Брызги огня

      Чёрный Замок. Опасное это место… Животные обходят стороной, люди пропадают. Ты не ходи туда, сгинешь.       Аккуратно навитые светлые кудряшки делали её невинной, маленькой и несуразной девочкой в глазах взрослых. Губы растянулись сами собой. Это был оскал, скрытый за мягкими и симпатичными кудрями, за маской глупенькой блондинки.       Это Чёрный Замок. Моя сестра так и не вернулась. В этом тёмном месте не происходило ничего хорошего и не происходит до сих пор.       Она оправила подол воздушного платья, — слишком лёгкое для этого времени года, — достала помаду, откупорила золотистую крышку и явила свету фонарей у ближайшего бара её алый цвет. Ей нравилось делать акценты. Поэтому, вглядываясь в экран смартфона, она окрасила губы. И её улыбка с сощуренным взглядом стали намного ближе к оскалу, чем раньше. Она могла бы сойти за фарфоровую куколку, свет бликами отражался в её покрасневших глазах.       У Чёрного Замка есть владелец. Это развалины, которые никто не посещает. Потому люди и «пропадают». Частная территория, все дела. Я там не бывал, — парень помешал лёд в своём слабоалкогольном коктейле. — Но у взрослых ходят сказки, что чудовище, поселившееся там после смерти предпоследнего владельца, какого-то француза, урчит, как французы, не выговаривающие «р», шипит, как скрип полусотни деревьев, и имеет невозможную силу. Ни его внешний вид, ни его происхождение, сказки, конечно, не затрагивают. (Этот парень ей даже понравился.)       Девушка оглянулась, ветер встряхнул нереалистично идеальные кудри. В воздухе витал кисло-сладкий запах страха. Она поморщилась. Это был детский страх.       Обвинят ли её люди в смерти одного бесчеловечного человека?       Элисон вытерла пальцы о подол светленького платья в красновато-коричневых узорах. Её радужки сияли красным, луна отражалась в зрачках. Притихшая девочка смотрела на неё в благоговейном ужасе. Но она не плакала, это не был тот же самый страх, который создало одно чудовище. Элисон улыбнулась ей, клыки очертили нижнюю губу, но не смогли её повредить. Кровавые губы, — от алой помады, а не от крови, — тем не менее успокоили девчонку. Слишком маленькая и несмышлённая, чтобы понять, что и кучерявая девушка перед ней была опасным чудовищем.       Люди бы обвинили её во многих вещах. Если бы знали. Но никто из них не был достаточно внимателен. ***       — Чёрный Замок?       С щелчком кнопки загорелась подсветка.       — Да, говорят, памятное местечко.       Элисон поморщилась, подцепив ногтём ещё одну размазавшуюся каплю крови. Она вздохнула, сдёрнула её с кожи, как не бывало, и включила ещё и верхний свет. Девочка не успела и глазом моргнуть. Тёплый свет прогнал из гостевой комнаты тени. Словно вся тьма и холод остались под тусклыми уличными фонарями.       У девочки были светлые волосы, если очень постараться и прищуриться, их с Элисон можно было принять за сестёр. Или за мать с дочерью, но Рейнольдс отгоняла непрошенные ассоциации. Выглядела девочка всё равно слишком плохо, в сравнении с безупречной красотой Элисон. Волосы были короткие и покоцанные, серая солома, хотя от света они переливались намёком на приятный лимонный оттенок. Глаза — большие серые провалы с яркими красными каппилярами, за всем этим чудом скрывалась синева. Ещё она щурилась, — плохо видела. Или свет был слишком ярким?       — Я слышала. Люди постоянно говорят о Чёрном Замке приезжим. И приезжие не возвращались, — она робко оглянулась, щурясь на открытое окно.       Синее небо мигало огоньками. Достаточно отдалённый маленький городок. Для чистого неба. Для незаметных исчезновений. На приезжих всегда всем было всё равно.       Элисон прочистила горло, девочка дёрнулась. Как мышка. Или пуганный хорёк. Рейнольдс медленно потянулась, словно ей это было необходимо, — что было не так, — и так же медленно прошлась до штор.       — Что-нибудь ещё? — безучастно спросила она.       Девочка промолчала. Когда Элисон закончила с окном, Мышка оказалась у столика с зеркалом и разглядывала разноцветные флакончики, в большей степени игнорируя своё отражение. Детей так легко увлечь, — с доброй усмешкой подумала Элисон.       — Ещё? Я знаю, что девочка, Рыжая, ходит туда. Она говорит своей маме, что идёт заниматься в библиотеку, но идёт в лес. Может, она и не ходит в Замок. Но та тропинка ведёт именно туда, — Мышка посмотрела на отражение Рейнольдс и попыталась улыбнуться. — Я не заходила дальше входа тропинки, когда убегала от воспитателей. Пряталась в ветвях.       Элисон улыбнулась, и её славные клыки отчего-то повеселили девочку. ***       В чёрном-чёрном замке чёрной-чёрной ночью… Случилось страшное.       Рейнольдс склонила голову, и её светлые кудри закрыли лицо.       Каждый придумывает своего монстра и рассказывает своим детям по ночам. Словно детская страшилка. Всем словно всё равно на пропадающих людей.       Ветер гулял по округе, забирался под одежду, тормошил кудри. Холода она не чувствовала уже очень давно. Но она выдыхала лёгкие клубки пара, словно кислород был ей необходим. Вязаные белые варежки и в цвет шапка делали её несколько младше, чем она казалась в обычное время, и намного младше, чем она была на самом деле.       Разве это не странно?       Одинокая девчонка около подросткового возраста… В летней паре кед. В лёгкой дутой куртке — тоже белой. Словно она была прекрасным рождественским ангелом. За голубым шарфом скрывались алые губы. И предвкушающая усмешка. Кеды ломали опавшие ветки, хрустели блестящим налётом снежинок. Тропинка и правда привела её к Замку. К тому, что от него осталось.       Она не могла сдержать восхищения. Романский стиль, но крыши стремились в небеса — элемент готики. Это был бывший донжон, — внешних стен давно не было, они должны были быть на приличном расстоянии, — остались только остатки когда-то великой крепости. Небольшой, но крепости.       Элисон обошла развалины, которые раньше были частью одной из башен, запрыгнула на обломанный камень с трещиной, разведя руки в сторону, и, замерев лишь на мгновение, перескочила на следующий камень. Будто она действительно была всего лишь молодой девушкой в поисках приключений. Наивной, глупенькой и любопытной.       Он клюнет.       Интересно, что действительно произошло в том замке? Сколько не ищи в интернете, — о нём не пишут. Словно истории возникновения замка не существовало.       Заходящее солнце блестело в снежном слое, тени становились объёмнее, привлекательнее. Элисон хмыкнула, по ровному полукругу обошла детские следы, оставленные не слишком давно. Да и с её зрением… Заметить не слишком сложно. Следы вели в обе стороны. ***       Его история началась задолго до ныне живущих.       Когда он ещё был живым… Его вороньи волосы развевал ветер. Как развевал развешанное постельное бельё во внутреннем дворе. Как шевелил уже потускневшую — такого необычного тёмно-изумрудного цвета, — траву.       Белые простыни были его воображаемыми парусами, ветер имел нереалистично солоноватый привкус. Но всё было ненастоящим. Настоящими были холодные пальцы, которыми он упирался в примерзнувшую землю, царапины на костяшках, оборванные края рукавов белоснежной рубашки в высохших пятнах улицы.       Всё было таким далёким, настоящее казалось ненастоящим, а выдуманное — реальным, словно сны на яву. Сны имели свойство привлекать к себе намного лучше, чем реальность.       Он был капитаном судна с белоснежными парусами. До этого он был покорителем гор. Горами были внутренние стены каменного забора. А до того… Жан Моро был астрономом, учёным, поваром…       Белоснежные паруса набрали в себя воздуха. Жан — тогда ещё мальчишка, подросток, — вдохнул глубоко-глубоко. И пообещел себе, что никогда не забудет ни этот запах — притворно солоноватый, свежий, холодный, — ни эти «паруса», ни свою мать, ушедшую слишком рано. Выдохнул он пар, маленькое облачко заклубилось и тут же растворилось.       — Юный месье Моро! — служанка вернулась за ним. — Совсем себя не бережете, мон шер.       Он пронёс с собой воспоминания о том дне сквозь года. И когда вдруг обрёл безупречную память… Помнил его и тогда. Теперь более отчётливо.       Служанка засуетилась, требуя его подняться с холодной земли, выплюнуть травинку, одеться потеплее и, вообще, лучше бы ему пойти и переодеться. «Заболеете, дорогой, заболеете». Тогда Жан не знал, что такое любовь. Не знал, что она бывает такой. Что несмотря на то, что мать оставила его навсегда, несмотря на то, что отец никогда не был с ним близок… Его всегда кто-то любил. Заботился, уважал. «Mon cher», «Mon cœur», «Mon âme», «Mon feu». Кто-то всегда любил его, но он всегда был слишком погружен в пучину своего моря, чтобы заметить, чтобы почувствовать.       А потом было слишком поздно.       Ныне живущие были другими. Дело было не только в том, что Моро больше не был частью Франции, — его родной дом не принадлежал ему, его дорогая земля ничего не значила, там больше никого не осталось, — но и в том, что люди, в отличие от него, не замерли во времени. Казалось, он был живым вечность, но в этой вечности… Он, казалось, ступил в смолу, и та потянула его на дно, пока он совсем не увяз. Один вязкий шаг за раз.       С недавних пор он научился винить в этом не себя. Ещё бы. Кто обратил его? Кто заставил служить и подчиняться? Кто убедил, что его место — отныне и на века, — подле таких же, как он сам? Чудовищ, монстров. Бывших людей. Вампиров.       Жан Моро вновь тянул время. Он вырвался из метафорических кандалов, рванул навстречу «белоснежным парусам» и… Всё равно остался заперт в капле смолы. Он тянул, убеждал себя, уходил в книги, в путешествия… И не заметил, как прошли годы. Не люди были от него далеки. Это он был далёк от ныне живущих.       Его замок не был таким же вечным, как он сам. Об этом Жан просто забыл. За ненадобностью. Прежде о подобных мелочах всегда кто-то помнил помимо него. Зачем вампиру удобства и тепло, если его мёртвому телу всё равно? Что каменный пол, что влажная земля, что черепица крыши.       Однажды Жан в свой обычный день прислушался к хрусту веток.       Его взгляд метнулся к зеркалу. Его тёмные-тёмные провалы зрачков с яркими вкраплениями красного напоминали о том, что жажду крови в вампире не убить. Не было ни вздоха, ни закрытых глаз, ни драматической паузы. Он не человек. Всё это было лишь бессмысленным повторением привычек смертных.       Секунда. И он у окна. Скрытый тенью Жан взглянул на девушку. Маленький нежный ангел отодвинул прогнившие доски в сторону ногой. Она потерла руки в перчатках друг об друга и подняла голову. Её взгляд устремился вверх, прямо в окно одной из уцелевших башен. Он не вздрогнул, но странное подозрительное чувство заскребло в затылке.       Как свойственно всем одиноким и якобы всесильным, Жан проигнорировал странное ощущение. ***       Она попала внутрь. Это было несложно, следовало лишь идти по присыпанным следам. Вход был вовсе не через дверь, не через эти великолепные, всё ещё стойкие железные врата. Нет. Обнаружилась крупная дыра в каменной стене, приведшая её сразу в коридор.       Ей сразу подумалось, что этому месту категорически не хватает уюта. Пустынно, разрушенно. И хоть она на самом деле и не ощущала этого, — холодно. Мрачненько. По-настоящему вампирски. Почти этого ожидают юные девушки в современном мире, когда зачитываются романами о благородных вампирах. Готика. Замки. Романтика.       Элисон ступила подошвой кед во что-то стеклянное. Поднялась пыль. Даже не снег. Она вздохнула. ***       Вампиры не кусали друг друга. В этом не было смысла. Они были одинаково мертвы.       Он слушал её дыхание, её шаги, взмахи её ресниц, её сглатывание слюны. И забыл об одной очень важной и на самом деле не маленькой детали. Её сердце не билось. Он понял это позднее. Отсутствие взаимодействия с другими вампирами и минимум взаимодействия с людьми сделали его мягким, наивным. Он потерял хватку, которая позволяла ему выживать столетия.       С тех пор, как Морияма…       Он словно снова стал новобранцем. Неопытным, новообращённым. Настоящим идиотом.       Жан смотрел в рубиновые глаза напротив своих. И хотя прекрасная девушка — ужасное вампирское отродье, как он сам, — была многим ниже него… Вампирская аура позволяла ей быть с ним на одном уровне. И один из обломков камня.       Чудные кудри обрамляли её идеальное модельное лицо. Каменная рука, сжавшая его запястье и прижавшая к стене, не ощущалась. Но вырваться он бы не смог. Ослаб. В замок давно не захаживали любопытные туристы. Он был голоден. Всё его естество требовало утолить жажду, и только самоконтроль и прожитые века помогали забыть об этом. Впасть в меланхолию и забыть о голоде, разве это не так… По-человечески?       Он всё ещё мог бы попытаться выдернуть руку, представиться хозяином этих земель, быть сильным до последнего. Но он прожил так долго.       Иногда вампиры всё же являлись за ним. Одни объявляли войну, желая развлечения, другие были посланниками смерти из клана, который он покинул навсегда. Один раз это было приглашение вступить в новый клан, другой раз это приказ вступить в клан отмщения. Все эти вампиры уходили ни с чем. Жан Моро был штормом, поглощающим тех, кто желает его уничтожить. Несмотря на всю усталость от вечности и свою меланхолию, Жан Моро был номером Три.       И если эта девушка…       — Я — Элисон, — её глаза сверкали, казалось, они были единственным источником света, хотя они оба не нуждались в освещении. Глаза хищника.       И если эта Элисон здесь, чтобы убить его, как прочие посланники бывшего клана…       — И я хочу вытащить тебя из темницы, — ветер, пробравшийся в подземелье, шевельнул её волосы, она моргнула, как живая, и…       То почему бы не попробовать смерть во второй раз? В конце концов, быть к смерти на расстоянии вытянутой руки всегда было частью его… Жизни. И жизни после смерти.       — А ты милый, - … и улыбнулась.       Что?       Повисшая тишина звенела маленькими назойливыми колокольчиками. Он вслушался в её поверхностное дыхание, в отсутствие её сердбиения. И не понимал.       Они говорили на одном языке, — привычный английский, даже не французкий, — и он понимал слова, но не понимал их смысл. Словно странная Элисон говорила совсем не то, о чём думала. Словно в ней было что-то… Неправильное, фальшивое.       — У… Уходи.       Девушка отпустила его запястье, опустила глаза, и с Жана словно спала заторможенность. Она положила ладони на его плечи. Стряхнула пыль. Поправила ворот рубашки. Она всё говорила и говорила, пока приводила его внешний вид в порядок. Она… Не пыталась его убить.       — Я слышала о тебе. Из города. Даже из округи, скорее. Мне было любопытно. Почему ты заперся здесь? Почему не хочешь двигаться дальше? Почему не вернулся домой, мистер Явный-француз? Почему-почему-почему. Я устала гадать. А ещё можешь назвать это странным хобби, но мне нравится знакомиться с одинокими красавчиками.       В воздухе витала сырость. Она говорила искренне. Жан закрыл лицо руками. Словно это могло бы скрыть его в темноте. Что-то всё равно было не так. Может, всё-таки ложь?       — Уходи.       Ты не уйдешь? — вторил незабытый голос из прошлого.       — Я не уйду, милый, — её руки коснулись его волос, её голос не лгал. — Мир изменился.       Было странным так просто поверить нелепым словам едва знакомой девушки. Может, это было её даром. Какое-нибудь убеждение. А может, Жан устал тянуть время. Смола всё ещё окутывала его плотным коконом.       Но Элисон двигалась в золоте смолы с вампирской скоростью.