Бонни и Клайд

And he can see no reasons 'Cause there are no reasons What reason do you need to die? (The Boomtown Rats — "I Don't Like Mondays") В сознание его вернула не рвота и даже не холодные ладони матери — она стучала его по щекам, брезгливо и сильно, и ее короткие ногти, покрытые противным коралловым лаком, царапали кожу. Правая рука от кисти до плеча почему-то страшно болела. В сознание его вернуло промывание желудка. Альберт Мориарти не знал, что это так неприятно и что трубку вводят через нос. Если бы он знал, он выбрал бы другой способ. Никакого больше аспирина и водки. В следующий раз он вышибет себе мозги с помощью отцовского пистолета. Пока ты умираешь, есть время подумать о причинах своего поступка. Конечно, их несколько, никогда не одна. У него было как минимум три: комментарии отца о Брикстонском бунте, настолько мерзкие, что Альберт после семейного ужина три часа тер мочалкой руку, которой передавал отцу хлеб; лицо матери, когда Альберт вызвался провести в Оксфорде кампанию по повышению информирования о ВИЧ — и ее лицо после того, как он признался, что ему не нравятся женщины. Он попросил мать никому об этом не говорить, но на следующее утро Уильям уже скандировал «педик» за завтраком, пока Альберт смотрел в потолок. Собственно, это была третья причина. Трубка двинулась в гортань, а потом в желудок — и тогда-то Альберт понял, что он не умрет. Его сейчас спасут. Когда все закончилось, желудок был настолько пустым, что Альберт почувствовал себя голодающим; вспомнил того ирландского музыканта, который обещал провести самый большой рок-концерт и остановить голод в Эфиопии. Как же его звали? Но Альберт не мог вспомнить имя, он помнил только бесконечные причины своего ухода: лицо родителей во время церковной службы, срывающийся голос сокурсника, который неловко тер шею и говорил, что, вообще-то, ему нравятся женщины, но раз уж такая пьянка… Верьте или нет, они все так говорят, все эти богатые молодые люди, все эти будущие мужья с длинными именами и фамилиями, с титулами и наследством. Они ни за что не признаются, что хотят трахать парней. Они все «вообще-то по женщинам». Они заперлись в ванной на какой-то вечеринке — кто-то вырубился прямо в душевой кабине и громко храпел, — сокурсник расстегнул ширинку и Альберт понял, что сегодня он умрет. Он притворился, что больше не хочет. Даже зачем-то извинился. Сокурсник хмыкнул, оделся и обозвал его. «Я думал, ты по женщинам», — громко сказал Альберт ему вслед. Человек в душевой кабине всхрапнул особенно отчетливо. Водку они принесли с собой, а 50 таблеток аспирина нашлись в шкафчике. Альберт залез к храпящему, толкнул его в плечо. Тот неловко поежился, но сдвинулся с места, и Альберт сел рядом с ним, открыл баночку с аспирином и стал запивать его водкой. Это как шоколадные конфеты — после пятой начинаешь терять им счет. После тридцатой его стошнило прямо на его бедолагу соседа, и тот выругался, проснулся, уставился на него. «Какого хуя, парень?» — сонно спросил он. «Я себя убиваю, — признался Альберт. Он уже понемногу терял сознание. — Спасибо, что подвинулся». «Какого хуя, — уже без интонации сказал сосед. — Эй, парень, эй. Эй. Эй!» Его слова растянулись в долгое «э-э-э-эй», и Альберт по-настоящему пришел в себя только в кабинете семейного врача. Мистер Рочестер, тезка знаменитого литературного героя, был крупным мужчиной с бульдожьим лицом. Он тыкал зажатой в пальцах ручкой «Паркер» в Альберта и задавал один и тот же вопрос. Альберт проследил за движением ручки и посмотрел на свое предплечье. Рука от кисти была обезображена ожогом, который уходил под рукав мятой футболки. Альберт тронул себя за шею — ожог заканчивался между ключицами. Ах, вот оно что. После сороковой таблетки он вышел в гостиную, выгнал целующуюся парочку с дивана, упал на стол, где стоял алкоголь, вылил на себя что-то крепкое и чиркнул спичкой. — Твои сокурсники, — медленно проговорил мистер Рочестер, — видели, как у тебя горела рука. Теперь-то и Альберт вспомнил. Вспомнил запах горелого дорогого твида, из которого был сшит его пиджак. Мистер Рочестер что-то сказал родителям. И поднял телефонную трубку. Отец ничего не ответил, стыдливо прикрывая широкой ладонью лицо. Мать поджала губы и тоже не проронила ни слова. Уильям ждал в «роллс-ройсе», к врачу его не пустили. — Спасибо, — гаркнул мистер Рочестер в трубку, положил ее — его крупное кольцо ударило о пластмассовую поверхность. — За тобой приедут через двадцать минут. В машине Альберт рассеянно листал буклет о больнице имени св. Марии Магдалины. На фотографии больница выглядела так, как режиссеры американского кино представляли себе британскую архитектуру: красивый и старый эдвардианский дом. К св. Марии Магдалине вела липовая аллея, усыпанная камнями, и машина подскакивала на особо крупных из них. Семейный водитель отдал Альберту чемодан и зачем-то сказал: — Мне жаль, мистер Мориарти. — Ничего, — как будто из пустоты ответил Альберт. — Я ведь здесь не очень надолго. Водитель промолчал, кашлянул в руку, затянутую в белую перчатку. Альберт подошел и смахнул с плеча водителя опавший желтый лист. В приемной его встретила высокая молодая женщина с прической в стиле «пчелиный улей». Альберт не удержался от комментария: — Наверное, долго вы ее укладывали. Женщина снисходительно улыбнулась. — Да, прилично. — Больше часа? — Мистер Мориарти, — рядом возник мужчина в белом халате, и Альберт вдруг осознал, что он попал не в детский лагерь. — Пройдемте. В кабинете пахло какими-то сладкими духами, а от врача — каким-то ароматом Гуччи. Альберт мысленно похвалил себя за поддержание всех стереотипов о геях. Интересно, сможет ли он узнать, какую юбку носит женщина с «ульем»? Та поднялась из-за стола, подошла к аккуратной, сделанной из красного дерева картотеке, выдвинула ящик — приятно запахло деревом, — взяла какую-то папку и вернулась за стол. «Валентино», подумал Альберт. Она носит «Валентино». Неплохо они тут зарабатывают на проблемах богатых сумасшедших. — Сразу скажем, мистер Мориарти, — женщина стала что-то писать. — У нас тут не государственная больница. У нас распорядок строже, чем в Итоне. — Мальчиков немного, — как бы в подтверждение ее слов сказал врач. Он так и не сел, стоял рядом с Альбертом, сложив грубые крепкие руки у себя в паху. — Всего тринадцать. Альберт догадался, что он не врач. Он тут на случай, если Альберт вздумает сделать глупость. — Значит, у вас одноместные палаты? Женщина что-то чиркнула, перевернула листок. — Есть и такие. Но вам в одноместную пока нельзя. — Если мне не понравится сосед, я сверну ему шею. Ну а что? Он теперь сумасшедший. Можно немного побаловаться. Женщина перестала писать и уставилась на Альберта темными глазами. — Мистер Мориарти, — медленно сказала она, — тогда мы дадим вам соседа, который с вами справится. К палатам вела большая деревянная лестница с резными перилами. Альберт пару раз стукнул о них своим чемоданом, и человек в белом халате помог ему донести вещи. По дороге Альберт старался обращать внимание на мальчиков. Он видел, кажется, трех, и все они изучали его, как циркового зверя. В одном из них Альберт с ужасом узнал члена королевской семьи. Его фотографии пару лет назад печатали во всех желтых газетах после того, как уличили в непристойном поведении. Вот так двор избавляется от репутационных рисков. Этот мальчик никогда уже отсюда не выйдет. От этой мысли Альберту стало плохо, ноги подкосились, и он повалился назад, но человек в белом халате удержал его за руку. В комнате было светло и прибрано. Альберт сразу узнал свою половину комнаты: вещей нет, кровать не заправлена. Человек в халате оставил его, сказал, что зайдет позже. Замка на двери не было, только ручка без скважины. На окнах красовались решетки, выкрашенные в приятный молочный цвет. Альберт тронул пальцем решетку — и упал в горку чистого постельного белья, вдыхая запах порошка. Он знал, что справится с этим, и плакать о своей печальной судьбе не стоило. Но он также знал, что его семье было бы все равно, умри он тогда на вечеринке. Он здесь в первую очередь потому, что он педик. Мертвый наследник графского рода — это в тысячу раз лучше, чем наследник-гей. Альберт много раз представлял, как вместо высокой благородной британки с кривыми зубами и голубыми глазами приведет в дом своего жениха. Он смотрел свадьбу Дианы и Чарльза и представлял на их месте двух мужчин. Вот почему он здесь. Ожог на руке зачесался, и чтобы не расцарапать кожу, Альберт увел мысли в другое русло — стал осматривать половину своего соседа. От оставленных на небольшом столе вещей пахло дешевыми сигаретами. Альберт подошел к двери, прислушался. Но шагов не было слышно. Его сосед читал «Детей полуночи» Салмана Рушди, и Альберт вдруг ощутил к нему странное уважение. Наверное, постколониальный роман индийского писателя — это не то, что ты ожидаешь увидеть в комнате богатого сумасшедшего. Альберт взял книгу — страницы привычно раскрылись на том месте, на котором сосед недавно остановился. А на форзаце кто-то кривым почерком вывел: «Мама сказала, тебе понравится этот бред. С Д.Р. От Ш.» — Пожалуйста, не трогай мои вещи. Альберт вздрогнул, уронил книгу, как вор, и неловко поднял ее левой рукой, а правую, с ожогом, убрал за спину. — Прошу прощения. Его новый сосед закрыл за собой дверь и окинул Альберта взглядом с ног до головы. Но прежде чем Альберт сумел еще раз извиниться или представиться, тот сказал: — Обед через полчаса. Но вряд ли ты хочешь есть после промывания. В горле что-то встало, и Альберт выдавил: — Я ничего не говорил о промывании. — Да? — спросил сосед, сделал шаг вперед, наклонил голову. Его короткая стрижка натолкнула Альберта на мысль, что ему тоже придется обрезать волосы. — А по-моему, сказал. У тебя рвота. Вот здесь. И он показал на себе, дотронулся до мочки уха. Альберт не принимал душ с того самого вечера в частном доме. Он даже не знал, можно ли ему мыться с таким большим ожогом. Сосед вопросительно вытянул руку, и Альберт отдал ему книгу. — Хороший выбор, — сказал он. Но ответа не было: сосед лег на кровать, устало закинул руки за голову и прикрыл глаза. — Меня зовут Альберт. Если тебе интересно. — Не особо. Альберт хмыкнул, открыл чемодан, стал рассеянно выкладывать свои впопыхах собранные вещи на кровать. Косметичка с зубной щеткой. Рубашки. Нижнее белье. Блок сигарет. При виде коротких шорт его чуть не стошнило, и Альберт раздраженно запихнул их на дно чемодана. Кажется, его сосед не сумасшедший, а просто мудак. — Правил несколько, — сказал сосед. Альберт вздрогнул от неожиданности, полуобернулся. — И каких же? Сосед выставил вперед кулак и стал показывать пальцы, по одному на каждое правило, как будто Альберт был ребенком. — Если я уличу тебя в воровстве, я сломаю тебе руку. Я плохо сплю и не люблю, когда ночью мне кто-то мешает. Я не меняю свои таблетки на твои таблетки и на деньги. Альберт улыбнулся самому себе, задвинул полупустой чемодан под кровать. — Скажем так, — он забрался на свою кровать с ногами, — ты меня не напугал. Я учился в Итоне. А ты нет. Последнее предложение вырвалось само собой, Альберт не очень любил намекать на классовые различия. Но ему почему-то захотелось уколоть этого человека, и Альберт зацепился за легкий акцент. — Прекрасная дедукция, — сосед лениво свесил руку с кровати, покачал ей в воздухе. Сжал кулак. — Будут еще наблюдения? — Да, — Альберт опустил ноги на пол, набрал в грудь воздуха. — Я тоже не буду терпеть воровства. И если ты хоть пальцем меня тронешь, то я не просто сломаю тебе что-то. Я убью тебя. Сосед вопросительно поднял брови, но его взгляд тут же потеплел. Он улыбнулся уголком губ. — Майкрофт, — сказал он. — Если тебе интересно. — Не особо, — Альберт не сдержался, улыбнулся в ответ. И с силой толкнул подушку в жесткую наволочку. Принять душ ему разрешили, но ожог пришлось спрятать в длинный черный рукав. Он выглядел как перчатка-переросток, только без пальцев, и покрывал всю руку до предплечья. Человека в белом халате звали Хиггз, и Хиггз сказал, что завтра доктор Харпер поговорит с Альбертом. А на ночь нужно выпить седативные. Проблемы начались ночью. Заснуть получилось сразу, а поддержать сон не вышло: Альберт качался в какой-то полудреме, ему было безумно холодно. Он пошевелился на кровати впервые за очень долгое время. Почему он боялся лишний раз двинуться? Неужели Майкрофт действительно его напугал? Альберт пересилил себя и перевернулся, скрипнул пружинами кровати, уставился привыкшими к темноте глазами Майкрофту в спину, в его темный затылок, на котором короткие пряди заметно подвивались. Что же с тобой не так, подумал он. Майкрофт говорил совсем не так, как говорил бы сумасшедший. Альберт никогда бы не принял его за пациента психиатрической лечебницы, если бы встретил на улице. Наглость — это все-таки не болезнь. Альберт сжал зубы, опустил босые ноги вниз. Медленно сел, а после рванулся к батарее, стараясь не издавать ни звука. Выкрутил ручку-регулятор до отметки «5» и вернулся в кровать. Он почти сразу понял, что Майкрофт все это время не спал: дыхание у него было сбивчивое. — Выкрути обратно, — сказал он, провел пальцами по вьющимся от тепла волосам. — Иначе я задохнусь. — Мне холодно, — Альберт завернулся в одеяло. — В твоих правилах ничего про холодрыгу не было. — Я верну как было через пять минут. — Пошел ты, — буркнул Альберт, стуча зубами. Это была ошибка: Майкрофт оказался на его кровати так же быстро и незаметно, как вошел в комнату, когда Альберт листал его книгу. Теплая ладонь легла на шею, и Альберт дернулся, впился пальцами Майкрофту в руку. — Я добавлю еще одно правило, — спокойно сказал тот. — Никогда так со мной не говори. — Пошел ты со своими правилами, — Альберт прикрыл глаза. Терять как будто было уже нечего. — Я здесь разве что на неделю. Потерпишь включенную батарею. Майкрофт перекатил на губах какую-то нехорошую ухмылку. Нагнулся поближе — короткие пряди мазнули Альберту по щеке, — сжал руку на шее крепче. — Здесь очень маленькое сообщество, — сказал он Альберту в шею. — Утром я уже знал, что о тебе говорят другие парни. Говорят, твой богатый отец не хочет тебя терпеть, потому что ты любишь сосать члены. Ты не выйдешь отсюда через неделю, Альберт. Ты выйдешь тогда, когда твой отец захочет. Знаешь, что это значит? Альберт сжал губы, в горле предательски защекотало, а в уголках глаз стала собираться влага. — Это значит никогда. Майкрофт сжал его в последний раз — и отпустил, оставил давиться воздухом и беззвучно плакать. — Отключать не буду, — издевательски сказал он, когда вернулся в свою кровать. — Но только сегодня. Альберт сунул кулак себе в рот, чтобы не разрыдаться. Под утро он услышал, как Майкрофт поворочался, снял футболку, положил ее на стул. Следующие пять минут Альберт ощущал на себе чужой взгляд, пока не провалился в какое-то подобие сна. Снились ему уродливые руки, застывшие в бесконечном рукопожатии, как на церемонии выпускников Итона, только вместо поздравлений и наставлений все вокруг говорили, как ворон: «Никогда». Доктор Харпер одевалась старомодно и вычурно. Блузка с рюшами, строгая юбка-карандаш, помада в оттенке бордо. Первое, что сказал ей Альберт, было: — Я хочу другого соседа. — А с этим что не так? — спросила доктор Харпер, но как будто не удивилась. — Я не знаю, что с ним не так, — Альберт мотнул головой. — Но дело не кончится хорошо, если я проведу с ним еще хоть ночь. Не дадите мне другую комнату? Доктор Харпер отпила кофе из небольшой аккуратной чашки, оставила след помады на ней. — «Не кончится хорошо», «не дадите другую комнату?».. Вы разговариваете отрицаниями, Альберт. Это интересно. Вот так Альберт и попался. Он не планировал ни с кем тут говорить, но уже через десять минут он выложил доктору Харпер все, как есть. Что он, возможно, и не хотел умереть. Хотел просто покоя. Что изначально он хотел стреляться, но испугался пули. Что мать не приняла его таким, каким он был, и уже никогда не примет. Что его младший брат — уродливый маленький уебок, который засовывал гравий в рот своему молчаливому однокласснику. И что он ненавидит Майкрофта. — Интересно, — в который раз за встречу произнесла доктор Харпер. — Мистер Холмс — очень спокойный молодой человек. А еще очень умный. Он уже демонстрировал вам это? Ну почему ты тогда сама с ним не живешь, швабра, — хотел сказать Альберт. Но удержал себя в узде. Может, это его шанс. — Я не знаю, умный он или спокойный. Но он точно выглядит нормальным. Доктор Харпер сразу его раскусила: — Я не вправе сообщать вам никаких сведений о других пациентах, мистер Мориарти. А что касается вашей просьбы, то сейчас свободных мест нет. А переезжать в комнату для одного вам еще рано. — Превосходно, — процедил Альберт, откидываясь на мягкое кресло. Доктор Харпер улыбнулась неестественно и немного злорадно: — Рассматривайте встречу с мистером Холмсом как задание. Что вы можете из нее вынести? Как она может вам помочь? Никак, никак, думал Альберт, представляя упрямое лицо Майкрофта, его руку на своей шее, его одержимость правилами. — Он запрещает мне включать батарею, — сказал Альберт. — Говорит, ему жарко. Но мне холодно. — Начните переговоры. Найдите компромисс. — Он сам нашел. Он снял футболку, — Альберт неосознанно сглотнул, и доктор Харпер как будто что-то поняла, подалась вперед: — И что вы почувствовали, когда он это сделал? — Ничего, — глухо, как в вату, ответил Альберт. — Ничего. Доктор Харпер дала ему знать, что их встреча подошла к концу. Дверь кабинета закрылась за спиной, и Альберт съехал по стене вниз, чуть не упал, но какой-то мальчик подбежал к нему, схватил под мышки и поставил прямо. — Харпер-шмарпер тебя замучила? — спросил он. — Есть немного, — Альберт потер глаза тыльной стороной ладони. — Будь с ней аккуратнее, — зашептал мальчик. — Она гипнотизер. Ты ей что-то рассказал? Все, — безнадежно подумал Альберт. Все. Доктор Харпер все это время стучала ложкой по чашке и качала ногой. Он просто не придавал этому значения. — Это еще что, — продолжал мальчик. У него были ярко-рыжие волосы, крупные веснушки и большие передние зубы. — Она выписала Маунтбаттену электрошок, но какой-то идиот забыл надеть ему кляп. — И что?.. — нехотя спросил Альберт. Мальчик пожал плечами: — Бедняга Маунтбаттен откусил себе язык. Поэтому он не разговаривает. Пойдем. Я вас познакомлю. Джерри Маунтбаттен сидел в комнате отдыха и кусал свои ногти. На нем был один видавший виды кроссовок, растянутая футболка и клетчатые брюки. — Безнадежный случай, — со знанием дела заметил рыжий. — А какой случай у тебя? — Альберт сел на диван, но тут же подскочил. Он сел на что-то твердое, это оказалась игрушка в виде утки. Он осторожно переложил ее подальше. — Я клептоман, — с некоей гордостью заметил рыжий. — Семья игнорировала это, пока я не спер золотые ложки из Букингемского дворца. А еще чьи-то трусики и такое огромное черное дилдо. И он показал руками, какое огромное. — Дилдо ты тоже спер из дворца?.. — уточнил Альберт. — Ага. Поэтому я и здесь. Я слишком много знаю. Я Манфред, кстати. А ты Альберт, да? Мы тут уже про тебя слышали. — Манфред, — как бы невзначай начал Альберт, когда мальчиков после утренних лекарств согнали на завтрак, — ты много тут крадешь? — Довольно много, — Манфред жевал и говорил. Еда тут была хорошей. На завтрак подавали бекон, бобы, свежую зелень, овощи и мягкий ароматный хлеб. — Ты крал личные дела? — А, — улыбнулся Манфред. — Хочешь нарыть что-то на соседа? Альберт потыкал помидор вилкой, посмотрел в сторону — и замер. Рядом с прозрачной дверью в столовую доктор Харпер о чем-то говорила с Майкрофтом, вытянув ладонь вперед. Тот, сложив руки на груди, иногда что-то отвечал или кивал. В конце разговора Харпер мягко дотронулась до его плеча. Альберт чуть не подавился. — Он с ней спит? — спросил он у Манфреда. Манфред повернулся назад, перекинув руку через спинку стула. — Да нет, — он вернулся к еде. — Если бы. Он ей помогает. Мутит что-то с налогами. Он в этом вроде как разбирается. Или делает вид, что разбирается. — С налогами? — Оглянись, — Манфред раскинул руки. — Знаешь, сколько стоит каждый наш день здесь? Где-то фунтов 150, а у кого-то и больше. Тут вращаются огромные бабки… Кажется, Альберт понял. Кем бы ни был Майкрофт Холмс, он использовал свой интеллект, чтобы помогать доктору Харпер уплачивать поменьше налогов. Что же, это уже зацепка. — Манфред, — Альберт подвинул к себе тарелку Манфреда, чтобы тот обратил на него внимание. — Я дам тебе что угодно за личное дело Майкрофта Холмса. Тебе нужны деньги? — Деньги в психушке не очень полезны. — Сигареты? — Уже лучше. — У меня хорошие. Американские. Отдам весь блок, если нужно. Манфред вытянул свою испачканную в еде руку вперед, и Альберт с улыбкой ее пожал. После завтрака те, у кого не было процедур, отправлялись по комнатам. Альберт лежал на кровати и читал «Ромео и Джульетту». Это было первое, что он схватил с полки с книгами в читальном зале. Под дверь кто-то просунул конверт и тут же убежал. Судя по жирным следам от еды на конверте, его оставил Манфред. Альберт хмыкнул. А мальчишка-то быстро работает. За дверью послышались шаги, и Альберт со скоростью света затолкал конверт под свой матрас. Майкрофт открыл дверь, сделал недовольную морду. Но все равно прошел внутрь, поставил бумажный стаканчик с водой на стол. Стеклянной посуды в больнице не водилось, все было круглое и пластмассовое, чтобы никто не вскрыл себе вены. Альберт невозмутимо перевернул страницу, пошевелил пальцами на ногах. — Уже не холодно? — Майкрофт это заметил. Альберт ухмыльнулся и закрыл книгу. Видит Бог, не он начал этот разговор. — Видел доктора Харпер сегодня, — издалека завел Альберт. — Красивая женщина. Она твой лечащий врач? Майкрофт как будто растерялся на секунду. Но только на секунду. — Здесь один лечащий врач, — он взял со своей полки «Детей полуночи», лег на кровать. — Значит, ты трахаешь своего лечащего врача? Вопрос разрезал тишину между ними, как нож, и взгляд у Майкрофта остеклянел. Но голос у него остался ровным: — Твоя провокация такая же насквозь фальшивая, как и ты. — Где вы это делаете? В ее кабинете? На столе? Вас кто-то слышал? Или ты затыкал ей рот рукой? — Моя дедукция на сегодня такая, — Майкрофт зевнул. — Ты смотришь очень много порно. — А моя дедукция такая. Ты просто несчастный сукин сын, который от скуки потрахивает первого попавшегося человека с интеллектом выше, чем у ложки. — А хочешь, чтобы потрахивал тебя? Альберт не очень понял, неловко прочистил горло. — Я тоже сегодня видел доктора Харпер, — продолжил Майкрофт. — И она сказала мне нечто интересное. Посоветовала больше при тебе не раздеваться. Так в этом дело, Альберт? Я тебе нравлюсь? Альберт зло цокнул языком и пулей вылетел из комнаты. Ему нужно узнать, что в этом сраном конверте. Иначе эту битву ему не выиграть. В туалетах замков тоже не было, и Альберт защемился в кабинке, иногда издавая очень озабоченные звуки, чтобы никто не посмел к нему заглянуть. Он вытащил содержимое конверта, разложил листы на диспенсере для бумаги, придерживая, чтобы не дать документам упасть в унитаз. Майкрофт старше его на 4 года, ему 23. Альберт примерно так и думал, но почему-то считал, что разница побольше. На фотографии, пришпиленной к личному делу, Майкрофт смотрел куда-то в сторону, как будто был против того, чтобы его снимали. «Диагноз: не определен. Рабочая версия — расстройство личности социопатического характера. Подпись: доктор Э. Харпер». Альберт хмыкнул и снял скрепку, перевернул страницу. Дальше оказалось интереснее, чем диагноз. Полицейский отчет из Большого Лондона. Чем больше Альберт вчитывался в него, тем больше понимал, что такое «диагноз: не определен». У Майкрофта Холмса просто не было никакого диагноза. Доктор Харпер придумала свою версию с потолка. Истинная причина, по которой он находился в больнице Св. Марии Магдалины, — обвинение в убийстве социального работника по имени мистер Парринг. Из сухого отчета стало ясно, что Парринг не хотел давать одобрения для опеки. Родители Холмсов погибли в авиакатастрофе больше года назад, и Майкрофт запросил полную опеку над несовершеннолетним братом. По какой-то причине мистер Парринг, видимо, отказал, и теперь Альберт читал детальное описание его трупа со сломанной шеей. Альберт пробежал глазами краткие сведения о родителях Майкрофта. Он подозревал, что его сосед скромного происхождения — скромнее, чем все мальчики тут, — но не понимал, насколько скромного. Полицейский отчет заканчивался медицинским заключением доктора Харпер о том, что мистер Холмс невменяем, а значит, не может отвечать за свой поступок перед законом. Лучшим решением будет запереть его в больнице. Альберт пальцами загибал уголки бумаги от волнения, а потом расправлял их. Теперь нужно как-то вернуть все это безобразие на место, пока доктор Харпер не заметила пропажу. День сумасшедших проходит неторопливо, течет, как мед сквозь пальцы, оставляет такие же липкие следы. Кто-то выл, глядя в стену, кто-то отщипывал у себя ресницы и брови, а кто-то, как Джерри Маунтбаттен, по пятьсот раз на дню пересматривал запись свадьбы принцессы Дианы. Хиггз принес им дневную дозу. От антидепрессантов сперва приятно кружилась голова, а потом они пробуждали небывалую волю жить. До самого вечера ничто не могло вывести Альберта из себя. Даже Майкрофт Холмс. Джерри жевал свои таблетки, а потом неловко запивал их водой. — Знаешь, Джер, — Альберт вытянулся рядом с Джерри на диване, — я тут только пару дней, а ты уже мой любимчик. Потому что ты не болтливый. Раздался неприятный, хлюпающий звук. Так Джерри Маунтбаттен смеялся. Пусть у него и не было больше языка, зато чувство юмора осталось целым. Доктор Харпер кого-то неуловимо напоминала. Альберт словно уже видел этот немного презрительный взгляд, эту линию челюсти. — Так что? Начали переговоры? — спросила она, приглашая Альберта на кушетку. Он уже решил, что больше ничего ей не скажет. — Не-а. Я не буду с ним ни о чем переговариваться. Он еле удержался, чтобы не добавить: «Пусть его адвокат этим занимается». Конверт с личным делом хрустел под футболкой при каждом движении. — Печально, — покачала головой доктор Харпер. — Мистер Холмс не выказывал никаких негативных эмоций, когда мы с ним говорили о вас. Альберт помолчал, слушая, как тикали напольные часы. — Скорее, он даже немного беспокоится о вас, — доктор Харпер выпила кофе, снова оставила на чашке след, но на этот раз приятного цвета «махогани». Вкус у нее был. — Я знаю его достаточно давно, и мистер Холмс никогда ни о ком не беспокоится. — «Никогда ни о ком»… Доктор Харпер, вы сегодня говорите отрицаниями. Доктор Харпер энергично кивнула, снова что-то записала. Альберт с прошлого раза усвоил, что, когда она пишет, — это плохой знак. Может, ему стоило попросить Манфреда украсть и другое личное дело. — Что вы только что записали? — Что у вас проблемы с доверием, — доктор Харпер расслабленно откинулась в кресле. — Вы не хотите даже допустить, что кто-то о вас беспокоится. — Послушайте, — Альберт постарался сделать взрослый голос. — Мне все равно. Я скоро уеду отсюда и сделаю так, чтобы я и Майкрофт Холмс оказались на разных планетах. — Мистер Мориарти, вам очень повезло оказаться именно в Святой Магдалине. Вы могли бы попасть в заведение поскромнее, где к вам в палату каждые пять минут ломились бы с проверками. Но вы здесь, где получаете лечение — и много свободного времени для того, чтобы побольше о себе узнать. Начните задавать себе вопросы и искать на них ответы. — Например? — Альберт был рад, что сегодня он еще ничего о себе не рассказал. — Например, «я точно все понимаю правильно?», «мои выводы основаны на фактах?»… Или: «это точно неприязнь? Или другая сильная эмоция, которую я принимаю за неприязнь?» — Это точно не неприязнь, — Альберт кивнул. — Это ненависть. Доктор Харпер снова занесла ручку над бумагой, подержала ее так пару секунд — и отложила. — Вы знаете, — Альберт погладил выпуклую текстуру на подлокотниках, — наверное, вы правы. Я поторопился. Можно попросить вас сделать и мне кофе? Я сегодня готов поговорить. Занавеска затрещала у приоткрытого окна, и доктор Харпер встала, чтобы его закрыть. — Хорошо, — она подтянула рукава блузки пониже. — Сейчас. Пока ее не было, Альберт запихал конверт с документами в ее бюро — между буквами «Ф» и «Э». Визиты разрешались почти в любое время. Так как родители фактически содержали всю эту богадельню, отказывать им в удовольствии повидать своих чокнутых отпрысков никто не торопился. Но чаще родственники все-таки звонили. Хиггз приходил в комнату отдыха и сообщал, чья очередь брать телефон. Было только два пациента, которым пока что никто не позвонил. Но все меняется. — Холмс, — сказал Хиггз. — Тебя к телефону. Майкрофт вернул пульт от телевизора несчастному Маунтбаттену, и тот быстро переключил с музыкального канала на светскую хронику. Телефон держали в небольшой заставленной комнате, вместе с какими-то старыми музыкальными инструментами и покрытыми пылью картинами. Альберт сделал вид, что очень увлечен свежим номером журнала NME, а сам краем глаза следил за Хиггзом. Потом потрепал Джерри по голове, встал, сходил в уборную, намочил там руки и вернулся, чтобы соврать Хиггзу: — Там кого-то сильно стошнило. Посмотрите? Хиггз нахмурился, сунул сигарету за ухо и ушел. Альберт воспользовался этим и прилип к стене комнаты с телефоном. Но по болтовне Майкрофта мало что можно было понять: — Да. Нет. Да. Посмотрим. Нет. Если ты еще раз повысишь голос, я кладу трубку. Знаешь что, поговори со столом. Он стукнул трубкой о лакированную столешницу, и Альберт прирос к стене с журналом в руке. Майкрофт вышел таким раздраженным, что, кажется, и не заметил Альберта. Тот свернул журнал в трубочку и проскользнул в комнату. Телефон чуть ли не подпрыгивал от того, что на другом конце провода кто-то кричал. Альберт осторожно приложил трубку к уху: — …и они заставляют меня читать «Отче наш». По десять раз! Я не хочу читать «Отче наш»! Я ведь этот, как его… Атеист! Ты сказал, что ждать недолго! Алло, алло! Судя по голосу, это был какой-то мальчик. — Майкрофта нет, — обозначился Альберт. — Что ему передать? — Чтобы он шел в жопу! — мальчик громко выругался и бросил трубку. Визиты были реже, чем звонки — и визита к себе Альберт ожидал меньше всего. Он случайно, расчесываясь у окна, увидел черный «роллс-ройс», мявшийся у открывающихся тяжелых ворот. Во рту в мгновение стало сухо, и Альберт бросил расческу на кровать. Истерику нельзя было допустить, потому что Майкрофт торчал в комнате и слушал музыку на своем «Волкмене» — альбом группы The Boomtown Rats. Альберт наконец-то вспомнил, как звали того ирландца с планами великого рок-концерта в защиту Эфиопии. Руки затряслись, Альберт стал делать глубокие вдохи и выдохи. Майкрофт вопросительно снял наушники, выглянул в окно. «Роллс-ройс» уже пустили во двор. — Много времени проводишь с Манфредом, — заметил Майкрофт. Остановил кассету, убрал плеер в ящик стола. — У тебя прослеживается нездоровый интерес к моей личной жизни, — голос у Альберта подрагивал. — Поговори об этом с доктором Харпер. — Я просто беспокоюсь. Слышал, что такие, как ты, могут устроить эпидемию, как в Африке. — Как же ты меня затрахал, — Альберт сжал кулаки, но ничего не почувствовал. Тут им очень коротко стригли ногти. — Так ударь меня. Побудь мужчиной. Это звучало настолько заманчиво, что Альберт не стал второй раз думать. Схватил Майкрофта за ворот футболки обезображенной рукой в перчатке-переростке, а второй замахнулся, но не успел ударить — его потянули вниз, на чистый, почти стерильный пол. Майкрофт заломил ему левую руку за спину, но вторую не трогал. Альберт стучал ей по полу и брыкался, чувствуя, как вместе с агрессией из него выходит и ненависть к семье. — Оставь на мне что-нибудь, — ровно сказал Майкрофт в ухо, наваливаясь на него все сильнее. Грудная клетка болела от давления. — Иначе никто не поверит. — Как скажешь, — прошипел Альберт — и дернулся назад, ударил Майкрофта затылком в лоб, перевернулся, вытащил из носка оплавленную и заточенную пластмассовую ложку. Он бы ни за что не остался в одной комнате с убийцей без оружия. Острым концом Альберт задел Майкрофта, полоснул по пальцам, и тот, решив, что этого хватит, снова забрал его в захват, прижав к себе и придушив. Нарочно открыл дверь, крикнул, не особо стараясь звучать убедительно: — Помогите! Хиггз влетел, как напуганная сова, стиснул Альберта поперек груди, пока тот вырывался и кричал: — Мудак! — Заберите его, — Майкрофт вытирал о футболку свои окровавленные пальцы. Подбежала медсестра, и у Альберта заболел бок. Она что-то вколола, отчего перед глазами побежали радужные линии. А потом Альберт уснул. Проснулся он в — о, неужели — комнате с мягкими стенами. Конечно, должна же она тут быть. Руки связали за спиной, и Альберт неловко пошевелил пальцами, чтобы кровь прилила в них. Тут было так спокойно, что ему ненароком подумалось, а не устроить ли что-то еще, чтобы его опять тут заперли. За маленьким окном просматривалась темнота. Это значит, что визит родителей он точно пропустил. В груди сразу стало больше места. Кто-то стукнул в тяжелую металлическую дверь в ритме песни I Don't Like Mondays. Альберт подполз ближе к двери, с громким звуком приложил горячую щеку к прохладной поверхности. — Связали? — спросил Майкрофт с той стороны. — Да. Запястья. — В следующий раз сделай арку из кончиков пальцев. Должно помочь. Альберт неожиданно для себя рассмеялся: — Надо же, какой ты бойскаут. Он съехал вниз вдоль двери, ткнулся в порог макушкой. — Спасибо, — сказал он в пустоту, не особо надеясь, что его слышат. — Мило с твоей стороны. То есть, просто ужасно. В твоем стиле. — Пожалуйста, — и Майкрофт ушел, звук его шагов понемногу стихал. «Не уходи», — хотел сказать — крикнуть — Альберт, но одернул себя, прикрыл глаза. Неприятно, но ни физически, ни морально никого ближе, чем Майкрофт, у него в Святой Магдалине не было. Им нравилась одна и та же литература и одна и та же музыка. Просто они никогда об этом не говорили. А может, Альберта просто забрало от укола, и теперь он бредит. С другой стороны, сколько времени прошло? Три дня? Три года? Время в лечебнице превращалось в неправильную кинопленку — ни конца, ни начала. Ночью с Майкрофтом что-то случилось. Он бил в стенку кулаком. Альберт, которого на ночь все же отпустили из мягкой комнаты, пошевелился на своем месте, выглянул из-под одеяла: — А если я постучу? — Попробуй. — Майкрофт очень растягивал слоги, поэтому получилось что-то вроде «По. Про. Буй». Альберт вздохнул, включил небольшой ночник. Встал, выкрутил батарею до нуля: компромисс они все-таки нашли. Включали тепло на полчаса, чтобы небольшая комната прогрелась до утра, а потом выключали. — Пора, — как-то растерянно сказал Майкрофт. «По-ра». — Что пора, — Альберт бросил взгляд на чужой стол. Там стоял недопитый стакан с водой. И тут он как будто понял. Майкрофт очень плохо спал, поэтому не запивал седативные, а делал вид, что запивал, и копил их — Альберт видел, как он вытаскивал таблетки изо рта перед сном. В этом был практический смысл: если одна таблетка не помогала, можно накопить штук десять, выпить их разом и выспаться всласть. Но уснуть у Майкрофта не получилось. Вместо этого эффект оказался другим. — Святые угодники, — пожаловался Альберт. — Да ты же обдолбанный весь. Заторчал Майкрофт очень круто и основательно, потому что он до утра рассказывал Альберту какие-то истории. — Я как будто снова на музыкальном фестивале, — продолжал он, несмотря на заверения Альберта в том, что никакие подробности его биографии никому не интересны. — Я приехал туда с братом, но девушка угостила меня… кое-чем, и я его потерял. В итоге Пинк Флойд я не послушал, а носился по стадиону и искал брата. — Великолепно, — бурчал Альберт в подушку. — И очень интересно. — Я прошу прощения. Альберт решил, что если игнорировать его, то Майкрофт перестанет рассказывать про фестивали. — Я прошу прощения за нашу первую ночь. За окном прошелестел ветер, и Альберт дотронулся до своей обожженной руки, спрятанной в рукав, в этот раз синего цвета. Каждый день он ходил к врачу: противорубцовое лечение, противовоспалительные нестероиды. — Ничего, — ответил он. — Я не обиделся. К тому же, ты был прав. Ему точно надо поплакать, выпустить это из себя, как гной — либо снова ударить Майкрофта. Но второго почему-то не хотелось. Оставалось первое. Ничего позорного или стыдного в этом нет, но главное — контролировать всхлипы. Конечно, если твой сосед Майкрофт Холмс, никакие мелкие детали скрыть не получится. Кровать жалобно скрипнула под весом двух мужчин, и Альберту впервые стало жарко в этой комнате. — Ты плачешь? — спросил Майкрофт ему в ухо. — Да. Отвали. В ответ Майкрофт вытянул вперед ладонь, сжал и разжал пальцы. Альберт подумал пару секунд, поколебался, но вложил в его ладонь свою, правую. Майкрофт подцепил края перчатки, которые пушились от того, что их плохо обработали. — Ты уже смотрел, что там? — Да, — Альберт втянул носом воздух. — Отвратительное зрелище. — Покажешь? Альберт потянул на себя рукав — он с легким шуршанием съехал с плеча, показывая изуродованную огнем кожу. Майкрофт помог ему стянуть рукав до конца, присмотрелся в темноте: — По-своему красиво. — Только обдолбанный мог это сказать. — Только обдолбанный мог это сделать. — Я не… — голос сорвался, и Альберт прокашлялся. — Я не собирался. Так получилось. — Мне жаль. — Майкрофт отпустил отвратительную руку, ладонь упала на одеяло. Альберт перевернулся в его сторону. Может, это его шанс что-то вытянуть. — У тебя есть девушка? — Кто? — Ты сказал, на фестивале тебя угощала девушка. — А. Была. До одного, — Майкрофт сделал паузу, выбирая подходящее вранье, — случая. Само собой, подумал Альберт. Вряд ли кто-то будет встречаться с убийцей. В больнице был только один мальчик возраста Альберта, Джеймс Уимбли. Другие были младше, а Майкрофт — старше. У Джеймса была девушка, и она приезжала к нему во вторник, кажется. Альберт слышал, как она делала ему минет в туалетной кабинке. Щеки покраснели, и Альберт постарался вернуться к разговору: — Охотно верю. Я прямо вижу очередь из людей, которые хотели бы с тобой встречаться. — Я иногда понятия не имею, что ты подразумеваешь. — Я подразумеваю, — завелся Альберт, — что встречаться с тобой мог бы только сумасшедший или самоубийца. — Забавно, — Майкрофт посмеялся, расслабленно и легко. Таблетки сделали его раскрепощеннее. — Ты как раз под эти критерии подходишь. — Я лучше выброшусь в окно, — Альберту тоже стало легче и как будто веселее. — Ты читал фантастов? Уэллса, Айзека Азимова, Артура Кларка? Вдруг случится так, что я останусь последним парнем на Земле? Тоже будешь нос воротить? Альберт не на шутку задумался над этой печальной перспективой. — Да. Майкрофт снова тихо засмеялся и стал одной рукой брать гаммы на невидимом фортепиано. Наверное, до того, как попасть в больницу, он был музыкантом. До того, как убил человека. — Я не люблю понедельники… — напевал он. — Скажи мне, почему… Давай, Альберт, ты ведь тоже любишь эту песню. Альберт толкнул Майкрофта в плечо, но подпел: — И я не вижу причин, потому что причин нет… У Альберта Мориарти и в самом деле не было причин умирать. Просто причин жить тоже не было. — Можно я возьму твой «Волкмен» утром? — спросил Альберт. — Бери. — Майкрофт подозрительно уютно устраивался на подушке. — Нет. Нет! Иди к себе. Утром будет проверка. — К утру я уйду. Майкрофт сдержал слово: проснулся ближе к семи, что было чудом, учитывая, сколько седативных он заглотил накануне, и перелег на свою кровать. Вместо утренней молитвы он пошел в душ. Голова у него, должно быть, трещала. Альберт тоже проснулся и принялся искать «Волкмен». Нашел, стал выбирать кассету, и одна из них выпала из рук, Альберт неловко толкнул ее ногой под кровать. Что-то грузно торчало прямо под решеткой кровати. Снаружи это нельзя было увидеть из-за постельного белья, а комнату Майкрофт убирал сам. Альберт просунул руку дальше, минуя упавшую кассету. Это была поясная сумка, обвязанная за металлические части кровати. Альберт подполз поближе, сунув голову под кровать. Нащупал замок, потянул молнию. В сумке лежали деньги. Альберт коротким ногтем пролистал толстую пачку — тысячи фунтов, может, больше. — Я просил тебя не трогать мои вещи. Альберт дернулся наверх, больно ударился о кровать. Майкрофт почти силой потянул его, сжав руку на футболке. — Ты сбегаешь, — догадался Альберт, облизывая губы. Сердце стучало почти как в тот день, когда он пытался убить себя. — Ты сбегаешь к брату. Взгляд Майкрофта выражал если не презрение, то подозрение. От его настроения вчера ничего не осталось. — Возьми меня с собой, — проговорил Альберт, и Майкрофт замер с поднятой в воздух рукой. — Я знаю про мистера Парринга, — добавил Альберт, загоняя своего соседа в ловушку. Майкрофт прикрыл глаза, улыбнулся, покачал головой: — Я знал, что твоя дружба с Манфредом не просто так. — Или я расскажу. Расскажу, что ты не больной. Возьми меня с собой. — Вперед, — Майкрофт грубо толкнул его в сторону, сам залез под кровать, быстро отмотал сумку. — Рассказывай, что хочешь. Ты остаешься. Мысли Альберта метались от одного к другому, цеплялись за этот шанс выбраться на свободу. Но Майкрофт не слушал. — Я ухожу не развлекаться. И мне не нужны проблемы с твоим богатым папочкой. Вперед. Иди в полицию и рассказывай, что хочешь. — Возьми меня с собой. — Нет. Альберт в сердцах схватил Майкрофта, зная, что тот не дотронется до его правой руки. Так и случилось. — Убери. — Возьми меня с собой. — Убери, или я сделаю тебе больно. — Возьми меня с собой. Пожалуйста. Я убью себя здесь. По лицу Майкрофта прошла такая тень, что Альберт бросил быстрый взгляд за окно в решетке: он подумал, что рядом сел самолет. Майкрофт страшно кривился, брезгливо щурился. Дотронулся до переносицы, сжал пальцы. — О, Боже. — Да, Майкрофт, подумай о Боге. У тебя есть шанс это предотвратить. Ты хочешь крови еще одного человека на своих руках? — Ты остаешься, — Майкрофт почти выплюнул это, снова толкнул Альберта в сторону. — И если что, мне все равно. Он хлопнул дверью, а Альберт пнул тумбочку, крикнул: — Лжец! Он сел на кровать, потирая ушибленную ноги и повторяя: — Лжец, лжец, лжец. В туалете Альберт сунул голову под воду, вращая кран то с холодной, то с горячей струей. В висках билось и пульсировало раздражение, смешанное со злобой, с болью, с той лопнувшей пустотой, которая появляется, когда ты не можешь в чем-то убедить другого человека. Одно перетекало в другое, превращаясь в острый ком в груди, который жал и предвещал: ты останешься тут один, ты тут умрешь. Он не возьмет тебя с собой. — Мразь, — простонал Альберт, вытирая слезы. — Мразь, какая ты мразь. Ругательства ничего не значили, а просто помогали выразить боль, иначе ему разорвало бы грудь. Альберт вытер руками лицо, опустил голову. Рванулся к диспенсеру для бумажных полотенец у стены, отмотал, кажется, дюймов сто. На диспенсере, всегда белом и чистом, виднелось что-то красное и маленькое. Альберт поднял голову: кто-то выбил круглое маленькое окно и пролез в него, поранившись, оставив кровь. У стены этот кто-то взгромоздил стул на стул — и как Альберт их не заметил, когда влетел сюда? — Кто-то на улице, — Альберт схватил мистера Хиггза за халат. — Кто-то вылез через в окно в туалете. Хиггз сразу оглянулся: посмотрел, кого не было. В комнате для отдыха сидели пять мальчиков из тринадцати — Альберт тоже посчитал. Сам он шестой. Майкрофт, который показался из комнаты с телефоном, — седьмой. — Проверка! — заорал Хиггз. — Выходите из комнат! Из комнат тоже потянулись мальчики — все, кроме Манфреда. Хиггз позвал двух врачей и схватил Альберта за запястье. Манфред проворно влез на крышу, оставляя за собой узкий кровавый след. — Манфред! — кричали ему снизу. Альберт не знал, почему его позвали, и Хиггз, не выпуская его запястья, сказал: — Скажи ему, чтобы вернулся. Альберт проглотил ком в горле и громко, насколько мог, крикнул: — Манфред! Это Альберт. Спускайся! — А, — протянул Манфред, опасно свесившись с края крыши — всей в готической черепице, грязного зеленого цвета старого памятника. — Альберт! Его голос, долетавший с высоты, звучал совсем-совсем тихо. — Манфред, — уже тверже сказал Альберт. — Пожалуйста. — Я знаю, что ты делаешь! — крикнул Манфред. — Забей! Я уже решился. Записку найдете в комнате. — Манфред, — закричал Хиггз, — не дури, ребенок, слезай! — А я и не дурю, мистер Хиггз, — Манфред снова свесился вниз. — Я очень даже не дурю. У меня все путем. Ну, будет путем. — Разве ты не хочешь украсть из дворца еще одно дилдо? — Альберт сделал попытку улыбнуться. Манфред бегал, насколько ему позволяли раны, по крыше туда-сюда, искал что-то глазами. И нашел. — С тобой всегда было весело! — крикнул Манфред вниз. После чего сказал еще что-то, но они не услышали — услышали только звук удара тела о высокий резной забор, сверху украшенный острыми элементами. Альберт дрожал под одеялом. Ему дали успокоительное и целых три таблетки седативного, но к последним он не притронулся. Дверь в комнату мягко открылась, потом закрылась. Альберт зажмурился, но нашел в себе силы повернуться, спросить: — Что там? — Семья приедет завтра, — Майкрофт устало тер глаза. — Заберут его. Была призрачная надежда, что рыжий мальчик Манфред выжил. Но она пропала. Альберт ссыпал три таблетки в ладонь, обвел пальцем их овальную форму прежде, чем выпить все разом. Ночью его с силой трясли за плечо, настолько, что он проснулся даже после таблеток. Майкрофт наклонился к нему и очень четко сказал, прорезая словами слабый сон: — В воскресенье, во время утренней молитвы. Мы не возвращаемся. Мой план рассчитан на одного, так что ты будешь подстраиваться. Не сможешь — это будут твои проблемы. — М-хм, — промычал Альберт, накрываясь одеялом с головой.