Back Down/Возвращение вниз

Если бы кто-нибудь в Пилтовере узнал, куда направился Виктор, одними вопросами дело бы не ограничилось. Напряжение и без того достигло предела, а участившиеся нападения, контрольно-пропускные пункты и всё сильнее сжимающийся кулак верхнего города только усугубляли ситуацию. Его визит неизбежно повлёк бы за собой расследования и обвинения. Но это осознанный риск. Его тело угасает с каждым ударом часов. Единственный человек, способный ему помочь, не отличался добродетелью. Об этом знают как жители Зауна, так и Пилтовера. Кем же это делало самого Виктора?

***

Он дрожит на операционном столе, пробирающий до костей холод древнего, покрытого грязью металла проникает сквозь одежду, заставляя зубы ныть, а суставы кричать от боли. Его дыхание прерывается, когда игла входит в руку, и ярко-фиолетовая сыворотка просачивается в вены. — Это временно стабилизирует ваше состояние, — хрипло произносит доктор. Его взгляд одновременно пронзителен и отстранён. Он ничем не отличается от Рио — просто эксперимент, отклонение, поддерживаемое в живых лишь из любопытства. Теперь Виктор это понимает. Ему всё равно.

***

Виктор приходит трижды в неделю. Они обсуждают свои теории, борются с его угасанием коктейлем экспериментальных соединений, о природе которых Виктор старается не задумываться. И это работает. Доктор знал о болезнях Подземного города больше, чем кто-либо другой, но что важнее — он просто игнорировал риск, ценя результат превыше всего. Человек, которого не сдерживали общественные ограничения, обладающий ресурсами и умением извлекать знания из запретного. Виктор не глупец. Он не должен был удивляться их сотрудничеству. Все нити под горизонтом вели к нему. — Здравствуй, Виктор. Его голос низкий и хриплый как шорох существ, шныряющих во тьме. Лаборатория доктора подобна пещере. Человек стоит в одном из нескольких дверных проёмов. Но его присутствие словно пригвождает Виктора к месту. Будто он смотрит на него в конце длинного коридора без выхода. — Что же привело одного из лучших умов Пилтовера в Подземный город? Его глаза скользят по Виктору, бледно-голубые и багровые, мерцающие во мраке. Виктор морщится, вытаскивая иглу из руки, прижимает каплю крови, выступившую на покрытой синяками коже. — Вообще-то, я уже собирался уходить. Виктор бросает взгляд на доктора. Тот — лишь тень в свете капсулы Рио, неподвижный и отвернувшийся, погруженный в свой собственный мир. — Какая глупость, — его шаги эхом отдаются в пространстве, резонируя с грохочущим в ушах Виктора сердцебиением. — Какой же я буду хозяин, если не проведу для тебя грандиозную экскурсию? Даже в лучшие времена Виктор не боец. Полумёртвый и в самом сердце преисподней Зауна, он — ничто. Так близко к смерти, ещё ближе, тревога подобна очередному болезненному коктейлю. Имеет ли значение, как это произойдёт? Что ему терять? Он хочет, чтобы всё закончилось. Он хочет жить. Виктор заставляет себя выпрямиться. Силко протягивает ему костыль. — Начнём?

***

Двое громил следуют за ними по пятам. Люди расступаются перед их процессией — безмолвно, непроизвольно, естественно, как отступающие волны. Его владения вызывающе роскошны и подобны лабиринту. Здесь нет ничего общего с безупречными сводчатыми залами или богатым, залитым светом декором, окружавшим его в Пилтовере. Это воплощение мечты элиты Зауна — парадоксальная, но манящая сказка, точь-в-точь как истории, слышанные им в детстве. Сила может крыться в мощи, знаниях, богатстве. Но могущество Силко таится где-то в другом месте — во тьме, в чем-то пугающем. Было еще на что посмотреть, но как раз когда его походка замедлилась, а на лбу выступили капли пота, Силко провел его в комнату. Внутри пульсация музыки и гомон посетителей снизу едва различимы. Единственный свет льется через большое окно с коваными узорами, окрашивая медные инструменты и бархатные шторы в призрачно-зеленые тона. Не парадная комната — обжитая, с следами повседневного использования. Кабинет Силко. Он жестом предлагает Виктору сесть. Виктор садится. Откинувшись в высоком мягком кресле за своим столом, облаченный в черное с красным и золотой вышивкой, Силко в точности соответствует слухам о короле преступного мира. Виктор устал. Устал быть больным, устал от того, что им манипулируют, устал бояться. Вода отступила, песок обнажился и опустел, ожидая, когда громадная волна поглотит его целиком. — Вы собираетесь меня убить? — Убить тебя? — легко переспрашивает Силко. — И зачем бы мне это делать? Виктор хмурится сильнее. — Я видел склады, ваш штаб, ваших людей. Ключевые точки организации. Что еще помешает мне вернуться в Пилтовер и раскрыть эту информацию? — О, много чего. Тебе придется объяснить, зачем ты здесь оказался и как умудрился уйти живым. Пойдут разговоры. Силко достает сигару из портсигара в нагрудном кармане, привычным движением обрезает кончик, после чего продолжает: — Смени одежду и повысь положение, но житель нижнего города останется жителем нижнего города, сколько бы он ни жертвовал. — Силко прикуривает сигару. Тлеющий огонек соответствует цвету его глаза. — Твой прогрессивный друг не знает об этих маленьких визитах, не так ли? Виктор молчит. Не может говорить, в ушах звенят слова Джейса, когда тот отвернулся. Отказ, не одобрение. Делай то, что должен. — Похоже, я задел больное место, — дым сигары пахнет сладко и терпко, как жженая патока и горящие листья. — Вся работа, и никакого признания. Он восходит к вершинам, пока ты чахнешь в его тени. — Все не так, — бормочет Виктор, до белизны костяшек сжимая подлокотники. — Скажи мне. Кого запомнят за хекстек? За врата, что произвели революцию наверху? Сильные мира сего пишут историю. Твое имя станет сноской в учебниках. Его же — будет в их заголовках. Острая боль пронзает грудь, когда он слышит те же слова, что настойчиво шепчут ему голоса в голове, становясь все громче. Он знает, что они неправы. Назойливые, лживые. Он не хочет того, что есть у Джейса. Он… он просто хочет сделать мир лучше. Тогда почему это так больно? — Я понимаю, каково это — карабкаться наверх, обжигаться и выползать из грязи и нечистот. Быть преданным, забытым теми, кого считал семьей. Ведь именно поэтому ты здесь, не так ли? Виктор застывает, ошеломленный. — Какая бы простолюдинская хворь тебя ни мучила, она недостаточно важна для них, чтобы чем-то жертвовать. Они не готовы идти на необходимый риск. Взгляд Силко впивается в него, словно внезапный луч прожектора, выхвативший из тьмы затаившееся существо. — Но мы — готовы. Еще одна струйка дыма. Силко встает и всматривается в окно, его лицо непроницаемо. — Они забрали у тебя всё и ничего не дали взамен, — чеканит он каждое слово. — Помни, откуда ты родом. Свои истинные цели. Кому ты принадлежишь. Каждый его шаг отдается выразительным стуком начищенных ботинок о плитку. В контражуре окна он кажется человеком-тенью с единственным пристально глядящим глазом. Виктор тянется к своему костылю. Силко хватает его за запястье. — Я бы не бросил тебя. Глаза Виктора словно сжимаются в глазницах. Хватка Силко крепкая, жар проникает до самых костей. Его большой палец едва заметно скользит по пульсирующей венке. Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то касался его обнаженной кожи. — Я могу дать то, в чем отказывают верхние. Заун — это больше, чем всё это, больше, чем человек, дергающий за ниточки. Виктор — больше, чем это. — Позволь мне доказать это тебе. Но воды поднимаются, теплые и шепчущие, глаза тяжелеют, как и сердце, когда он соскальзывает под волны. Силко низко склоняется. Его губы на костяшках Виктора шершавые и сухие. Когда он поднимает его из кресла, Виктор позволяет ему это сделать.

***

Его костыль лежит забытой на полу. Стол под ним крепкий, благословенно выдерживающий вес его ног. Пальцы судорожно впиваются в край столешницы, не в силах оставаться неподвижными. Раненое животное с хищником за спиной, но он не бежит. Не отступает к доктору без возмездия, без той нежной клятвы, что Силко прошептал ему на ухо. Губы медленно, уверенно спускаются поцелуями вдоль позвоночника. Виктор подавляет жалкий всхлип. Шорох ткани, приподнятые бедра, прохлада, обнажение. Он прячет лицо в сгибе локтя, ненавидя острый трепет от одобрительного цоканья Силко. — Мы так похожи, ты и я, — его палец невесомо скользит между бедер, вдоль складок, касаясь уже набухающей плоти. Силко проводит большим пальцем единожды, и Виктор не может сдержать стон — высокий, приглушенный всхлип, звенящий в ушах. — Такой чувствительный. Прелестно. Силко так близко, его ноги между ног Виктора, одетые бедра прижимаются к обнаженным, пригвожденным, выставленным напоказ. Он кладет ладонь на поясницу Виктора. Тихий щелчок эхом отдается в тишине. Когда Силко снова касается его, пальцы уже скользкие. Инстинктивно Виктор подается навстречу прикосновению, не находя опоры. — Ах-х. Я же сказал, что позабочусь о тебе. Он водит пальцами медленными, мягкими кругами, раз за разом задевая его плоть, гипнотически, ошеломляюще. Он не боится Силко, и одна эта мысль пугает; он боится, что тот остановится, раскроет обман, выставит его из кабинета растрепанным и неудовлетворенным, хромающим обратно наверх к очередной бессонной, бесплодной ночи. Больше давления, быстрее, Силко склоняется над ним, шепчет в затылок. — Не нужно думать сейчас. Просто чувствуй, — слова хриплые, спокойные, смертельно серьезные. Что-то ломается внутри Виктора, становится безвольным, размытым и головокружительным. Виктор чувствует, как разгорается, пульсирует к жизни, болезненная усталость покрывается жаром. Прикосновения Силко скользкие, непрерывные и внимательные, этот человек считывает каждый рывок, каждый вздох, каким-то невозможным образом зная, как разобрать его на части. Когда в последний раз кто-то касался его так, когда в последний раз кто-то хотел этого, когда в последний раз это не было его собственной торопливой, механической возней, пока он тосковал по недостижимым рукам и сердцу, которые никогда не будут его? — Вот так. Хороший мальчик. Удовольствие накатывает волнами, одна за другой, перекрывая друг друга, нарастая, вздымаясь. Силко всё такой же терпеливый, ускоряющийся едва заметно, словно смакует каждое мгновение, будто наслаждается не меньше самого Виктора. Вторая рука присоединяется к первой, скользя между его ног, нежно надавливая на вход, сгибая пальцы, лаская его. Виктор прикусывает язык до металлического привкуса, глухо стонет в столешницу, сдавленно и громко. Его бедра дергаются вперед, но некуда деться, он словно парализован, беспомощно содрогается на месте, когда оргазм накрывает его с такой силой, что перед глазами темнеет, пульсация внутри опустошает, а болезненные стоны рвутся из горла помимо воли. Он не может перестать дрожать, мышцы сводит и сжимает изнутри, все еще ловя отголоски удовольствия, и Силко дает ему это, водя пальцами, ставшими легкими как перышко, обводя созданный им беспорядок, не оставляя ни единого места неизведанным. Он целует влажные от пота волосы Виктора. — Я тебя переверну. Мир качается, сознание затуманено, все зыбко. Предплечье, прикрывающее глаза — единственная защита Виктора, нижняя губа грозит лопнуть под напором зубов. Неприятное напряжение в ногах ослабевает, когда их осторожно укладывают на плечи Силко, бережно, словно он может разбиться. Первое прикосновение языка Силко заставляет его так сильно вздрогнуть, что все тело дергается. Руки тисками сжимают его бедра, фиксируя, стабилизируя. Еще одна влажная горячая ласка вдоль напряженной плоти, довольное мурлыканье Силко вибрирует в нем, сквозь него. Глаза плотно зажмурены, челюсти стиснуты так, что зубы скрипят. Хоть и недавно опустошенный, Виктор все равно выгибается навстречу рту Силко, дрожа, изнывая, желая. Давление ниже, исследующее, никогда не проникающее внутрь полностью, но стимулирующее что-то глубоко внутри мелькающими прикосновениями пальцев. Виктор не может смотреть. Это зрелище сломает его, но вспышки света и цвета, взрывающиеся в темноте, еще хуже — они питают собственные фрагменты, искры желания и наваждения. Не этот мужчина между его ног, а кто-то более знакомый. Ночь за ночью, год за годом, разделенные улыбки, тайные взгляды. Дела, болезнь. Его силуэт, очерченный золотом и светом, когда он поднимался по ступеням, оставляя Виктора позади. Средний и указательный пальцы раскрывают его, одобрительное мурлыканье впечатывается в кожу, в кости. Скольжение языка сменяется губами, тугими, всасывающими, шелковистым жаром. Рука Виктора молниеносно опускается вниз, зарывается в эти безупречно уложенные волосы, держась, цепляясь, дрожа. Силко смотрит вверх вдоль его тела из-под опущенных ресниц, не моргая. Он двигает головой, ухмыляется, когда Виктор толкается в его рот — слабые, вялые движения — это все, на что он способен в шуме изнуряющего удовольствия. Когда Силко с влажным звуком отстраняется и целует бедро Виктора, его губы в беспорядке от влаги, порочные и гордые. Могущественные. — Вот так, Виктор. Бери то, что хочешь. А я-то думал, что наверху тебе все зубы спилили. Силко касается его складок, блестящих от слюны и смазки, наблюдает, как растягиваются и рвутся прозрачные нити. Горло Виктора пересохло, саднит от сдерживаемых стонов, каждый нерв оголен, каждое прикосновение как электрический разряд, каждое слово похвалы звучит молитвой. — Давай же. Используй меня, — говорит Силко, угрожает, слова призрачным дыханием скользят по дрожащей плоти. Виктор ненавидит его, эта мысль яростная, громоподобная. Он грубо вжимает Силко в свою промежность, эгоистично и яростно, словно прорвало плотину, кусок за куском, пока она не рушится окончательно, и Силко глотает его целиком, с растянутыми губами на его клиторе, поглощая все, что Виктор ему дает, впивающийся ногтями в кожу его головы. Это причиняет еще больше боли, чем в прошлый раз — разрывающий оргазм, молнией пронзающий живот, сотрясающий, карающий с головы до пят, тело ноет, напрягается, жаждет, нуждается. И даже тогда Силко не сопротивляется, встречает каждый толчок, тянется к телу Виктора, когда тот обессиленно падает на стол. Виктор рыдает от этого — слишком много, слишком быстро, острое как нож удовольствие. Руки ласково скользят по его бедрам, по животу, забираются под рубашку, теплые, успокаивающие своей тяжестью. Хороший мальчик. Выпусти все наружу, вот так, правильно. Я держу тебя. Я с тобой. И только когда Виктор может снова дышать, думать, чувствовать пальцы на руках и ногах, понимать слова, окрашивающие воздух, губы Силко вновь опускаются, утягивая его рассудок обратно в пучину.

***

Ему так тепло, теплее, чем он чувствовал себя уже очень давно. Солнечный свет, проникающий сквозь шторы, согревает до самых костей, и он нежится в этом тепле, пусть лишь несколько мгновений. Но затем до Виктора доходит — там, где он находится, солнечного света быть не должно. — Ты очнулся. В голосе слишком много облегчения, он слишком знакомый. Рука на плече — тяжелая, душная. Виктор осматривается, растерянный, как сова при дневном свете. — Ты снова потерял сознание. — Я… правда? — Скай сказала, что кто-то тебя привёз. Она не успела узнать, кто именно. Его тело мгновенно сводит судорогой, бросает то в жар, то в холод. Незнакомая боль паутиной расползается от ног, между ними, глубокая, интимная боль заставляет щёки пылать. Джейс внезапно прикасается к его лбу — это как удар током. Виктор закрывает глаза. — У тебя жар. Может, вызвать врача? Жажда убийства, разноцветный взгляд, наблюдающий, вечно поглощающий, пожирающий его заживо. — Нет, всё в порядке. Просто… — Виктор сглатывает. Мне просто нужно отдохнуть. — Не беспокойся. Мы со Скай присмотрим за лабораторией, пока тебе не станет лучше. Береги себя, хорошо? Его прикосновение исчезает. Джейс отворачивается. Ему нужно уйти. У него столько обязанностей. Он не пытается причинить боль. Откуда ему знать, что это ранит? Виктор и не хотел, чтобы он знал. И всё же внутри нарастает горечь, боль и отвращение, разбрызгиваясь, словно кровь. Дверь закрывается с решительным щелчком. Виктор закрывает глаза и молит об забвении.