Под бой курантов

"For it is a sin."

"So be it then," I said.

"I will walk into hell gladly knowing I've held heaven in my hands"

***

      — Что ты делаешь в моей комнате?       Анна невольно жмурится от света лампы и натягивает очки. Часы на прикроватной тумбочке тихо соболезнуют, провожая час сна, который Лэйн бесстыдно отобрала у девушки. Брюнетка медленно садится в кровати, по привычке пытается отползти подальше. Слишком близко, слишком тепло. Слишком манит. Ей хватает криптографа и днём.       За окном всё также валит снег. Впервые за два года Лондон вновь увидел снегопад. Мягкий, спокойный. Не такой, как в Роткове. От такого не хочется прятаться — в нём хочется застыть. Так и тянет выбежать на улицу, закружиться в одиноком вальсе, подставить лицо пушистым снежинкам. Анна в последние дни всё заглядывается в окна, то мечтая о новом, то вспоминая былое. И хочется простого, детского — ворваться к Дмитрию, натянуть на него шапку с дурацкими медвежьими ушами, потащить на улицу, заставить лепить снеговика. На пару минут забыть об апокалипсисе, о заражённых, о расследованиях. Перестать бежать и пройтись пешком, разглядывая мир вокруг чуть дольше, чем секунду; позволить прожить момент. Хоть минутный. Хоть какой-то.       — В чём дело? — уже менее раздражённо переспрашивает Анна, подмечая затянувшееся молчание.       — Через пару часов Новый год, ты знала?       Лэйн присаживается рядом, ставит лампу возле часов. Смотрит прямо в глаза — пронзительно, что по коже бегут мурашки. Анна отводит взгляд, зарывается руками в волосы, пряча за образом сонливости смущение. А перед глазами всё стоит недавний сон: грубые прикосновения, долгожданный шёпот, сладкие поцелуи. Она в то утро проснулась вся в ледяном поту, весь день избегала встреч и лишних разговоров. Да и сейчас становится странно. Она ведь так близко. Такая уютная в этой безразмерной майке и тёплых гетрах, такая привычная в своих странностях. Такая желанная и запретная.       Брюнетка бросает взгляд из-под полуприкрытых ресниц и молча завывает.       — Ты разбудила меня, чтобы напомнить о Новом годе? Серьёзно?       Лэйн молчит пару секунд. Разглядывает спутанные локоны, потрескавшиеся губы. Всматривается в глубокие голубые глаза, в которых, кажется, кроется целое море. Чувства ли тому виной, а может странное наваждение и помешательство, но её так и тянет притронуться, прижаться — прижать — впитать тепло чужого тела. Жаль, что нельзя. А с другой стороны, осталась ли разница? Осталось ли время ждать и терпеть? Кому будут нужны эти сожаления, когда всё замрёт окончательно?       — Что бы ты сделала, если бы никого, кроме нас двоих не осталось?       Анна хмурится, но над ответом всё же задумывается.       — Вообще никого, кроме нас? — следует согласный кивок, а затем недолгая тишина, — Что за пессимизм на ночь глядя? Пересидела за книгой Апокалипсиса или на тебя всегда так праздники действуют?       — Ответь, — твёрдо требует Лэйн, подползая ближе, — Что бы ты сделала, если бы у нас осталось несколько часов до конца?       — Эй, спокойней, — Анна настороженно вытягивает руку, упирается раскрытой ладошкой в плечо. Иллюзия безопасности. Такая бессмысленная, но такая необходимая.       — Что бы ты сделала?       Девушки смотрят друг другу в глаза. Долго, неприлично долго. Молчание звенит в ушах, отдаёт мурашками по коже. Зима за окном завывает громче, бьётся в окно ледяными ветрами. И ситуация кажется до того абсурдной, что брюнетке хочется истерично смеяться. Этот дурацкий мишка на кровати — забрала из одного заброшенного городка ещё год назад — этот полуживой шар со снегом на столе, эта не горящая гирлянда — Донован оторвёт ей голову за лишние траты электричества. Пакеты с подарками в углу. Каждому собрала, никого не обделила.       Даже Лэйн. Нет, не так. Особенно Лэйн. Анна готова плеваться ядом от ненависти к самой себе. Дура, сидела упаковывала свитер, завязывала бант. Ещё и открытку подписала. «Первой подруге в этом прогнившем мире <3». Издевается. Не ясно только, над криптографом или самой собой.       — Наелась бы до отвала и пошла дохнуть под снег. Отвали!       Толчок оказывается таким сильным, что Лэйн едва не слетает с кровати. И Анна даёт слабину — тянется вперёд, не успевает и подумать. В море начинается шторм — зрачки дрожат, искрятся, выдают искреннее волнение. Лэйн довольно улыбается. Потирает ушибленное плечо, приближается вновь. Резко, чтобы точно не успела убежать. Целует невесомо, только чтобы подразнить, а затем берёт за руку и ведёт прочь из комнаты. Не обращает внимания ни на недовольные возгласы за спиной, ни на попытки вырваться. Всё равно никто не услышит.       Всё равно времени жалеть, быть может, и не осталось.       Останавливаются лишь на пару секунд чтобы одеться. Криптограф быстро натягивает куртку на биолога, одевается сама и бежит наружу. В лицо тут же ударяет мороз. Щёки загораются ярким пламенем, глаза заливаются слезами от беспощадного ветра. Снежинки оседают на волосах, остаются белым узором в тёмных локонах. Но на душе, отчего-то, становится тепло.       — Что ты делаешь? — Анна вырывается из хватки, скрещивает руки на груди. Смотрит на девушку сверху вниз, с непониманием и удивлением. По какой-то причине Лэйн сейчас кажется ей более живой, чем обычно. В этих красных щеках и задумчивом взгляде кроется столько настоящего, неподдельного, сколько было не найти с самого появления гостьи. Хочется ударить за это. А ещё сфотографировать, распечатать фотографию и носить в заднем кармане любимых джинс.       — Ты ведь хотела под снег.       — Что происходит? С чего ты такая… активная?       Девушка не отвечает, вновь пропуская вопрос мимо ушей. Поднимает голову, выдыхает облачко пара. Оно кружит вокруг, обволакивает. Баюкает обманным теплом. Почти как биолог. Наверное поэтому Лэйн так любит мороз. Он ведь такой нежный — ластится, красуется, пытается задушить в своих объятиях. Он ведь такой злой — кусает, режет без ножа, забирается куда-то в глубину, что ломаются кости.       В голову приходит незатейливая мелодия. Тун-тан-тан, тун-тан-тан. Почти как вальс. И снежинки подстраиваются под его ритм. Кружатся, складываются в одну цельную картинку.       Раз-два-три, раз-два-три.       Девушка тоже поддаётся соблазну. Вытягивает руки, делает три шага, пауза, затем ещё три. Мир закончился. Застыл ледяными глыбами по всему корпусу, взорвался Новогодним чудом. Осталось лишь танцевать на льду.       — Кажется, мы и вправду остались только вдвоём, — срывается у криптографа, и впервые за долгое время её не тянет вернуться в комнату, забиться в угол и нависнуть над книгой. Ей хочется наслаждаться. Ей хочется сделать всё оставшееся и возможное. Чтобы когда настанет их черёд превратиться в ледяных кукол, на её лице осталась предсмертная, вероятно первая и последняя улыбка за прошедшие несколько месяцев, — Подари мне последний танец. Сделай подарок.       Анна смотрит на протянутую руку как на заражённого. Тело так и тянет податься вперёд, утонуть в чужих объятиях. На губах ещё чувствуется горячий привкус поцелуя. И он так манит повторить, так требует большего. А в голове всё роются сомнения, пускает корни тревога. Что такого должно было произойти, чтобы Лэйн вела себя так?       — Что происходит, Лэйн?       Девушка пропускает напряжение в голосе мимо ушей и, схватив брюнетку за руку, забирает в танец. Густой туман забирается в морской шторм, заставляет забыться, по-настоящему опьянеть. Из головы тут же вылетают все мысли, стоит льду захватить лёд.       Постепенно вальс становится уверенней. Анна поддаётся, принимая правила. Не сопротивляется, не спрашивает, не сверлит взглядом. Только вслушивается в треск под ногами, вглядывается в ночное небо. И вот, девушки уже молча приказывают друг другу, то ведя, то позволяя вести. Музыка становится лишней. А может, она одна и заполняет всё вокруг, то замедляясь, то ускоряясь на волнах ветра. На чёрном полотне постепенно виднеется всё больше и больше звёзд, снежинки становятся крупнее, сливаются в пушистые хлопья. Их отблеск так напоминает звездопад.       Он так похож на свет фонариков на новогодних гирляндах.       — Признайся, ты ведь без ума от меня.       — Что за смелые выводы? — брюнетка самодовольно хмыкает, прижимаясь теснее, — Скорее ты совершенно потеряла от меня голову.       — Тебе так этого хочется?       — Не надумывай лишнего.       Лэйн тянется за ещё одним поцелуем, но губы встречают лишь холодную щёку. Обе тихо смеются, обе знают, что хотели бы большего. Вот только одной терять уже нечего, а вторая ещё не знает об этом.       — И почему мы танцуем под снегом?       — Когда-то это, вроде, было модно, — Анна непонимающе вздёргивает бровь, — Приглашать на танец любимых во время снегопада. Помню когда-то много видео было…       — Воу, притормози! Что за признания, подруга?       — Только попробуй назвать меня так ещё раз, и я свалю тебя в сугроб.       — Смерти моей хочешь? — девушка недовольно хмурится, как бы невзначай наступая партнёрше на ногу, — Болеть у нас считается дурным тоном.       — Что же… — криптограф слегка притормаживает, а затем вытягивает их руки вверх и кружит Анну, — Придётся тебе побыть невоспитанной.       Яркий смех звенит в зимнем саду, отскакивая от снежного покрова. Вечер приобретает совсем новые краски, заполняется искренностью, честностью. Появляется ощущение, что всё в мире в порядке. Не было никаких катаклизмов, не спускались на землю ангелы и демоны. Просто две девушки, просто в Оксфорде; просто танцуют, просто в снегопад. Через пару часов наступит Новый год, они соберутся всей командой в столовой, точно заспанные студенты с копейками на счетах, выпьют до отвала, посмеются над дурацкими подарками, расцелуют друг друга в обе щеки и уйдут спать. А завтра тысячи звонков с поздравлениями, видео от родителей с наряженной ёлкой, подготовка к экзаменам.       И жизнь хороша, и жить хорошо.       Анна смотрит из-под полуприкрытых ресниц, а затем выскальзывает из чужих рук, плавно покачивая бёдрами. Холодно — совсем замёрзла в простенькой куртке поверх пижамы, аж руки дрожат. Но выглядит она при этом беззаботной, почти счастливой. Кружится вокруг — близко, дразнит призрачными прикосновениями — растекается на ветру, щекочет нос терпким ароматом. Длинные волосы струятся по плечам, завлекают внимание морской волной; глубокие глаза становятся совсем тёмными, топят, гипнотизируют.       Лэйн не может оторвать глаз. Эти мягкие изгибы тела, хитрая улыбка, цепкий взгляд. Такая красивая под лунным светом, такая прекрасная. Такая мучительная: ломает кости, превращает их в труху, кипятит кровь, что начинаешь сгорать изнутри.       Ветер играет с подолом, раскачивая его то туда, то обратно, и Анна самодовольно шагает в такт, превращая каждое движение в искусство. Мелодия, которую можно слушать сутками напролёт.       Сладкая боль; желанные муки.       Лэйн облизывает губы, засматриваясь. Интересно, как исказится это прекрасное личико, когда она ей расскажет?       Брюнетка проплывает совсем рядом, задевая коготками ладонь. Криптограф тяжело сглатывает. Руки тянутся к плечам, к шее, к талии. Из груди рвётся желание схватить и не отпускать никогда-никогда — так и застыть, утыкаясь в нежную шею носом, втягивая, впитывая. Забрать себе до последней капли, забить в память последний вздох. А та всё вырывается, ускользает в последнюю секунду. Крутит пушистым хвостом перед носом, но гладить не даётся. Настоящая искусительница; снежная королева собственной персоной. Даже холод, кажется, ей к лицу. Словно такой она и должна быть: сотканной из холодных хлопьев, из завывающих ветров, с ледяным морем в глазах.       — Иди сюда, — требует девушка. Голос хрипит, дурманит разум. А танцовщица лишь улыбается, отходя всё дальше и дальше.       Лэйн недовольно фыркает, дожидается подходящего момента и набрасывается на Анну, сваливаясь вместе с ней в холодный пух. Снежинки с хрустом сминаются под спиной, самые лёгкие поднимаются в воздух и кружат-кружат-кружат, чтобы после упасть на открытую кожу и укусить. Биолог выдыхает пар прямо в лицо напавшей, закатывает глаза. Вырываться не торопится, только впивается коготками в ткань на чужих руках, не то останавливая, не то призывая к действиям. И сердце стучит где-то в горле, вбивая гвозди в крышку гроба.       — Поймала, — шепчет Лэйн и наклоняется, обдавая шею тёплым дыханием. Платит той же монетой — доводит до мурашек, но дальше не заходит.       — Скоро полночь. Надо сходить за остальными.       Анна пытается отвернуться, но девушка поворачивает её к себе и целует. Требовательно, жадно, с бесконечным желанием. Зарывается руками в волосы, прижимает к себе за затылок. Целует так, как никогда бы не посмела.       В первый и последний раз.

***

      Криптограф проснулась прямо на раскрытой книге. Тело неприятно ныло от неудачной позы, на коже едва не остался отпечаток чернил. Часы бойко щёлкают перед лицом: половина одиннадцатого. За окном уже совсем стемнело. Девушка сладко потягивается и осматривает комнату. В камине всё также потрескивают догорающие дрова, в кресле неподалёку всё также сидит генерал. В голове, точно по кусочкам пазла, сливаются воспоминания вечера. Её сильно удивило, когда Дмитрий предложил посидеть с ней. Общая комната, ничего странного в этом не было, но Лэйн чувствовала, что за этим жестом кроется что-то ещё; что мужчина настроен на разговор. Вот только его не последовало ни через час, ни через два.       Ни до сих пор, раз уж генерал даже не заметил, как она уснула. Казалось, за всё это время он и с места сдвинуться не успел: рука всё также лежит на подлокотнике, на лице всё также отражаются огненные вспышки. Лэйн берёт книгу под мышку и идёт к камину. Шаги отскакивают от стен, разрезают затянувшуюся тишину. Мужчина не реагирует ни на них, ни на появившуюся в поле зрения девушку. Кажется, ему вообще всё равно есть она тут или нет. Он замер, заледенел в этом положении на века. И не растопит его уже ни собственное имя, ни мольбы, ни крики агонии.       По пути криптограф встречает ещё десятки таких же несчастных, оставшихся ледышками в пустых коридорах. В глазах, кажется, ещё теплится жизнь, но этого тепла оказывается недостаточно, чтобы кукла вновь ожила. Лэйн пробирается ко всем по очереди, проверяет и Киру, и Ноа, и Анхею с Пилеоном, но никто ей не отвечает. Анну оставляет напоследок, то ли от страха встретиться с мёртвым взглядом, то ли от желания застать её именно такой — беспомощной, замёрзшей. Идеальной навсегда.       В комнату входит на цыпочках, пару секунд стоит в дверях.       Взгляд падает на брюнетку.       Сердце замирает.       Грудь плавно поднимается и опускается, в кромешной тишине слышится размеренное дыхание.       И несётся вперёд.       Живая. Её. Вся её.       А-н-н-а.

***

      Щёки горят от бесконечных пощёчин, пальцы обжигают горячие слёзы, бегущие нескончаемым ручьём из синих глаз. Снег уже забрался в обувь, остался мокрым пятном на одежде. Лэйн терпит все удары, все колкие слова и проклятия. Русский мат бьёт по барабанным перепонкам, складывается в заклинание — вызывает дьявола, не иначе. Терпит и держит, не позволяя вырваться и убежать. Сколько у них осталось? Час? Два? Скоро уже должны пробить куранты. Может, именно в этот момент они и присоединятся к остальным. Замрут, покроются толстым слоем снега. Станут такими же живыми-неживыми. Какова романтика! Умереть в новогоднюю ночь.       Что может быть лучше.       — Отпусти меня! — Анна колотит по чужой груди из последних сил, но в итоге сдаётся. Царапает куртку ногтями, впивается в неё мёртвой хваткой. Делает последние два бессмысленных удара и отворачивается, позволяя холоду укусить лицо, — Ненавижу тебя. Слезь, я хочу к брату.       — Нет.       — Слезь, — сквозь зубы шипит биолог, но криптограф лишь смыкает пальцы вокруг шеи, — Тварь.       — Не лучшее время для комплиментов.       — Сука! Не прикасайся ко мне!       Очередная попытка вырваться разбивается вдребезги. И слёзы катятся дальше, глубже. Топят снег, падают в бездну. Там, наверное, тоже никого не осталось.       — Ничего уже не исправить, Анна, — горячий шёпот отдаётся мурашками на затылке, заставляя сердце стучать по лёгким, — Это конец.       Поцелуи остаются ожогами на ключицах, будоражат разум. Внутри растекается яд от лёгких укусов, смешивается с кипящей злобой.       А затем всё стихает. Стрелки бегут к двенадцати, переходят рубеж. Число на календаре сменяется, и ветер, словно ведомый убегающим временем, торопится следом, подбрасывая белый ковёр обратно в воздух. Из Оксфорда не доносится ни шороха. Нету ни радостных возгласов, ни тихих пожеланий, ни звона колоколов. Только блестит воздух, подсвечиваемый светом расколотой луны.       Новый год пришёл. Но встречать его оказалось некому.       Лэйн подозрительно смолкает, и Анна решается повернуться. Стеклянные глаза смотрят прямо в душу. Кажется, в девушке и не изменилось ничего — всё тот же бесстрастный взгляд, всё то же безразличие. Только непривычно лёгкая улыбка выбивается из общего вида, искажая лицо в совершенно новой, не виданной ранее гримасе. Брюнетка тяжело вздыхает, касаясь ледяной кожи кончиками пальцев. Нависшее тело больше не греет, не стягивает в своих тисках. Больше, кажется, не живёт. И всё равно сейчас девушка выглядит как никогда реально. Анна и не подозревала, что сможет увидеть её такой умиротворённой. Словно с души наконец упал тяжкий груз, тянущий на дно.       В горле становится совсем сухо, ноги перестают слушаться, и биолог понимает — теперь её черёд. Пальцы вычерчивают на чужой шее узоры, оставляют царапины, из которых так и не льётся кровь. Была ли она вообще у Лэйн когда-либо? Была ли эта девушка когда-либо живой? Губы невесомо касаются губ, оставляя привкус горечи и отвращения. По щеке сбегает последняя слеза.       И море обращается в ледник.