mea maxima culpa

— Я хочу рассказать одну историю, которая тебе понравится, но взамен я попрошу того же. — Уилл вглядывается в карамельные глаза Ганнибала, который покорно кивает и осторожно берёт его правую руку, чтобы перебинтовать костяшки. — Расскажешь мне о своём первом убийстве? — Кровь стремительно растекается, поглощая карамель и Лектер тяжело сглатывает.  — Только после тебя. 

***

Уилл никогда особо не привязывался к прошлому, не имея якорей в виде близких друзей, хороших отношений в семье или душевных подъёмов. Однако полгода в Слайделле кровавой печатью пометили одновременно прошлое, настоящее и будущее. Тогда они с отцом задержались в городе дольше, чем изначально ожидалось, и с наступлением осени Уиллу пришлось вновь заново начинать школьную жизнь. Школа была похожа на все остальные провинциальные учебные заведения: после уроков, а то и во время них, старшеклассники курили травку, дети помладше бегали по жухлому газону с мячом, на ступенях лестниц были сколы, а стены внахлёст покрашены краской разных оттенков. За годы переездов Грэм младший научился правильной стратегии «новенького». Он сходу считывал иерархию, царившую в коллективе и занимал наиболее безопасную нишу. Зачастую достаточно было отвечать, когда с тобой разговаривают, посмеяться над чужими шутками, даже если они идиотские, и пару раз дать списать. Опыт ранних лет, когда Уилл буквально символизировал собой табличку «поиздевайся надо мной, я аутист» и не подстраивался под нормы общества, дал ему неповторимо отчётливое понимание механизмов коллективных бойкотов и детского буллинга, уникального в степени своей жестокости.  Тем не менее, Уилл никогда не мог стать полноценной частью коллектива. Он «не отсвечивал», но сдерживать язвительность и пассивную агрессию никогда не любил. Грэм буквально почувствовал чужие неуверенность и внутренние страхи, которые едкой аурой окружали парня, начавшего его задирать. До ужаса примитивный спортсмен на два года старше, у которого судя по всему были проблемы в семье. Он пользовался определённой популярностью и Уиллу «посчастливилось» стать его мишенью. Они переодически сталкивались в коридорах, но самое худшее начиналось во время уроков физкультуры, когда параллельно с уроками класса Грэма шла разминка регбистов. Джейк (какая банальщина) отпускал комментарии практически обо всех, но однажды Уилл был зол из-за конфликтов с отцом и учителями, а потому ответил. И ответил он какую-то язвительную чушь, но и этого оказалось достаточно для того, чтобы в зале раздались смех и одобрительный свист.  В сущности, ситуация была абсолютно бредовой, но этот Джейк оказался обладателем крайне хрупкого эго и с того момента периодические словесные баталии между ними стали нормой. Пока однажды Уилл не переборщил. Они случайно пересеклись поздним вечером, когда Грэм возвращался с пристани, а вусмерть обдолбанный Джейк шёл то ли к подружке, то ли домой, то ли ещё куда-то. Уилл привычно ответил остротой на выпад парня, но тот словно сорвался и схватив Грэма за рубашку затащил в подворотню. Это было глупо и по-детски, но Уилл годами, даже десятилетиями, оправдывал себя тем, что защищался. Джейк шатался и невнятно, но, очевидно, зло что-то ему выговаривал, а потом начал угрожать ножом. Он не собирался ничего делать, смелости бы не хватило, однако в следующий миг Уилл осознал себя, прижимающим лезвие к чужой шее. Это было похоже на транс, он не чувствовал эмоций Джейка, его очевидного страха, только собственные гнев и жажду власти. Кожные покровы расходились легко, почти как сливочное масло, Грэм знал, что нужно остановиться, но не мог. Он знал, что они в неблагополучном районе, а у Джейка достаточно сомнительных знакомых, которые имеют претензии к наглому, но совершенно безмозглому, парню. Он знал, что останется безнаказанным.   

***

— Я знаю, что это было глупо и опрометчиво. Это было ужасно, потому что я не чувствовал вины хотя должен был. — Уилл смотрит как Ганнибал осторожно убирает бинты обратно в коробку и на секунд замолкает. — А потом я случайно услышал разговор его девушки с подругами. — И что она говорила? — За столь бесцеремонное подталкивание хочется огрызнуться, но яркие искры интереса в глазах Лектера не позволяют этого сделать. Уилл понятия не имеет, как будет выпутываться из этого.  — Он шантажировал её обнажёнными видео, не позволяя уйти и бил. Так что я не жалею. — Он больше не может отвести взгляда от магнетической ауры Ганнибала и позволяет себе просто пялиться. — Пожалуй, этот Джейк умер слишком легко, — склоняя голову к плечу говорит Лектер и заканчивает убирать медикаменты, поглядывая на Уилла. — На самом деле, — он облизывает губы и сдерживает дрожь. Признание ощущается практически невыносимо интимно. — Он не умер, когда я перерезал ему горло. Он захлёбывался кровью около десяти минут, пока я немного его преобразил. — Ганнибал теряет всякое выражение лица, его человеческая маска слетает и Уилл чувствует связь с показавшимся чудовищем. — Видимо я почувствовал, что он не очень хороший человек, не знаю. Я… — Уилл, — трепет в голове Лектера ощущается как удар ножом и Уилл вздрагивает, чувствуя прикосновение к щеке, — это прекрасно.  Пожалуй, похвала от серийного убийцы не должна вызывать такую волну жара. 

***

Уилл не сомневался в пронырливости и беспринципности Фредди Лаундс, но всё равно не ожидал, что она бесцеремонно вломится в его сарай, вообще-то приехав ради интервью. Гнаться за ней оказалось практически терапевтически. Впиваться пальцами в кожу её головы, с силой тянуть рыжие кудряшки, заставляя её верещать от боли и брыкаться, было настолько приятно, что Грэм на мгновение захотел не останавливаться. Он никогда не испытывал желания применять физическую силу по отношению к женщинам, но Фредди в этом плане была совершенно особенной, она одним своим существованием отравляла планету и избавить мир от неё было бы благом.  Оттаскивая журналистку от машины, Уилл думал о том, что на самом деле ни за что не совершил бы настолько грязное убийство. Несмотря на его личную неприязнь, Лаундс была достойна стать прекрасной картиной. 

***

Дом Ганнибала был до ужаса пафосным и жутким. Большое строение, чем-то напоминающее замок, с панорамными окнами, оформленное преимущественно в тёмных тонах, изнутри увешанное множеством картин, оленьих рогов и цветочных композиций. При первом визите сюда Уиллу было некомфортно, словно он добровольно пришёл в логово к хищнику, позволив капкану захлопнуться. Пожалуй, тот факт, что теперь он искренне полюбил этот дом был одним из самых ярких показателей реальности его трансформации.  Быть объектом внимания кого-то вроде Ганнибала само по себе было волнительно, он был известным человеком с безупречной репутацией и блестящим психиатром, который одним взглядом умел препарировать людей. Тем более, что куда важнее, он был Чесапикским Потрошителем, гениальным убийцей-каннибалом, с садистскими наклонностями, не вписывающимся, тем не менее, ни в какие рамки врачебных терминов. Уиллу было известно всё это, он знал, что зачастую пристальное внимание Ганнибала не означало ничего хорошего и вообще-то являлось прямым синонимом угрозы, но также он знал, что всё это не относится к нему. Уилл Грэм наслаждался взглядами и касаниями Лектера, он чувствовал себя хорошо, ощущая чужой интерес.  — Теперь моя очередь поставлять мясо.  Искренняя приязнь на несколько мгновений практически ослепила его. Ганнибал в раз уничтожил несколько своих барьеров, дав эмоциям волю. Всё время готовки Уилл практически захлёбывался в Лектере, в его движениях, звуке голоса, взглядах, касаниях, чувствах. Грэм ненавидел то, что настолько яркие, ослепительно безусловные в своём принятии эмоции исходили от серийного убийцы. И ещё больше ненавидел своё желание ответить взаимностью. Морально-этические дилеммы всегда казались ему неоднозначными, но он приспособился выбирать «правильные» вещи. Однако, оказавшись в самом эпицентре, он понял, что его глупое сердце так и не научилось делать общественно одобряемый выбор.  После ужина, он уже привычно остался и они расположились около камина. Ганнибал продолжал подливать виски, а Уилл не возражал. Они оба понимали, что в таком состоянии возвращаться в Вулф Трэп на собственной машине он не сможет. Грэм старательно подавлял свою сознательную часть, искренне наслаждаясь тем, что Лектер позволяет ему нарушать правила приличия, забравшись с ногами на диван и более того, улыбается глядя на это. После, у него, вероятно, случится тяжелейший кризис и приступ паники, но Уилл слишком хочет взять максимум, пока у них ещё есть время быть вместе.  — Ты кажешься напряжённым, — голос Ганнибала вкупе с потрескиванием дров вызывает дрожь. Вероятно, это было заметно со стороны, потому что уже в следующее мгновение на его колено опускается ладонь Лектера и Уилл шумно выдыхает.  — Наверное я просто слишком устал, — он жмёт плечами и делает глоток из рокса, пытаясь подавить приятное жжение от чужого прикосновения. — Тревожность всегда появляется в самые неподходящие моменты.  — Я могу как-то помочь? — тёплые пальцы нежно гладят джинсовую ткань и Грэму за несколько секунд становится невыносимо жарко и тесно в собственном теле.  — С каких пор ты стал спрашивать? — он усмехается и поднимает одну бровь, глядя как губы Ганнибала растягиваются в улыбке.  — Мне жаль.  — Тебе ни черта не жаль, — тут же парирует Уилл и Лектер довольно кивает. Мудак. — Вряд ли ты можешь что-то сделать, на мне не работают никакие психологические методы по долгосрочному избавлению от тревожности, только подавление, которое по итогу провоцирует панические атаки.  — Всё дело в твоей уникальности, — качает головой Ганнибал и перемещает ладонь чуть выше, на бедро. Уилл смотрит на его руку, Лектер смотрит в ответ и, не дождавшись возражений, продолжает говорить. — Как насчёт того, чтобы я отвлёк тебя?  — Да? И как именно? — Уилл косится на руку Ганнибала.  — Я дам тебе вводные данные, а ты попытаешься составить историю, — когда Грэм резко выдыхает и перестаёт сверлить взглядом его ладонь, Лектер смеётся.  — Мудак. — Уилла раздражает чужое поведение, но раз его границы столь активно испытывают на прочность, он не собирается оставаться в стороне. Ганнибалова улыбка становится ещё шире, приобретая хищный вид, и сердце Грэма ускоряет ритм.  — Из ныне живущих на земле, эту историю знают лишь двое и я один из них, — посерьёзнев уточняет Лектер и Уилл кивает, давая понять, что слушает. — Многие Республики Советского Союза были присоединены не самыми мирными путями и в некоторые периоды атмосфера там накалялась до предела. 

***

— Жестокость ради жестокости. Самый бессмысленный и жалкий её вид, — тихо говорит Уилл и слепо таращится на пустые роксы на столе, мысленно блуждая по коридорам графского замка.  — Считаешь, что жестокость может быть осмысленной? — также тихо спрашивает Ганнибал и Грэм чувствует как его виска касаются чужие волосы, успевшие растрепаться за весь день. Расстояние между ними было катастрофически маленьким, а желание коснуться практически неконтролируемым, так что Уилл глубже погрузился в фантазию, чувствуя запах гари и слыша детский плач.  — Уж явно не тебе такое спрашивать, — он на секунду переводит взгляд, смотря ровно в глаза Ганнибала и осознает, что тот уже долгое время неотрывно за ним наблюдает. Растёкшийся зрачок и мягкая плавленная карамель радужки заставляют Уилла тяжело сглотнуть.  — Как думаешь, что случилось с детьми? — С логической точки зрения я не знаю могли ли они вообще выжить, но почему-то уверен, что хоть один из них жив. — Грэм ещё больше растекается по дивану и его бедро соприкасается с бедром Ганнибала. — Разочарование в коммунистическом идеале и презрение к более обеспеченным слоям общества – сильные катализаторы. А если учитывать способность к убийству и отчаяние… — он замолкает и слышит как вместо крика звучит испуганный судорожный вдох, тут же, впрочем, обрывающийся, и звук падения тела. — Нет, этого всё ещё недостаточно для наблюдения за страданиями ребёнка. — Однако помещение никто не покидает, они переговариваются и Уилла тошнит от их слов. — Недостаточно для наблюдения за страданиями живого ребёнка, — уточняет он и трёт глаза, изгоняя готический замок из своего сознания, — но достаточно для издевательств над бездыханным телом. 

***

Время близилось к трём часам ночи и Уилл радовался, что завтра суббота и ни одному из них не надо с утра на работу. За прошедшие часы он протрезвел и мог бы вернуться домой, но вместо этого стоял перед дверью гостевой спальни и прощался с Ганнибалом.  — И ещё, — Лектер ловит его взгляд и в карамели снова проступают пятна крови. Грэму интересно, это действительно глаза Ганнибала имеют свойство меняться, разное освещение, или его фантазия. Так или иначе, взгляда он отвести не может, — просто хочу, чтобы ты знал, у меня есть графский титул. Спокойной ночи, Уилл.  Уилл стоит в коридоре ещё несколько секунд после того, как дверь в хозяйскую комнату закрывается, и пытается контролировать своё дыхание. Ночью у него случается паническая атака, но он ни о чём не жалеет. 

***

На следующий день Уилл возвращается в Вулф Трэп и отключает телефон. Он думал, что способен это выдержать, но близость Ганнибала и груз прошлого оказались слишком интенсивными. Совершенно нездоровый и непродуктивный механизм справляться с перегрузом, но Уилл знает, что в некотором извращённом смысле это помогало ему справляться. Он достаёт все запасы виски, выставляя на столешнице бутылки с кухонных полок. Наплыв эмоций был постепенным, но из-за того, что Грэм ни черта их не прорабатывал, обманывал себя и постоянно притворялся – подобный исход был вопросом времени.  Уилл тянулся к Ганнибалу, как никогда и ни к кому прежде, он чувствовал себя дураком и хотел спрятаться от многих вещей, которые при нём делал, но Лектер ни разу не демонстрировал разочарования. В то же время, Ганнибал повесил на него свои убийства и едва не усадил на электрический стул, но, что хуже, заставил усомниться в собственной способности мыслить, параллельно с этим ещё и отвернув от него всех окружающих людей. Это было жестоко и пусть Уилл мог понять Ганнибала, ему было необходимо узнать имеет ли подобный сценарий шанс на повторение? Планирует ли Лектер при любом несогласии столь грязно им манипулировать? Хочет ли он, вопреки своим словам, на самом деле разрушить Грэма? Следующий виток размышления требовал куда больших усилий и Уиллу понадобилось полчаса пристального разглядывания огня в камине до боли в глазах, чтобы прикончить вторую бутылку виски и позволить себе погрузиться в эти мысли. Он хочет это знать не из пресловутого праздного любопытства. Он хочет знать какого быть с Ганнибалом, находиться по ту сторону вуали, быть с ним на равных, вместе составлять планы и искренне смеяться над его совершенно идиотскими каннибальскими каламбурами. Он в дерьме.  На самом деле, у Уилла уже есть материал для того, чтобы доказать виновность Лектера. Он довольно обтекаемо и неточно, но рассказал о своём первом убийстве и Грэм нашёл его. Ганнибал тогда только выпустился из интерната и был старше, чем сам Уилл при аналогичных обстоятельствах, но и его убийство было иным. Это было искусство. Ещё не такое очевидное как во времена Il Mostro di Firenze и не такое безупречное как у Чесапикского Потошителя, но Грэм чувствовал след Ганнибала, он узнал его руку, узнал его замысел. Вот только доложил ли он Джеку? Даже мысли такой не было и вовсе не потому что Лектер мог рассказать в ФБР его историю. Просто Уиллу даже в качестве мысленного эксперимента не хотелось предавать Ганнибала ещё больше, чем он уже.   Грэм страдальчески стонет и понимает, что слишком пьян для дальнейших размышлений. Улегшийся рядом с диваном Уинстон взволнованно скулит и Уилл гладит его между ушей. Остальные собаки поднимают головы и Грэм прищёлкивает языком, давая им знак, что с ним всё в порядке. Ну, во всяком случае, с таким количеством алкоголя в крови он не способен провалиться в когтистые лапы панической атаки. Грэм засыпает, свернувшись в клубок и прижавшись лбом к спинке дивана, чувствуя себя ещё хуже. 

***

Он приходил к Ганнибалу практически как к себе домой и пусть он понимал, насколько это сомнительно и небезопасно на самом деле – не мог подавить в себе трепет. У Уилла никогда не было дома, не было семьи, он никогда не знал, какого это, приходить к человеку, который искренне тебя ждёт, с которым можно быть странным, не скрывать своей сути и, благодаря, а не вопреки, ловить обожающие взгляды. Впервые в жизни чужое внимание ощущалось не гильотиной, а благословением. Для себя Грэм объяснял это тем, что Ганнибал заслужил того, чтобы им воспользовались, чтобы его впервые по-настоящему предали, но всё это, тем не менее, не значило, что он не наслаждался происходящим.  Маятник всё чаще раскачивался в ту сторону, которая нравится Уиллу и, по совместительству, является ровно противоположной интересам Джека и ФБР.  — Среди гурманов садовую овсянку считают редким, но распутным лакомством, — Ганнибал опускает поднос со всё ещё горящими птичками в центр стола. Уилл понимает это по тому, как всполохи отражаются в карих глазах. Он не отводил взгляда с лица Лектера. — Обряд посвящения, если позволите. В ходе подготовки пташку живьём топят в арманьяке. После жарят и съедают целиком за раз.  — Овсянки под угрозой вымирания. — Крошечные птичьи тушки казались яблоками из райского сада. Последний рубеж, финальный слом и ощутимое давление со стороны Ганнибала.  — Кто из нас нет? — Действительно. Что ещё можно было ожидать в ответ на косвенное осуждение гедонистического образа жизни Лектера. Уилл фыркает и качает головой. Предохранители сняты.  — Меня не ели, не топили, не ощипывали и не жарили, — несмотря на то, что Ганнибал старательно раскладывает салфетки, не поднимая глаз, Грэм чувствует себя словно под прицелом тысяч винтовок, настолько тяжело чужое внимание. — Пока что.  — По традиции, во время этой трапезы мы должны накрыть голову большой салфеткой. — Когда Лектер игнорирует последние его слова, Уилл ощущает облегчение, он не уверен в том, что готов узнать, что Ганнибал сказал бы. В то же время, глупо было бы думать, что эта тема больше не поднимется. Грэм больше не уверен, кто на кого ставит ловушки. — Спрятаться от Господа. — Он выдерживает драматичную паузу и поднимает птичку. — Я от него не прячусь.  — Прямо с костями?  — Прямо с костями. — В довольном выражении лица Лектера на мгновение проглядывает перламутрово-чёрная кожа вендиго, но это больше не отталкивает.  Эта несчастная овсянка ощущается как грех, как благословение и как армагедон. Тонкие кости легко ломаются под давлением его зубов и Уиллу на мгновение видится как он этими же зубами вырывает кому-то гортань. Мягкий привкус ванили, шафрана, имбиря и дуба, сочетается с инжиром, делая, впрочем, вкус самой овсянки лишь ярче. Ганнибал мог бы гордиться тем, что выучил, даже совершенно неприхотливого и, по сути всеядного, Уилла, различать полутона блюда. Когда Грэм возвращается из полного погружения в собственное удовольствие, он чувствует обжигающий взгляд Ганнибала. Бордовые глаза отслеживают каждое движение мускул на его лице, а затем концентрируются на горле, когда он сглатывает. Это ощущается удушающе и Уилл чуть вздергивает подбородок, словно провоцируя пережать сильнее. Лектер прикрывает глаза, когда погружает овсянку в рот и Грэм не может ничего поделать с видением Святой Терезы. Они оба закрывают глаза, Уилл знает, чувствует, что синхронно и на несколько мгновений реальность блекнет перед великолепной сладкой тяжестью греха.  — После первой садовой овсянки я был на седьмом небе, — он намеренно цепляется за послевкусие, чтобы не позволить просочиться ревнивому яду. С кем бы и при каких обстоятельствах Ганнибал ни съел её впервые – последний раз будет с Уиллом. В тюрьме вряд ли подают запрещённые французские деликатесы. Расставаться с чем-то прекрасным, куда более запоминающаяся мука, чем жизнь до соприкосновения с этим прекрасным. Грэм собирается остаться самым болезненным и самым последним, единственным, в памяти Лектера. — Возбуждающее напоминание о нашей власти над жизнью и смертью.  — Я был на седьмом небе, когда убил Фредди Лаундс, — фантомный шёлк рыжих кудрей оплетает пальцы и Уиллу хочется сжать кулак, наматывая на руку пряди.  — Скажите: во время убийства сердце билось чаще? — клинический переход на «вы» и отсутствие эмоций возвращают в реальность и Грэм думает о том, как приятно было бы уничтожить, растерзать Ганнибала.  — Нет.  — Низкая частота сердцебиения – главный показатель того, способен ли человек на насилие. — Уилл и сам это прекрасно знает, он десятки сотен раз проговаривал это студентам и каждый раз успокаивал себя тем, что во время убийства Джейка его пульс ускорился. Пусть это и было лишь нервное перевозбуждение. — Ваш план меняется, ваши решения сказываются на физической структуре мозга.  — Убийство меняет ход моих мыслей, — он принимается за оставшуюся еду и чувствует пронзительный взгляд Ганнибала. Это ощущение похоже на случай, когда он ещё юношей не сразу опознал в собаке бешенство. Подсознательное напряжение от самого наличия клыков, от первобытной жестокости на дне глаз и почти болезненный интерес.  — Да. — Напряжение переходит тонкую грань, обращаясь возбуждением. Нечтом большим, чем примитивная реакция тела, возбуждением всех вместе взятых и каждого нерва по отдельности, жаром, первым, настолько оглушительно сильным, интересом в его жизни. Когда Ганнибал на долю секунды прикрывает глаза, втягивая воздух – Уилл не испытывает ни доли стыда, скорее некоторое злорадство: пусть сам разбирается с последствиями своих же действий. — Поймите, кровь и дыхание – это единственное, что претерпевает изменения для поддержания вашего запала. Прямо как пламя, что излучает свет.  Улыбка сама растягивает губы и нежный трепет от такой степени душевной близости синхронизируется с ударами сердца, которое азбукой морзе выбивает «предатель».

***

Ослепительно-яркое пламя сгорающего на коляске тела затопило восприятие Уилла и он открыл глаза. Стоящая у порога Алана лишь усилила головную боль и острое чувство болезни.  — Всё ещё ходим с дружескими визитами? — он вспоминает светлые чувства, которые когда-то пробуждала в нём докторка Блум и тот стыд, который испытал, когда впервые вышел к ней только проснувшись. Теперь же Уиллу хотелось скорее вернуться в дом, выпить кофе и таблетки и больше не видеться с Аланой.   — Это не дружеский визит.  — А, — Грэм поворачивает голову в сторону поля, на снегу которого резвятся собаки. Он чувствует себя заторможенным, — а какой тогда? — Полагаю, я хочу себя в чём-то убедить. — Глаза Аланы кажутся влажными, от всей её фигуры разит опасением. Уиллу не впервой ощущать липкий дёготь обвинений от неё, но опыт не делает это менее болезненным.  — Ты боишься, что это я убил Фредди Лаундс.  — А ты убил? — он хочет огрызнуться, испугать её, заставить бояться самого его присутствия и в то же время где-то глубоко внутри Уилла тонкими крылышками бьётся желание вернуть Алану на свою сторону.  — А ты как думаешь? — он несколько раз открывает рот, как свежевыловленная рыба и делает выбор. В прошлый раз Грэм делал всё, чтобы остаться хорошим в глазах психиаторки, но она всё равно воспринимала его как слетевший с катушек психиатрический феномен.  — Думаю, это не то, что нужно говорить человеку, уже гадающему, на что ты способен. — Её поза окончательно становится закрытой, ей явно некомфортно и Уилл испытывает потаённое тёмное удовлетворение от этого.  — Я говорил всем, что Ганнибал убийца. И мне никто не верил. — Бесконечное давление бетонных стен, жалостливых и разочарованных взглядов, жадные, загребущие руки Чилтона – выбоинами отпечатались где-то глубоко внутри Уилла. Там, где он не может стереть их, не может избавиться от их влияния, — так и тебе никто не поверит, скажи ты, что я убийца.  — Я думаю, что Ганнибал тебе не подходит, что ваши отношения губительны, — голос Аланы срывается, но она стоически удерживаются от того, чтобы заплакать.  — Тебе-то, Ганнибал в самый раз, — боль и смятение, отразившиеся в её глазах кажутся исцелением. Уиллу хочется надавить на её чувства, посмотреть, сколько она выдержит. — Тебе стоит бояться. — Это то, что чувствовал Ганнибал? Это то любопытство, которое толкает его на преступления? — Хочу кое-что тебе дать.  Тяжесть пистолета в руке кажется родной, но он больше не добавляет уверенности. Теперь Уилл знает, насколько смертоносным может быть даже без огнестрела и это знание подталкивает его к тому, чтобы не опускаться до уровня Лектера.  — Кого бы ты ни боялась – не бойся им воспользоваться.

***

— Ты приготовил предо мной трапезу и, ввиду врагов моих, умостил елеем голову мою, — отдалённый голос проповедника наполняет кладбище особой формой ужаса. Уилл идёт по тонкому слою снега, огибая могильные плиты и кресты. Он не подходит к скоплению людей, останавливаясь поодаль, рядом с Аланой.  — Я пришла, чтобы оплакать Фредди Лаундс. — Презрение в её голосе могло бы оттолкнуть, но Грэм чувствует, что это защитная реакция. Такая же, как его собственные агрессия и грубость. Алана до смерти напугана. — Сомневаюсь, что ты здесь за тем же.   — Для моего визита на похороны Фредди существуют десятки причин, — он подставляет лицо морозному воздуху и на мгновение видит из-за спин людей крышку гроба. — Обычная для убийц практика – навещать жертв после смерти, приходить на похороны, возвращаться на место преступления.  Уилл не уверен чем в большей степени продиктованы его запугивания докторки Блум: планом или собственным желанием. Есть нечто волнующее в том, чтобы разрушать Алану. Женщина так старательно цепляется за свои розовые очки, что Грэм не видит иного способа изменить положение, кроме как разбить их. Наверное, стоило бы попытаться снова стать друзьями, чтобы облегчить процесс, но ревность и предательство – неподъёмные грехи, опустившиеся меж ними тяжким грузом. 

***

— Вы когда-либо были отцом? — дебри словесных лабиринтов, в которые каждый раз увлекал его Ганнибал постепенно переставали задевать и царапать Уилла ядовитыми шипами. Он понемногу становился таким же чудовищем, для которого лабиринт – родной дом.  — Был им своей сестре. — Высокие потолки с красивой, старательно сделанной лепниной сами предстают перед глазами. — Она не была моим ребёнком, но я был за неё в ответе. Она многое во мне раскрыла. — Уилл тяжело сглатывает пытаясь выбраться из своего сознания. Детское сопение и подавляемые в ладони крики практически заглушают голос Ганнибала. — Её звали Миша.  — Она мертва. — Грэму стыдно за то, насколько сухо звучит его голос, но он надеется, что визави понимает причины. Лектер чуть наклоняет голову в сторону и это можно считать едва ли не самым ярким проявлением интереса с его стороны. — С неё, — он крепко закрывает глаза, видя тусклый рассвет, за стёклами узкой бойницы, и чувствуя запах мяса, — с неё всё началось? Это не было твоей виной, но было твоим решением, твоим способом справиться.  — Ты видишь это своими глазами, Уилл? — эмоции понемногу стекают с лица Ганнибала, обнажая жёсткость и скорбь, демонстрируя нутро и Грэм жадно впитывает открывшуюся ему часть. — Как ты к этому относишься? — Как к части истории, — он фокусируется на глазах Лектера, наконец покидая литовский замок. — Ты – нечто большее, чем то, что когда-то случилось. Это стало отправной точкой, но не сделало тебя, ты выше влияния травм, твоя темнота древнее и гуще произошедшего.  — Эбигейл напоминала мне о ней, — голос Ганнибала смягчается и Уилл понимает, что тот остался доволен его словами.  — Почему вы её убили?  — Случившееся с Эбигейл было неизбежно. — Отрывистое движение ножа в руках Гаррета Джейкоба Хоббса, ухо в раковине на кухне Уилла, неизменное присутствие Лектера рядом. — Иначе было невозможно.  — Возможно. — Он надеется, что Ганнибал понимает, что он имеет ввиду. Уилл хочет, чтобы он понял, что ошибся в своих расчётах. — Но теперь нет. — Грэм отводит взгляд от тёмных омутов чужих глаз, на мгновение видя поток реки и слыша девичий смех. — Мне всё ещё снятся сны об Эбигейл. Мне снится, что я учу её рыбачить.  — Простите. — Уилл сомневается, что Лектер способен на сочувствие и сожаление в типичном понимании этих слов, но нынешние его эмоции – нечто наиболее близкое к ним и Грэм почти благодарен за это. — Я у вас это отнял. Хотел бы я это вернуть.  — И я хотел бы. — Он понимает, что был на грани, лишь когда чувствует стекающую по щеке слезу. В прошлый раз, когда он заплакал при Ганнибале, тот убил ради него судебного пристава. В этот раз Уилл не пытается манипулировать, но надеется, что его искренность окажет более ощутимое давление.  — Иногда я бросаю чашку на пол, чтобы она разбилась. Специально. — Он деликатно отводит взгляд, давая Грэму время. — Я недоволен, когда она не собирается обратно. — Уилл старательно складывает чужие слова, словно сложный пазл, но ему категорически не хватает деталей. — Возможно однажды всё же соберётся. 

***

— Дополнительные части собирались на месте, — голос Зеллера кажется отдалённым. Уилл чувствует его тщательно скрытый ужас. Наверное, довольно странно разглядывать в ночи изуродованный и обожённый труп своей когда-то любовницы.  — Всего ночь в земле, рекорд Иисуса побит на сорок восемь часов. — Грэм чувствует, словно растворяется в своих мыслях. Предстающие перед внутренним взором лезвия и мёртвые тела больше не пугают. Резкое осуждение со стороны ограждающей ленты пронизывает и Уилл пропускает мимо ушей все слова Джека, концентрируясь на Алане.  — Жжёная Фредди Лаундс – не первое его чучело, — чувствует ли психиаторка то же самое, что ощущал сам Грэм, когда указывал на убийцу, а Джек не обращал внимания? Она привыкла к твердолобой упёртости Кроуфорда, но никогда в такой мере не сталкивалась с ней на собственной шкуре. — Убивший Фредди убил и Рэндалла Тира. Изувечил, расчленил и выставил на всеобщее обозрение.  — Между Тиром и Лаундс есть связь.  — Уилл. — Уилла почти оскорбляет вера докторки Блум в то, что он мог бы совершить столь глупое и грязное убийство. — Рэндалл Тир был его подозреваемым и пациентом Ганнибала, а Фредди Лаундс расследовала его убийство, когда погибла.  — Фредди Лаундс много чего расследовала, когда погибла.  — Этот психопат взращивал фантазии об убийстве, возводя свой образ, — он слышит в её словах отражение самого себя. Однажды Алана научится пользоваться эмпатией и это будет величайшим его ей подарком. И величайшим страданием. Ровно тем, что она заслужила. — Или кто-то возводил его.  — У него есть покровитель, восхищающийся его разрушениями. — Далёкий свет прозрения в глазах Аланы, контрастирует с острой настороженностью в глазах Джека. Он указывал на Ганнибала, уверенной в его виновности, Алане и указывал на себя, уверенному в личности Лектера, Кроуфорду. — Шива – и покровитель, и разрушитель.  — Его направляли.  — Это что, какой-то указатель? — если бы Уилл не взялся за дело Хоббса, Лектера бы никогда не поймали. Не то, чтобы Грэм сомневался в этом раньше, но сейчас, в окружении могил и свете софитов, мысль стала кристально ясной.  — Может убийца Фредди этого и не делал. Может это сделал его покровитель. — Первобытный ужас Аланы отдаётся тёмный удовольствием где-то в глубинах личности Уилла и он думает, что Ганнибал бы им гордился. Та абсолютная жестокость, которую они рождали в тандеме могла уничтожить мир. — Это ухаживание.  Уилл моргает несколько раз, укладывая эту мысль и понимает, что высказанное Блум – один из недостающих кусочков пазла. Он знал, что интересен Ганнибалу, но теперь это казалось нечтом большим. Тёмным, опасным, желанным.