Последняя надежда

      4054 год, Россия. Город Санкт-Петербург.       — Я люблю большие члены!       Санеми невольно застыл, сонно уставившись на своего попугая, и в который раз задумался, что же он натворил в прошлой жизни, чтобы каждое утро начиналось именно так. Попугая звали Дьявол, и имя полностью соответствовало его характеру. И, как назло, от него не избавиться! Этот какаду с замашками куртизанки был подарком от лучшего друга, Гию Томиоки, который, видимо, по ошибке решил, что бордель — это зоомагазин, и приобрёл там эту пернатую ошибку природы.       Что тот там забыл — Санеми не спрашивал, хотя вопросов вертелось в голове море. А когда выяснилось, что друг был там ещё и со своей женой, количество этих вопросов достигло критической отметки. В общем, у Шиназугавы был не друг, а настоящий парадокс — никогда не угадаешь, что ему взбредёт в голову.       Санеми медленно провёл рукой по волосам и оглядел свою холостяцкую конуру. Когда-то здесь кипела жизнь: шум, суета и весёлый смех родных наполняли каждый уголок дома. Но время, неумолимо мчащееся вперёд, унесло всё дорогое, оставив после себя лишь гнетущую тишину, изредка нарушаемую криками попугая. Теперь дом служил лишь напоминанием о минувших тёплых днях счастья, о воспоминаниях, которые, подобно теням, отзывались эхом о тех, кого уже нет рядом.       И от этой мысли становилось невыносимо горько — настолько, что хотелось вырвать своё изнывающее сердце и исчезнуть в безвестности. Лишь бы не ощущать эту разъедающую боль от одиночества.       — Люблю большие! Большие! — вновь завопила птица, заставив Санеми сдавленно выругаться.       — Вот тебе еда, замолчи хоть на пять минут! — прорычал он, швырнув в птицу корм.       Дьявол притих, но это был лишь тайм-аут перед его словесной оргией.       — Славная птичка, не правда ли? — послышался безмятежный голос.       Шиназугава осторожно повернул голову к окну. На подоконнике, утопая в золотистом свете рассвета, восседал старик. С важностью философа он вкушал сэндвич и кофе, смакуя каждый кусочек. Его взгляд блуждал где-то вдали, а на губах играла загадочная улыбка.       — Какого… ты снова делаешь у меня дома?! — заорал Санеми. Он же вечный бедолага с нервным тиком, и, по какому-то чуду, один из сильнейших охотников на нечисть.       Старцем с кофейной кружкой оказался никто иной, как Гию Томиока. И, как ни удивительно, они были давними друзьями.       Однако самое важное заключалось не в этом, а в том, что…       Тысячу лет минуло с тех пор, как мир рухнул — звучало странно, но именно в этой суровой реальности вынужден был существовать Санеми. Экологические катастрофы и техногенные сбои навсегда изменили человечество. Всё привычное отступило на задний план, дав дорогу борьбе за выживание. А затем появились они — нелюди. Эти голодные, отвратительные твари смотрели на людей, как на богатый пир. Они сметали всё на своём пути, и ни одно изобретение человечества не могло их остановить. Никто не знал, откуда они появились — словно из ниоткуда, начав сеять хаос. И самое ужасное — эти монстры восстанавливались с пугающей скоростью: лишь мгновение — и оторванные конечности вновь нарастали. Убьёшь одного — он появлялся снова. Они выходили ночью, следуя своему хищному расписанию, и исчезали на рассвете, как дисциплинированные упыри.       Тогда всё привычное окончательно сгинуло под тяжестью нескончаемой борьбы. Но всё же, даже в ту пору, среди непроглядной мглы, забрезжила надежда для уцелевших. После долгого разорения, появились те самые герои, способные размахивать мечами и превращать упырей в фарш. Их с пафосом назвали истребителями нечисти, хотя на деле они больше походили на мясников без инстинкта самосохранения, чем на спасителей.       И вот, после стольких мучительных лет, наступил 4054 год. Люди научились защититься от чудовищ, но за это пришлось расплатиться почти полным исчезновением своего наследия. Когда-то наши предки представляли будущее с летающими автомобилями и сверкающими небоскрёбами, но действительность оказалась намного более мрачной. Вместо прогресса людей встретили руины, грязь и полный упадок. Санеми был одним из тех отчаянных смельчаков, кто каждую ночь покидал пределы города, чтобы снова и снова сражаться с нелюдями. Он рисковал своей жизнью, охраняя сон тех, кто давно утратил надежду на покой.       — Ты вообще слушаешь меня?! — повторно рявкнул Шиназугава.       Томиока, не отрываясь от своего сэндвича, лениво ответил:       — А ты всё такой же сварливый, Санеми. Может, тебе стоит позаимствовать немного спокойствия у своего попугая?       Дьявол, словно уловив «подходящий» момент, издал победоносный визг:       — Люблю большие!       Санеми закатил глаза. День явно начинался не с кофе.       — Разве я не имею права навестить друга хотя бы в последний раз? — протянул Томиока, глядя на Санеми с такой грустью, словно потерял последнюю радость в жизни.       Санеми, едва сдерживая раздражение, с такой силой хлопнул себя по лбу, что, казалось, выбил пару оставшихся извилин.       — Сколько можно устраивать этот цирк?       — Ты ничего не понимаешь…       Это было не в первый раз. Томиока вёл себя так с завидной регулярностью — чаще, чем дышал. Сколько же времени это продолжалось? Десяток лет… или два… а может быть, и все три десятилетия. Кто станет считать такое, будучи бессмертным? Ведь Санеми, несмотря на облик восемнадцатилетнего юноши, давно уже разменял сотню. Как бы то ни было, Гию сводил его с ума уже очень давно — это был неоспоримый факт.       — Только не начинай мне втирать, что опять собрался помирать! — взорвался Санеми. — Это что, у всех вас, старпёров, деменция и вечная хандра — обязательная опция в наборе, что ли?       — Я скучаю по моей Шинобу… — с трагическим вздохом простонал Томиока, игнорируя его слова.       Гию смахнул с щеки воображаемую слезу, напустив на себя вид страдальца. Шиназугава лишь тяжело вздохнул и направился к плите, чтобы приготовить себе что-то вроде кофе — чёрную жижу, которую он варил только ради утренней стимуляции.       — Томиока, ты видел её вчера. Целый день даже не прошёл.       Но Гию уже понесло.       — Целый день! — запричитал он, запрокидывая голову.       Санеми скривился и, подперев рукой подбородок, произнёс:       — Ты всегда начинаешь ныть, как только Кочо уходит. Или, точнее, Томиока. Впрочем, неважно. Серьёзно, прекрати. Твои «страдания» уже давно перешли границы приличия.       Но Гию, казалось, не слышал. Он продолжал бормотать что-то о своей Шинобу. И именно в этот момент всё стало ещё хуже. Дьявол, только что насытившийся, перелетел на плечо Томиоки и, повернув свою, голову, громко выкрикнул:       — Люблю большие члены!       Томиока и попугай завыли в унисон.       Санеми раздражённо закрыл глаза, пытаясь отвлечься от этого хаоса. С тех пор как Гию нашёл свою родственную душу, его поведение изменилось до неузнаваемости. Он постоянно утопал в бесконечной сентиментальности, мучился странными тревогами и… неожиданно начал быстро стареть.       Стареть… В этом мире, по какому-то нелепому правилу, все переставали стареть после восемнадцати лет, пока не встречали свою судьбу. Удачливым это удавалось быстро — они находили своего человека так же легко, как забываешь зонтик дома в дождь. А были такие, как Гию, которому пришлось искать её десятилетиями, словно иголку в бескрайнем стоге сена.       Санеми когда-то тоже верил, что ему повезёт. Может, и не так быстро, но всё же. Что судьба найдёт его, как солнечный луч после грозы. Но годы бежали, превращаясь в одно сплошное размытое полотно воспоминаний, а он всё оставался один. Все его близкие уже давно поженились, состарились и умерли, многие — со счастливыми улыбками на лицах.       А он остался. Один.       Будто был чужим в этом мире, который с каждым днём становился всё меньше похож на дом.       Санеми часто размышлял о своей судьбе, проклиная то, что другие считали даром. Вечная молодость и долгие годы не приносили ему радости. Для большинства людей это было благословением, но для него — тяжким бременем. Он видел, как время отбирало у него всё, что было ему дорого, оставляя лишь пустоту и боль в груди. Дни текли один за другим, лишённые нового смысла. Мысли о том, что где-то существовала родственная душа, способная даровать покой, стали его единственной надеждой. Но почему она не появлялась? Возможно, он искал не там? Или судьба просто издевалась над ним, превращая ожидание в бесконечную пытку?       Несмотря на свою вечную молодость, Санеми чувствовал, как его сердце устало. Он хотел простых вещей: быть любимым, провести свои последние годы в окружении тех, кто был бы ему дорог, — спокойно, естественно, в тепле и тишине. Но вместо этого Шиназугава вынужден был бродить по этому миру в одиночестве. Иногда он думал: а вдруг его родственная душа ещё не родилась? Эта мысль приходила к нему в самые тёмные минуты отчаяния, когда одиночество становилось особенно невыносимым. В такие дни надежда угасала, оставляя место сомнениям. Что, если он был обречён быть один навсегда? Что, если никакой судьбы для него просто не существовало?       И всё же он не отступал, несмотря на то, как тяжело это давалось.       — Как же всё бесит, — пробормотал Санеми, погружённый в приготовление кофе.       Эти слова сорвались с его губ, словно сами собой, став очередной попыткой выплеснуть накопившееся раздражение. Санеми осознавал, что ему нужно продолжать жить дальше, даже если порой казалось, что легче сдаться. Ведь однажды настанет тот самый день, когда он обретёт своё счастье… За все эти годы ему так и не удалось полюбить и быть любимым, но, возможно, шанс всё ещё оставался?       Санеми стоял у плиты, наблюдая, как тонкая струйка пара лениво поднималась из турки. Через открытое окно доносился шелест листвы и щебетание птиц. Лёгкий ветер приносил с собой привычные звуки улицы: отдалённые голоса, лай собак, шум шагов. Всё это сливалось в непонятную кашу, не вызывая никаких эмоций. Это был очередной день, ничем не отличающийся от сотен предыдущих. Аромат свежесваренного кофе наполнил кухню, окутывая её тёплыми нотами обжаренных зёрен. Санеми убрал турку с огня, налил себе кофе и сделал первый глоток. Горечь напитка была приятно привычной и даже утешительной.       Погружённый в свои мысли, Шиназугава не воспринимал ничего вокруг — ни голосов, ни криков попугая, ни привычного шума окружающего мира за окном. Он настолько ушёл в себя, что не заметил, как ветер вдруг утих, а природа застыла в настораживающей тишине. И в этот миг, сквозь шум листвы, едва уловимым шёпотом, донеслось: «Прости меня…»       Но Санеми этого не услышал. Его внимание было приковано к турке с кофе, а жизнь вокруг казалась всё такой же привычной и незначительной. Тогда он ещё не подозревал, что этот день станет началом перемен, которые перевернут всё, что казалось ему неизменным. И самое значимое ожидало его впереди…