лето в городе N

заря в рукавах прохладный ночной ветер, пахнущий звенящей радостью, путается в стеклянных колокольчиках, подвешенных к распахнутому окну и выигрывает на них колыбельную, что с тихим шуршанием разносится по углам комнаты с цветочными полями на стенах и голубой наклейкой звездой на окне, поглаживая цветные макушки. тэмотсу сидит на полу около кровати, на которой лежит, засунув руку под подушку, кадзу, укутанный в одеяло, как будто в теплое молоко с медом. рука тэмотсу бродит по еще прохладным прядям, в них чувствуется промерзлость городской больницы и запах тусклой квартиры. он морщит нос, вылавливая непослушных и изворотливых духов города, утапливающего глотку в крови и сдавливающего легкие, из волос и сознания спящего переломанного чуда. кадзу слегка шевелит кончиками пальцев, бархатных после сна, и, спугнув маленького секундного духа, разлепляет глаза. одеяло, пахнущее лавандой и совсем немножко абрикосовым мылом, укутывает, не давая выбраться из кровати, так что он просто поворачивает шуршащую голову, задев браслет на чьей-то руке. рядом с ним разлеглись двое позвякивающих во сне мальчика, больше подходящих на каких-то сказочных существ. из тех, что обитают в лесах и слетаются на шабаш каждую нечетную пятницу месяца. кадзу вдохнул прозрачный воздух, похожий на ментоловую жевачку и пахнущий гелевой ручкой. — доброе утро! — тэмотсу приветственно растопырил ладошку на его волосах сверкала стеклянная заколка в виде стрекозы, разбрасывающая лунные блики по стенам и спящим лицам точно серебристые веснушки. — доброе — кадзу попытался повторить солнечный жест, но запутался в барханах одеяла, так что решил просто улыбнуться. воздух между двумя светлыми головами согрелся, наэлектризовался. кадзу чихнул, спровоцировав маленькую шаровую молнию, что приземлилась на усыпанный веснушками, нос напротив. — тсс! не разбуди эту катастрофу! — тэмотсу встревожено замахал руками и показал пальцем на цветной клубок невозможно милых и не менее смертоносных ведьмочек, спящих за спиной у кадзу. — прости-прости — виновато прошептал кадзу, тряхнув звонкой головой. — а почему катастрофу? — утром все узнаешь и увидишь — заговорщицки уверил тэмотсу. — а сейчас вылезай из кровати и иди за мной. — он уверенно схватил кадзу за не расколотую руку и повел за собой, ювелирно передвигаясь среди разбросанных по полу вещей, не менее волшебных, чем их хозяин: заденешь – и произойдет маленький взрыв или прорастут цветочные головы из щелей в полу. кадзу шел по коридору, ведомый лесным духом, наступая след в след и стараясь запомнить дорогу. тэмотсу провел его мимо кухни с голодно зудящим холодильником и океаном какао, разлитом по клеенчатому столу, вручил куртку и, стащив леденец из чьего-то кармана, выскочил на улицу, забрав кадзу с собой в прозрачную прохладу ночи. деревья перешептывались, покачивая ветвями, будто пропуская ветер сквозь пальцы, и рассказывая баллады о рыцарских подвигах. а двое заговорщиков крались по весенним улицам, весело перезвякиваясь, искрясь в свете фонарей и показывая всему миру душу наизнанку, без утайки. небо начало светлеть, сгоняя с сонных лиц уличных домов ночные тени. а за порогом мировоззрения солнце протягивало лучи, будто бы стараясь обнят все живое. — успели! — тэмотсу восторженно вывел кадзу из чу́дных зарослей шиповника, напоминающих когти доверчивого котенка, на поляну, с которой можно было разглядеть весь городок: машины-муравьи по одиночке бегали среди пока еще безлюдных улиц, в окнах некоторых кукольных домиков зажглись теплые лампочки, освещающие комнаты и обои в горошек с тикающими на них игрушечными часами. а среди крыш просыпалось солнце, рассыпая солнечных зайчиков по дорогам и деревьям. — смотри, что я нашел. сюда никто кроме меня не заглядывал, я единственный знаю об этом сокровище, а теперь дарю его и тебе. — он уселся на разукрашенную яркой акварелью траву, похлопал рядом с собой и, подождав пока кадзу приземлится рядом, уткнулся ему в бок. — нравится? — очень — благоговейно выдохнул кадзу, боясь спугнуть свое счастье. небо, выкрашенное малиновой краской для волос из почти закончившейся упаковки, светлело и веселело. птицы звонко переливались заветными песнями и щебетали над головой. под боком ютилось живое чудо, согревая душу своим присутствием, и чесало родинку под глазом, по-детски сощурившись на солнце. кадзу ощущал кончиками пальцев каждую юркую секунду, стараясь отпечатать ее на оборотной стороне души, чтобы она там навсегда осталось как теплое воспоминание. тэмотсу тряхнул головой и доверительно сказал, глядя куда-то далеко вперед: — я тут часто сидел в детстве, когда было грустно… посидишь, и сразу легче становится — он шмыгнул носом, — наверное поэтому, когда приходишь сюда, такое ощущение, будто все хорошо и всегда так будет. — тэмотсу осторожно повернул просветленную голову и посмотрел на кадзу. так честно и обезоруживающе, что сразу захотелось рассказать все самые сокровенные, сакральные тайны. кадзу сам не заметил, как по его щекам потекли слезы. прозрачные, соленые, сверкающие капли, оставляющие на щеках мокрые следы. за последние несколько дней на него свалилось столько всего, что изгрызенная душа, колебалась как слабый огонек на ветру, пытаясь не угаснуть в кромешной тьме. тэмотсу тихонько придвинулся, плечом к плечу, душой в душу, и обнял, словно укрыл одеялом, оберегая огонек от цепких лап ветра. а слезы все лились ручьями. и с каждой звездочкой, упавшей из уголка глаз становилось легче, как будто вместе с этим звездным водопадом изливались все кошмары, с шелестом и поскрипыванием улетая куда-то в небо. — извини — кадзу потряс головой, вытирая хлопчатобумажным рукавом мокрые щеки — за что это? все в порядке, тебе лучше? — спросил тэмотсу — да, тако ощущение как будто вместе со слезами развязывается узел где-то в горле. — рвано выдохнул кадзу — спасибо тебе — это не мне спасибо говорить надо, — тэмотсу несмело улыбнулся, слегка боднув кадзу в плечо — а духам этого холма. они тут все заколдовали, как мамины заботливые руки из сказок про пушистые одеяла и молоко с медом перед сном. — он обвел взглядом всю поляну и, чуть не свалившись в цветную траву, подскочил, потянув за собой взъерошенного и соленого кадзу. — эй, ты куда понесся? — запротестовал еще не очнувшийся кадзу. — показывать тебя — не ему показывать, а его. будто бы кадзу – заветный клад, помеченный на пиратской карте красным крестиком, редкий фантик яркой расцветки, стекляшка, смягченная морскими волнами. сокровище. — кто-то тебя уже видел, но с некоторыми я еще не успел поделиться. * * * кухня была забита цветными макушками (кислотно-желтая, фиолетовая, ярко-рыжая, что глаза слезятся, белая с голубоватым блеском) и ароматами: приторно-сладкие клубничные духи, витающие в воздухе дурманящей дымкой, ментоловый холодок, пробивающийся по затылку, еловая настойка, липкая газировка, аж голова шла кругом от такой какофонии запахов. тэмотсу впихнул кадзу в распахнутую дверь дома, мимо пролетел бумажный самолетик с гелевыми цветами на крыльях и уткнулся в гору курток у входа. ярко-рыжая голова восторженно подскочила: — я думал, не дождусь! с самого утра тут сижу — воздух вокруг него был, как будто наэлектризован. еще чуть-чуть и начнут молнии сверкать — я хару кстати, приятно познакомиться. — куда вы пропали? мы с хацуми вообще-то уже бояться начали, что у нас совместные галлюцинации и никакого переломанного и перемотанного красавчика вообще не существует. — перебил его мальчик с кислотными волосами и резкими жестами. — ну не дуйся ты, мы же вернулись все-таки — сверкнул глазами тэмотсу, раскинув руки в примирительном жесте. — а могли не вернуться?! — успокойся ты, кио — на полу в середине комнаты сидел мальчик с выбеленными волосами и чинил электрический чайник. — прости за него, все утро уже сидит, заткнуться не может. меня шин зовут, кстати. — его вид напоминал величественный дуб в середине леса, такой же ответственный и заботливый, отец. — садись давай, чего в проходе стоишь? — спасибо — кадзу пробрался к столу сквозь башенки из обуви и ног, ему тут же вручили обжигающую кружку с какао и уставились заинтересованными глазами, а тэмотсу уже уместился рядом на стуле и помешивал свое какао, цокая ложкой по стенкам кружки. — тэмотсу вчера сказал, что ты хорошо имена придумывать умеешь, — слегка застенчиво пряча глаза в фиолетовых прядях сообщил хацуми, вылавливая откуда-то из под стола рыжего уличного котенка. — поможешь? — я? — кадзу покосился на весело злорадствующего тэмотсу — ну, — задумчиво протянул он, постукивая пальцами по столешнице — на солнце у него шерсть светится, как будто бы он сам - солнце, может так и назовем? — так и сделаем — быстрое согласился шин, поднялся и отошел подальше от объекта починки, там что-то начинало подозрительно клокотать. — ложись! — радостно завопил хару, свалившись вместе со стулом на пол и подняв в воздух тучу крошек — и солнце кто-нибудь спасайте — приглушенно послышалось уже из под стола. чайник зловеще затрясся, забулькал, будто сейчас действительно подлетит и унесет за собой в небо весь дом вместе с перепуганным солнцем, обжигающими кружками какао и взъерошенным кадзу. выключатель щелкнул. — ц, я по-твоему буду создавать бомбу из чайника? — цокнул шин с явным облегчением. — а я бы сделал — довольное своим представлением лицо высунулось над столом, тут же получив по макушке. — ай, да за что! ты ж знаешь, какие я салюты делать умею, весь дом бы сверх на голову перевернулся. — ты умеешь делать салюты? — кадзу, до этого тихо наблюдавший за фантомным взрывом с пустой, но еще теплой чашкой в руке, уставился глазами, одним физическим, одним гипотетическим, на хару. — хоть один ценитель высокого таланта нашелся! — хору самодовольно повернулся к кадзу, свалив на пол оставшиеся крошки — я в этой сфере самый настоящий гений, к твоему сведению — кадзу уже начал жалеть, что открыл рот, нездоровый блеск в глазах рыжеволосого гения салютов пугал своей сентиментальностью. — эй-эй! не начинай, — переполошился хацуми — в прошлый раз, когда ты сделал свои алые цветы, нам пришлось целый месяц школу отмывать. — но зато как красиво было! — хару, утихомирься, нам надо произвести хорошее впечатление на кадзу, вообще-то — шин оглянулся на него, припечатав к стулу своей подавляюще спокойной аурой. — ну ладно-ладно — обиженно пробурчал он и принялся ворошить упаковку печенья на столе откудато появилась неполная колода карт с цветными рисунками вместо мастей. хару тут же перебрался из своего укромного уголка к центру стола, оставив свою обиду где-то очень далеко. тэмотсу улегся к кадзу на колени, заявив, что он - счастливый талисман, обеспечивающий победу исключительно кадзу и не имеет права играть. кухня наполнилась звенящими голосами, приглушенным смехом и цепкими вскриками. во всех карманах и рукавах начали появляться припрятанные тузы и смухлеванные карты.