лето в городе N

искры из глазниц. в глазнице, под стерильно-белой повязкой поселилась галактика, согревая и выжигая все пространство, окутывая разум дымкой млечного пути. на койке лежал еле-живой труп. перемолотый, раздавленный, разрезанный и заново сшитый, но все же живой. одна рука в колючем гипсе, а из другой, словно продолжение вен, тянется прозрачная, призрачная трубка капельницы. солнце колючими лучами царапало прозябший подоконник, освещая холодную комнату, пропахшую медицинским спиртом и таблетками. кадзу распластался на спине под тонким одеялом и уставился глазами, одним физическим и одним гипотетическим, в арабскую вязь из потрескавшейся штукатурки на потолке. около виска что-то елозило, забираясь в ушную раковину и шебурша мозговых извилинах. часы хрустально тикали, вырезая на подкорках сознания древнегреческие молитвы богам смерти. кадзу пошевелил остекленевшими глазами, разогнав с ресниц мертвых рыб-утопленников и приподнялся над подушкой, задев чью-то пачку сигарет, лежавшую на одеяле. вишневые. такие курил только один, знакомый кадзу, человек. — рин. — всего одно имя, расцарапавшее когда-то все горло до крови. — доброе утро. — послышалось из-за марлевой занавески, свисающей с карниза как труп уличной кошки, подвешенной к фонарному столбу за хвост. — что ты здесь делаешь? — собственный голос слышался кадзу откуда-то сверху, из под потолка — я думал, ты ушел. — ушел, не сбежал, не потерялся. ушел. просто и пусто, как будто так и должно быть. — ушел. и тебе советую. — брат повернулся, сверкнув белозубым оскалом, разрезая реальность острыми клыками. все-таки невозможно избавиться от привычек этого промерзшего города-трупа, они въедаются в подсознание, выжигая на роговице черные дыры. — как мама с папой? — все так же. — кадзу не чувствовал ни злобы на брата, за то что тот оставил его на произвол судьбы, ничего не сказав, ни обиды, ни отчаяния. только спокойствие. странно. он прокручивал в голове сцену встречи с братом миллиарды бессонных ночей и финал всегда выходил разным: разбитая об рваный угол голова валяется на кафельном полу в школьном туалете под мерцающей лампочкой; алые полосы расцветают маковым полем на хрупкой, прозрачной коже; нож с хрустальным звоном входит под ребра, выпуская из замученных легких воздушных рыб и призрачных кошек; затылок со снежным хрустом ударяется об пол, оставив на нем вишневый ожог. но никак не таким. — ясно. — слова вылетают из приоткрытых губ вместе с холодным воздухом. — уходи отсюда, иначе с корнем вырвут. — в голубых глазах искрится нездоровый блеск, губа рассечена, а где-то воспалена, кожа голубоватая, словно у трупа. — с чего ты взял? — бесполезный вопрос. кадзу и сам прекрасно понимал, к чему это все. в этом городе его либо найдет безжалостный убийца-психопат, либо он сам таким станет, другого не суждено. в коридоре слышатся шаги. кадзу оборачивается на часы: маленькая стрелка висит над цифрой шесть. время обхода. ручка двери с хрустом поворачивается, будто кому-то свернули шею. на подоконнике звенит пустота, только распахнутое окно и шлейф сладких духов, совершенно не сочетающихся с образом случайно выжившего суицидника. ушел. опять. в палату заходит медсестра в белом халате. произносятся безличные заученные фразы для проверки состояния больного. выключается, испуская последний вдох, и без того еле работающая лампочка. медсестра удаляется, плотно закрыв за собой дверь, так что в комнату просачивается только сквозняк, стелась по полу. кадзу опускается на кровать, прокручивая в воспаленном сознании слова рина, уткнувшись глазами, одним физическим, одним гипотетическим, в стакан на краю тумбочки. пальцы сами тянутся к прозрачной каемке, оставляя отблески в стеклянных глазницах. осколки разлетаются по полу, будто фейерверк на фоне чернильно-синего неба. рука с зеркальным зубом воздушной рыбы останавливается в сантиметре от руки с голубоватой веной навыворот. замирает. кадзу отряхивается, откладывает осколок в сторону, осторожно спускает ноги на пол, вальсируя между хрустальных отсветов луны, и идет к выходу. босые ноги оставляют на холодном кафельном полу исчезающие через пару секунд отпечатки, будто и не было никого. за всю свою многочисленную историю переломов, болезней и травм кадзу успел изучить каждый уголок больницы, вместе с чердаком, цокольным этажом и крышей. поэтому он идет прямо по коридору, мимо автомата с напитками около входа, к северному крылу, куда не заглядывала ни одна живая душа со времен постройки здания. здесь в воздухе витает не запах аптечных бинтов и таблеток, а звенящий запах ветра, отрезвляющий затуманенное сознание. мозг оживает, начинает работать быстрее, без остановки, без оглядки. кадзу спрыгивает на мокрый асфальт через распахнутое в темноту городских улиц окно. мысли беспорядочно мечутся, так и норовя взорвать черепную коробку и размазать мозг по фантомным стенам панельных домов, подгоняя: «вперед, вперед». кадзу переходит с шага на бег, оставляя позади больницу, школу, круглосуточный магазинчик у дома, чахлую квартиру, отрывая от себя с мясом корни города-трупа, успевшие крепко прирасти к позвоночнику и ребрам за 16 лет. ветер режет щеки острыми лезвиями, дыхание выбивается из легких колючими клоками, ноги, расцарапанные стеклами от разбитых пивных бутылок оставляют кровавые следы, будто в ужастике про серийных убийц, пытающих своих жертв ухищренными способами. ноги начинают сбивать ритм от усталости и боли. кадзу спотыкается об лежащий на дороге мусорный пакет иссиня-черного цвета и летит вниз по острому склону. под слоями гипса что-то предательски хрустит, словно тонкий лед на пруду проламывается под грузом уставшего школьника, решившего срезать путь. в глазах мутнеет, видятся скопления звезд и галактик, плывущих в киселе млечного пути. город просто так не отпускает своих воспитанников. он с детства заливает им глотки кислотой, приучая быть послушными, вспарывает длинным и зеркально-красивым лезвием животы, скидывает на рельсы. приручает. но кадзу все же соскребает остатки смутировавшего в бездомную собаку разума со стенок черепной коробки, сдирает себя с мокрого асфальта, оставив на нем прошлые грехи, что вскоре расцветут маковыми полями с опиумными семенами, и несется вперед, невзирая на отчаявшиеся крики боли и обезумев от звона в ушах, по черной дороге, словно бы в бездну. перед глазами мелькает железная дорога, поезд, кадзу взбирается по ступенькам на перрон, запрыгивает в последний вагон, крепко сжимая в живом кулаке билет. его подложил в карман джинс старший брат, извиняясь так за все. контролер удивленно оглядывает силуэт кадзу, сумевшего переплюнуть своего брата в наминации “случайно-выживший-суицидник”, но ничего не говорит, привык уже, и принимает билет. кадзу, хромая и опираясь на все подвернувшиеся под руку углы и стены, бредет в купе. заваливается на койку и наконец-то отрубается. будто из розетки выдернули. за окном мелькают ангельские очертания деревьев, малиновая заря подглаживает уставшего, еле живого мальчика с повязкой на глазу и гипсом на расколотой на сотни осколков руке. кадзу сонно разлепляет глаза, один физический, один гипотетический, и вслушивается в клокот колес по рельсам. боль, отложенная вчера до лучших времен, постепенно наваливается снежными комьями, но зато в сознании будто бы поселился весенний дух, повелевающий легким ветерком и жующий ментоловую жевачку. клубничный запах щекочет в ноздрях, звонко хохоча и звучно цокая языком. кадзу ошарашено встряхивает головой, поворачивается и упирается взглядом в веснушки на задорно ухмыляющемся лице. слишком много неожиданных встреч на одного человека. бабочки радостно клокочут в легких, выбиваясь из глазниц и взмахивая крыльями под носом. — доброе утро! — тэмотсу весь светится от солнечной зари, словно маленькая лесная феечка. — я думал зацеловать тебя во сне, но не хотел разбудить. — честно и красиво. как в сказке. — спасибо — выдохнул кадзу, стараясь поверить в маленького эльфа напротив. — ты точно настоящий, а не моя галлюцинация от шока и недосыпа? — точно-точно! можешь проверить — щебечет тэмотсу и, не дав ошарашенному своим счастьем кадзу, опомниться, запускает его руку к себе в волосы. — верю я, верю — улыбка расцветает на измученном лице. — ты теперь блондин? — ага, хацуми перекрасил — хацуми? — вы скоро познакомитесь. — лучезарно уверяет тэмотсу. — ладно, убедил. — соглашается кадзу, совершенно не понимая, о чем вообще идет речь. — а как ты тут очутился? — заметил бегущих рядом с поездом бездомных собак и сразу подумал, что ты там. захожу, а тут и правда ты лежишь. вообще-то я еще с утра нагадал, что сегодня с неба звезда упадет, правда тогда я не понял, что это про тебя — тэмотсу все болтал и болтал. рассказал про растаявший на речке лед, солнечные лучи на зеленых обоях, первые проблески зеленной травы между подтаявшими снежными барашками, про все все все. — о, наша станция! пошли — тэмотсу бережно схватил кадзу за руку и повел за собой через распахнутые двери, на встречу лучам, связанным из солнечной пряжи и весеннего настроения. — мы, кстати вчера котенка нашли, никак не можем придумать, как его назвать. значит ты, как новоприбывший должен ему имя. только красивое какое-нибудь придумай, а то шин и забраковать может, он придирчивый. но ты скоро к ним всем привыкнешь, не переживай. — щебет тэмотсу отвлекал от осколков под бинтом и, словно бы длинным и острым стеблем осоки разлинованных в кровь, ступней. — а еще бабушка сегодня утром приготовила целую гору тасиков. ты голодный? — очень — тэмотсу только сейчас понял, насколько он хочет есть. последним, что попало к нему на язык были белозубые таблетки и холодная кровь. — тогда тебе выделим отдельную порцию. мимо глаз, трех физических и одного гипотетического, проплывали деревянные домики из разноцветных досок и кирпичей. в лужах сверкало солнце, подмигивая и рябя от наступающих в отражения босых и обутых в разноцветные кеды ног. тэмотсу отворил будто бы первую попавшуюся дверь и впустил на порог кадзу. на него тут же уставились четыре физических пары глаз. — знакомьтесь, это кадзу! — звонко известила маячившая за спиной кадзу макушка, в которой словно запуталось рассветное солнце, пригрев затылок своими объятьями. — привет-привет, так это ты тот самый высоченный красавчик из страшного города? — мальчик с гетерохромией в глазах и кучей звенящих подвесок на шее приветственно помахал рукой, разбрызгав по столу целый фейерверк крошек из рукавов. — ой, простите! — нам тэмотсу про тебя все уши прожужжал, я уж думал, что скоро смогу рассказать про тебя больше, чем ты сам. — второй голос послышался с подоконника. там сидел желтоволосый подросток с двумя хвостиками стянутыми прозрачными резинками на макушке. — вы же те пять волшебников с фотографии! — воскликнул кадзу тут же смутился, поняв как это нелепо прозвучало. — ну, в смысле друзья тэмотсу из поселка-на-другом-конце-света. — ухты, так и ты про нас знаешь, да-да, это мы. только пока что не все, остальные еще где-то в школе наверное сидят. — вам бы тоже следовало туда хоть раз заглянуть, бездельники — упрекнула двоих разноцветных заговорщиков старушка с седыми волосами и озорным блеском в глазах. — привет, кадзу, я охана. бабушка того чертенка с ангельским личиком за твоей спиной. — на носу восседали круглые очки со сверкающими на свету линзами, через плечо было закинуто полотенце с зелеными зайцами, которым минуту назад протирали тарелки, а в волосах виднелась старомодная заколка со стрекозой. — здравствуйте, очень приятно познакомиться. — на кадзу за одну минуту вывалилось сразу столько разных голосов, что он начинал переживать, как бы ненароком его черепная коробка, и без того переполненная звуками, не взорвалась прямо тут, в уютной кухне с тюлевыми шторами. — ты выглядишь так, будто тебя перемололи в гигантской мясорубке, а потом еще и поводили утюгом по лицу. но в больнице ты сможешь оказаться только днем, потерпишь? — в разговор, шмыгнув носом, вклинилась голова с цыплячьими хвостиками. — потерплю. — выходит как-то механически, но сейчас не до того, все мысли заняты лишь тем, как бы устоять на ногах, готовых в любой момент распуститься бутонами хризантем и лилий. — комната тэмотсу, а теперь и твоя, наверху. поднимайтесь, только куртки оставьте в углу. — знакомый голос на секунду выцепляет из дурмана и кадзу замечает женщину с рыжими волосами и родинкой на правой щеке, до ужаса походящую на своего сына. — спасибо. трое разноголосых птенцов подхватили кадзу и потащили наверх, в драконье логово. ступеньки шуршаще поскрипывали когда на них наступали ноги в разноцветных ногах, лимонный свет от лампочки в торшере с изображением лесного пейзажа у реки поглаживал по макушке, собирая все плохие воспоминания, накопившиеся за день, зеленые обои, на которых ютилась утренняя заря, мягко провожали четырех эльфов, указывая дорогу в комнату. — пришли! — известил звенящий при каждом прикосновении мальчик с лианами подвесок на шее. кадзу не успел рассмотреть цветастых обоев, голубую наклейку звезды на окне, пустой аквариум с нарисованными рыбами. его тут же завалили на кровать, будто бы сделанную из мягкой травы, завернули в одеяло, которое явно стирали с лавандой, так что запах, шебуршаший у носа тут же окунул кадзу в глубокий и уютный сон. а три разноцветные головы, восседавшие полукругом около кровати, тихонько шурша и посмеиваясь, поклялись оберегать сон новоприбывшего рыцаря круглого стола.