без обязательств

      — Тебе больно?       Женя спрашивает тихо, скользя рукой по напряженному плечу. Он видел, как Марка прибило ко льду, провожал его долгим, внимательным взглядом, готовясь к своему выходу на тренировку. Взволнованный даже, боящийся будто, что обыденное, пусть и неприятное падение, могло обернуться чем-то серьёзнее гематомы.       — Нет, — мотает головой резче, чем нужно — чувствует, кажется, как ударяется об черепушку что-то внутри головы, что, видимо, и должно отвечать за рациональность. Нет, на сегодня рациональность закончилась — в тот же момент, когда в те два часа, что есть между тренировкой и обедом, они решили вернуться в отель вместе. — Ты же знаешь, что это не больно.       — Я знаю, что бывает по-разному. А ты храбришься, когда в этом нет никакого смысла, — серьезный голос отбивается от стенок лифта, прерывается, когда раздается звон — двери неторопливо раскрываются на нужном этаже. — К тебе или ко мне?       — Господи, — Марк только вздыхает, до конца не привыкший к тому, что каждая их встреча, заранее выделенная и обговоренная — маленькое безобразие. Большое безобразие. — Ко мне.       Шаги по ковролину не слышно совсем, только отстукивают фоном бестолковые настенные часы, гремят по полу колесики чемоданов. Двери, двери, четыреста четвертый, четыреста седьмой, четыреста девятый. Писк ключ-карты, щелчок заслонки. Даже если кто-то решит вломиться, вытащить Марка отсюда раньше, чем они закончат — не сможет.       Женя, вальяжно скидывая затертые кроссовки, стягивая куртку, сразу же идет к комоду, берет оттуда отельную бутылку воды, вскрывает, отпивая — а всего пару лет назад был параноиком, боящимся лишнего чиха рядом с собой. Громко глотает, сжимая в руке мягкий пластик бутылки, тот трещит, когда он ставит её на место, мятую и полупустую — проступающая грубость в каждом жесте, которую можно не заметить на первый взгляд, и пугает, и интригует. Каждый раз — что-то новое.       — Будем тянуть время или? — спрашивает резко, Марка, зависшего в коридоре, оглядывая с головы до ног. — Дел ещё полно.       — Нет, — выдавливает из себя, чувствуя, как поперек горла встают лишние слова. Те, что он хочет выдать, разложить по полкам и пунктам, разъяснить — но видит, как Женя равнодушно стягивает олимпийку, и начинает спешно повторять, застревая в рукавах.       Чуть не рвет её, раздраженно дергая ткань, слышит треск нитей где-то в швах. Он сам, кажется, трещит уже от усталости, от неразберихи, творящейся вокруг, от того, что Женя смотрит на него выжидающе — пришел ведь сюда с конкретной целью.       Вдох. Они договаривались — договаривались, что без обязательств, мыслей о будущем и скрипящих сахаром обещаний. Чтобы честно и без рисков. Выдох — Марк первым идет вперед, и инстинктивно, привычно тянется к губам. Женя позволяет.       Даже поцелуй, резкий и тесный, выходит натянутым — он двигает губами так, как умеет, следя за каждым следующим действием, как за шагами в дорожке. Руки держит, будто хореограф ставил — одну на талии, плавно проводя от пояса к ребрам, забираясь под край футболки, вторую на шее, чуть сжимая кожу, прижимаясь к губам сильнее.       Чувствует, что тот отвечает, отдается тоже. Жмется в ответ, тянет к себе — заводится. Отходит, шатко и кривовато, оступаясь, падает на край кровати, садясь. Марк плетется следом, не отрываясь от поставленного поцелуя, только вместо того, чтобы сесть рядом, опускается на колени, впечатываясь ими в ковролин резче, чем хотел, с глухим ударом.       Женя охает, замыленным, тяжелым взглядом посматривая сверху — уже покрасневший, с уже растрепавшимися волосами и опасным блеском в глазах. Ноги разводит шире, позволяет устроиться удобнее, и протягивает руку, запуская пальцы в волосы — массируя неспешно, но твердо.       Вдох. Марк льнет щекой к внутренней стороне его бедер, тянется к поясу. Коротко касается губами сквозь ткань штанов, пододвигается ближе, трогая его уже прямо, проводя ладонью по длине — слышит, как Женя втягивает воздух сквозь зубы. Выдох — он всё делает правильно.       Женя сжимает пряди волос между пальцев. Марк отзывается, резче, грубее обхватывает, осыпает короткими поцелуями, куда дотянется. Поднимает глаза коротко, осторожно, надеясь, что тот не смотрит — нет, Женя смотрит, мутно, но с горящим, видным интересом. Смотрит — Марк должен делать то, о чем тот просит этим взглядом, о чем просит, сильнее натягивая волосы, подтягивая ближе.       Марк не хочет.       Он врал всё это время — врал, что боли не чувствовал, врал, что готов прямо сейчас, в короткий перерыв после тренировки, пока все разъезжаются кто куда, вставать на колени. Врал, что «без обязательств» — тот сценарий, что его устраивает, и врал, что ничего не чувствует, кроме простой похоти. Даже сейчас врал, когда целовал — в горле ком, в горле першит, ноги подкашиваются сами собой, стоять тяжело. Потому и свалился на колени сильнее, чем планировал, не рассчитав.       Он не хочет тянуться к резинке его штанов, но тянется — тянется, потому что обещал, потому что затянул себя в череду лживых фраз, выброшенных, чтобы тот не задавал лишних вопросов, не сомневался в нем, не ушел, не услышав того, чего хотел.       Гадко. Тошно, душно и неправильно, вранье в каждом жесте и взгляде, и слабость в руках, которым не поддается шнур на спортивных штанах. Проглатывает первый рваный выдох через силу. Главное, чтобы тот не заметил дешевой игры. Чтобы не бросилось в глаза, как взгляд бегает из одного угла номера в другой, лишь бы не выдать растерянности.       Лишь бы не выдать своего нежелания.       Запускает руку под пояс, трогает уже так, напрямую, чувствуя, как тот напряжен. Он всё делает правильно, он справляется. Больше не даст себе права на ошибку, не даст себе отпустить. Даже если неискренне, если неправильно — лучше так, чем в глухой тишине, что висла между ними месяцами. Не допустит.       Становится жалко. Жалко себя, кусающего губы до крови, жалко Женю, не всматривающегося в его рваные, неказистые попытки сыграть страсть. Становится жалким — да, наверное, никак, кроме как жалким, его сейчас не назвать. Стоящего на коленях, с рукой в чужих трусах, ничего не чувствующего в ответ — у самого и не привстал-то. Главное, чтобы Женя этого не заметил.       Руки совсем перестают слушаться. Какие-то драные, сбивающиеся с ритма движения, попытки добиться реакции, не глядя на лицо Жени, нависающего сверху. Тот, кажется, приподнимается, чтобы избавиться от мешающей одежды — Марк глотает очередной выдох, стоящий поперек горла.       Остается надеяться, что всё это — не ошибка. Что никто никогда не узнает о том, как он выглядит прямо сейчас, и о том, что он чувствует, крепче сжимая кулак. Что никто и никогда не увидит его таким, изо всех сил сдерживающимся. Если даст слабину сейчас, пропустит этот давящий изнутри выдох — его рвет этими выдохами, это мало похоже на дыхание — провалится весь, провалится всё. Вряд ли что-то может быть хуже, чем разрыдаться, стоя перед кем-то на коленях.       — Марк? — голос. Ровный и спокойный. Такой, каким и должен быть. Без доли эмоций. Они здесь, закрывшись на час, и должны обходиться без эмоций.       Кивает вместо ответа, сбивается — подступает, — упирается лбом в его бедро коротко, перебирая счеты в уме. Сейчас, доли секунд — он возьмет себя в руки и продолжит, как обещал.       — Марк? — снова. Настойчивее, с вопросом. Этого не должно быть. Видимо, не справляется — не скрыл, не смог выдержать лицо.       — Сейчас, — отзывается, старается говорить громче, от шепота вытягивая смазанный, не оформившийся в слово стон. Прокашливается. — Сейчас.       Рвет. Этим выдохом рвет.       Врал — так часто и так много, что сам начал верить. Или не начал, но до последнего натягивал улыбку, натягивал себя на канву выстроенной партии. Зачем? Зачем согласился, если мог догадаться, что не вывезет?       Не мог отказаться. Не мог сделать шаг назад. Теперь? Теперь отшагивать некуда — в глазах пелена, гадкая, соленая, которую хочется вычерпать до остатка, но не получается. Если поднимется сейчас, выпрямится, то даст понять, что всё пошло под откос. Что он пошел под откос, и не выдержал тех обещаний, что дал. Опять подвел.       В сотый раз подвел.       — Марк.       Только не голос. Только не по имени. Он всегда сдается, когда слышит собственное имя — и без того каждая мышца сдавлена до спазма, лишь бы все эти выдохи, которыми тошнит, не виднелись дрожью в плечах. Зачем он зовет?       За тем, что Марк должен продолжать, но безвольно утыкается лбом во внутреннюю часть бедра — с мягкой, светлой кожей, нежной до невозможности — и давит в себе тысячу слов об извинениях, просьбах и признаниях во вранье, которыми переполнился до краев.       Ладони на плечах. Женя сползает с кровати, опускаясь на пол рядом, лишая последнего щита — того, за которым Марк прятался, надеясь, что в очередной раз сглотнет.       — Что происходит? — вопрос, бьющий под дых.       Не смог. Не вывез. Что дальше? Дальше — платить за то, как часто отыгрывал не свою роль, путая реплики. Платить тем, что и эти сцены — болезненные, наигранные, но хоть какие-то — придется отдать. Теперь и не притвориться, что всё под контролем. Теперь поздно будет сказать, что эта заминка — случайность, и продолжить беспечно надрачивать, лишь бы Женя в нем, безнадежно жмущемся на любых условиях, не перестал видеть кого-то полезного. Кого-то, кого можно подпустить к себе. Кого-то, кому можно позволить себя касаться.       Трясет. Рвет выдохами. Всё ведь шло гладко.       Женя не отпускает. Руки с плеч не уходят. Тянет к себе, прижимая крепче, давая уткнуться в шею — шепчет что-то, что не получается разобрать. Держаться больше не за что.       Всё-таки разрыдался, стоя перед кем-то на коленях. Позорище.       — Марк, — зачем-то дальше выговаривает его имя. Мягко, знакомо. Так, как тысячу раз до этого. Сам Марк, кажется, на всё готов, лишь бы он говорил его чаще — без насмешки и строгости, равнодушия и дикторской интонации. Лишь бы произносил его имя лично, с этой жмущей сердце нежностью, как раньше.       Всё бы отдал за это.       — Всё хорошо, — Женя продолжает вполголоса, держа руки за спиной, грея ладонями. Прижимая к себе. Есть ли в этом смысл теперь? Какой толк?       — Зачем же ты так? — Женя задает очередной вопрос, на который ответа, даже при всем желании, Марк не нашел бы. Причин нет, но причин до того много, что их не перечислить так запросто. Наверное, главная — то, что он Женю любит до исступления, до той степени, что поцелуи следов на песке понимает. По себе знает, каково это. Что в каждой тени, в каждом взгляде и в каждом отзвуке ищет что-то знакомое — что-то от человека, без которого уже не протянет.       И облажался опять. Снова соврал.       Извиняется. Сыпет этими «прости» — направо, налево, задыхаясь от тошнотворных выдохов, надеясь, что тот услышит среди них слова. Ненавидит извиняться — знает, что изначально не нужно совершать ошибки. Ничего не остается, кроме этих рассыпающихся «прости». Бессмысленных. Не нужных ни Жене, ни самому Марку.       Женя отмахивается — отодвигает от себя, закрывая ладонью рот, жмется лбом ко лбу — не дает продолжать. Не дает говорить. Не отпускает — по-прежнему держит за плечи, по-прежнему обнимает, сидя на полу. Рядом.       — Ты из-за меня плачешь?       Здесь нет правильного ответа. Женя тут не при чем, он — случайный свидетель, оказавшийся в эпицентре. Он уж точно не заставлял того принимать решения, постепенно ведущие в ту точку, где всё, что между ними есть — встречи без обязательств. Не заставлял отказываться от когда-то нажитой близости, не заставлял возвращаться, не заставлял умолять остаться — Марк не умолял вслух, но готов был на это, согласен был ползти за ним по пятам, лишь бы рядом.       Не его это вина. Уж точно не его.       — Тебе больно?       Нет — или всё-таки да, или всё-таки давит между ребер, и гематома, расползшаяся по бедру, простреливает, когда пытается пересесть. И в горле каждое слово колит до того, что хочется зажмуриться. Не больно. Это что-то другое.       — Пожалуйста, ответь. Скажи хоть что-нибудь.       Отвечать страшно. Страшно быть искренним. Отвечать, вываливать страхи, налипшие толстым слоем, собирать в слова мысли, пробивающие голову по ночам, не дающие покоя в каждую свободную минуту. Всё — страшно. Страшно, что от искренности, которую зачем-то будет пытаться выращивать на почве многолетних ошибок, не будет толку.       Говорит. Закусывая губу, собирая себя по остаткам, соскребая с плеча — замечая влажное пятно на чужой футболке со стыдом, и без того не сходящим всё это время. Заговариваясь, запинаясь, теряя буквы в словах — теряя нить, сбиваясь с каждой фразы.       Что не может так. Что ошибся. Что в сотый раз был не прав. Что в сотый раз избежал правды, боясь потерять. Что в сотый раз просчитался, пытаясь понять, как будет лучше для обоих.       Слушает, как Женя молчит. Ненавидит себя с каждой минутой, что высидел на коленях, всё сильнее.       Чувствуя, что покалывает в кончиках пальцев, что в ушах стоит шум ещё не сошедшей истерики, что руки, безвольно сжатые, уже мокрые от пота. Жалкий — снова комом катится выдох.       — Какой же ты идиот. Ты просто придурок, конченный придурок, — Женя зачем-то тянет к себе опять, опять тянет, обхватывая руками, прижимая ещё крепче. Так, что до хруста в плечах, до спертости в груди. — Марк, какой же ты кретин.       Продолжает обнимать, пока тошнота, вязнущая в горле, становится слабее.       — Ну почему у нас всё не может быть нормально?       Женя спрашивает опять что-то, на что у Марка нет ответа. Тот человек, не то место? Тот человек, не то время? Тот человек? Он сказал «у нас» — скомканный выдох выплевывается сам собой, лоб опять обессиленно упирается куда-то в шею. У них и вправду не может быть нормально.       — Сейчас умоешься, подышишь, ладно? Выйдем подышать. Господи, какой же ты идиот, Марк. Просто невыносимый. Пойдем, встанешь? Помочь?       Ноги подкашиваются, в ногах ещё дрожь. Вывернуло всего, до остатка.       — Хочешь, я чай сделаю? Давай я сделаю чай. Я вот этот пробовал, он хороший. Или вниз спустимся, там сок есть. Пройдемся, хорошо? Слышишь?       Слышит.