверен, что увидел бы нечто похожее на то, что видел последние несколько десятков лет, но совершенно другое. Другие деревья — куда более маленькие, не такие толстые, не такие старые, соединяющиеся в странно знакомый узор, который никто из его джинчуурики при этом никогда не видели. Другая земля — неосвоенная, не притоптанная ещё тысячами и тысячами пар ног, не вскопанная сотни раз после многочисленных разрушений и таких же многочисленных рементов и строительств — нетронутая ни людьми, ни им самим. — Но всё же… — начал Курама, снова, в который раз уже, пытаясь отряхнуться. — Чего тебе ещё нужно? — Кьюби снова глубоко вздохнул и негромко хмыкнул, почувствовав знакомый запах собак, крови и грозы. — О, щенок-Хатаке тоже здесь. Ну, хотя бы ребёнок, о котором так беспокоился Курама будет настолько в безопасности, насколько это вообще возможно. Какаши никогда бы не позволил никому навредить своему младшему брату. А если с ним переместился и весь его отряд… — Всё же, как тебя зовут теперь? — Я тебе ещё раз говорю… — начал рычать старший лис. — Собачка? — внезапно услышали они детский голос. — Ты рыженькая собачка?       Перед их — его? — их? — клеткой стоял последний — точнее уже нет — Узумаки. Его грудная клетка, спрятанная за грязной, слишком большой для такого маленького мальчика футболкой, медленно поднималась и опускалась, словно он вообще не боялся или, быть может, был слишком сонным и уставшим, чтобы воспринимать происходящее всерьёз. Его чакра слабо вихрилась в его теле, истощённая, несмотря на его наследство, так что, похоже, план оранжевой команды использовал силы их собственного сына. — Нет, детёныш, я не собака, — попытался улыбнуться Курама. — Я лис. — Оу… — нахмурился малыш. — Как ты спасся от охоты? Меня едва успели спасти мои тени…