о невозможных придурках

Нелепый, неуклюжий и вредный, не обладающий в совершенстве ни одним качеством хорошего работника торгового зала, вечно растрачивающий свою неугомонную энергию и рабочее время на молодых и привлекательных посетительниц, а главное, абсолютно не уважающий своих коллег, Танос, как он себя своевольно провозгласил, бесил и раздражал одним только своим присутствием. Нам Гю, на него глядя, перманентно закатывал глаза и отворачивался, стоило только крашеному неформалу вбежать в каморку персонала, как обычно, с опозданием на десять минут. Недисциплинированный, глупый и, определенно точно, недоразвитый. — Ты видел, что альбом AC/DC снова на кассетах оцифровали? Прикинь, какой раритетной ультой мы торгуем! — он говорит быстро, живо и пламенно, будто правда всем сердцем восхищен, будто правда искренен. Ага, щас. — Прикинь, видел. Сам же эту поставку и разбирал, пока ты вчера битый час смазливую цыпу окучивал, — Нам Гю цыкает и отодвигается подальше от душителя своего личного пространства. За прилавком DVD-магазина тесно и в одиночку, а тут еще это фиолетовое чудовище со своими докучливыми восторгами. Было в этой работенке что-то особенное, ностальгическое, нежно гладящееся внутри черепа по воспоминаниям из нулевых. Коробки из-под дисков пахли токсично-пластиково, а яркие обложки вечно мялись под пленкой, и их приходилось аккуратно поправлять. Монотонно, скучно, муторно, но Нам Гю нравилось свое скромное пристанище, обитель его детских грез. На потолке по центру висел дискошар, дотошно выклеенный из пересорта, он создавал атмосферу, а еще прикольно мигал вечерами. Его, кстати, соорудил Танос. И это, кстати, его единственное положительное вложение в жизнь Нам Гю. Шар крутился, моргал, а ряды с цветастыми кассетами оставались такими же покинутыми людьми, что предпочли старую добрую классику забвению Смарт-ТВ. — Ой, да ладно тебе, кто же знал, что ее коллекция Марвел не трогает, — почесал за затылком Танос. — Я-то думал, че она у тех стеллажей крутится, рассказывал ей про всю вселенную, сказал, что она на Алую Ведьму похожа, но, видимо, не особо впечатлил. Она, оказывается, за мелодрамой какой-то пришла… — Так логично, где твоя клиентоориентированность? Видишь девушку — веди к стенду с фильмами на поплакать. Всему учить, — вновь закатывает глаза Нам Гю, седьмой раз за первый час рабочего дня. — Эй, бро. Ты меня не разочаровывай. Мысли шире, избавься от стереотипных умозаключений. Не красит тебя твоя логика, — Танос выползает из-за прилавка и становится напротив, глядя прямо в глаза, меряет своим несносным хитрым поддразнивающим взглядом, сверкает глазами-угольками, а затем вдруг совсем не к месту улыбается широко и ржет. — Ты еблан, — падает лбом на тыльную сторону ладони Нам Гю. Эта гиена его доведет. Наверное, через неделю точно, или послезавтра, а, может, через полчаса. — И я тебе не бро. Танос продолжает развесело улыбаться и вытаскивает обе руки из карманов, демонстрируя Нам Гю новый маникюр. Сегодня более-менее брутальный, черный, а на безымянных — наклейки с кроликом-плейбоем. — Я, может, еблан, но мыслю широко, — хихикает Танос и своим наманикюренным указательным тыкает Нам Гю в нос. И, видимо, попадает куда-то глубоко, потому что Нам Гю от безобидного дурашливого жеста цепенеет иррациональным чувством. Танос еблан. Танос еблан. Танос еблан. Танос упархивает к открывающимся дверям магазина, куда уже ступает нога посетителя, которому позарез нужно хоть что-нибудь втюхать. Дискошар крутится, моргает, а Нам Гю впервые одобряет выбор дизайна ноготочков своего ненавистника. Впервые они встретились в начале марта, когда солнечные дни становились длиннее, а весеннее тепло уже позволяло чувствовать себя не куском озябшего щенка в огромной куртке, а вполне приличным гражданином в длинном пальто. Около магазина несколько месяцев висела ободранная листовка, почти умолявшая поскорее найтись нового сотрудника в DVD-магазин, который еле сводил концы с концами. Нам Гю тогда упахивался двойными сменами, всеми силами стараясь помочь милому владельцу. Танос явился по их души как нельзя кстати. Явился, взвинченный, с огромными зрачками, с хамством на кончике языка и с необъятной любовью к CD-проигрывателям. Хозяин быстро оценил вовлеченность новичка, кристаллически забив хуй на первые три пункта. А Танос быстро оценил, что Нам Гю смотрит на него волком, отчего решил всячески себя проявлять. Он хвастался, что имеет некоторые познания в сфере маркетинга и поэтому — цитата — стопудово раскачает полудохлый магаз. Но, к очевидным ожиданиям, провалился в данной инициативе. Хвалился, что граффити полураздетых аниме девиц на стеклах магазина, которые же он сам и нарисует, привлекут больше клиентов, но таким предложением только напугал старомодного хозяина, зато получил расположение от остального немногочисленного мужского коллектива. (Кроме Нам Гю, конечно). В связи с чем первое время все смены Таноса совпадали с простачком Чу Хве, либо с сальным туповатым громилой Хан Мо, которые поощряли разгильдяйство новенького ввиду его веселого нрава, а также сами подхватили от него привычку стоять за прилавком посередь рабочего дня с лопнувшими капиллярами. Забрать под свое крыло вечную занозу в заднице для Нам Гю не представляло удовольствия, но дабы уберечь и так скромных на разум коллег от маргинальных помыслов, собственноручно присвоил себе тяжбу каждое утро лицезреть говнистого Таноса. Он беспечный, ленивый, противный до ужаса, бунтовщик, стервятник и невежда последняя. Он роняет стеллажи, бьет новенькие кассеты, путает –тся и –ться, переписываясь в общем чате, отпугивает посетительниц своими неуместными подкатами, а еще постоянно трется где-то рядом и пытается в своей жуткой манере завести диалог. — Бро, я на перерыв на двадцать минут раньше съебу? — и не дожидаясь ответа, вправду съебывает. Бесцеремонный, малообразованный и слишком долбаеб. Нам Гю, когда такие мысли в голове прокручивает, забывает, что сам только среднюю школу окончил, и то посредственно. Зато честно признается себе, что восполнил весь свой недостаток знаний прочтением взахлеб всех произведений Чака Паланика. Но иногда Танос смотрит пристально долго и будто в душу. Он ее хочет съесть, потому что, Нам Гю так решил, он не только членосос, но и душесос. И улыбается собственной шутке. А еще Танос после перерыва всегда приносит пачку сигарет для Нам Гю, хотя его никогда об этом не просят. А еще Танос частенько задерживается на лишний час, чтобы помочь Нам Гю с закрытием магазина. А потом идет с ним до метро по темным переулкам, хотя, как потом Нам Гю выяснил, вычитав информацию в досье, живет в другой стороне. Иногда без умолку болтал, временами услужливо молчал и вертел в пальцах ключи. Выглядело это первое время как маниакальное преследование своей жертвы. Когда Нам Гю высказал эту мысль вслух в своей язвительно-пассивно-агрессивной манере, Танос очень долго ржал, а потом резко посерьезнел: — Не думай так обо мне, пожалуйста. В тот момент Нам Гю будто прострелило колено от внезапно возникшего чувства вины. Он это чувство в себе съел, проглотил и тут же забыл. Но что зовут Таноса — Су Бон, что тоже было указано в досье, зачем-то запомнил. Они встретились где-то в начале марта, когда Таносу отказали уже в трех круглосуточных супермаркетах из-за изобилия мата на квадратный метр во время собеседования, в двух секс-шопах из-за отсутствия свободных вакансий и в одной логопедической школе, куда требовалось образование. Удрученного мыслью, что весь мир обернулся к нему безжалостностью, Таноса прибило к дверям неприметного маленького магазинчика, хозяин которого, как оказалось, тоже поддерживает его любовь к сияющим кругляшкам. На работу его приняли без проблем, посмеялись над парой всратых шуток, похлопали по плечу и даже протянули руку для рукопожатия. Видимо, сотрудник правда требовался позарез. Какой-то парень сидел в углу с нечитаемым взглядом, сюрпал из красной чашки и нервно дергал носком кроссовка, параллельно прожигая дыру в плече самоуверенного Таноса. — Представитесь, может? — презрительно подал голос паренек, явно обращаясь к Таносу. — Не, не представлюсь, — обернулся вполоборота в сторону говорившего Танос и победоносно вздернул подбородок, снова целиком отдаваясь вниманию владельца-нанимателя. Это было отправной точкой невзаимной вражды Нам Гю с самобытностью Таноса. Его звали Нам Гю. Обыкновенный, ничем не примечательный, занудный и что-то змеиное в нем есть, по-любому завистливый. Приходил ровнехонько к началу смены, носил кольца, разбирался в дискографии Джона Леннона круче всех ныне живущих, не улыбался клиентам, даже если те были предельно доброжелательными с ним, курил какую-то говнятину с изображением верблюда на пачке. Ненавидел Таноса за просто так. Танос честно пытался анализировать корень неприязни коллеги, но не находя в себе ни единого изъяна, объяснял все простым недотрахом. — Давай я тебе Эминема зачитаю, а ты за это улыбнешься, — мурлыкая, крутился вокруг Нам Гю Танос. — Неинтересно твое предложение, — перекладывая коробки кассет, чеканил твердолобый Нам Гю. — Ну хули ты такой недоступный? — куксился Танос, теребя в руках кубик-рубик, который нашел в подсобке. — Я просто пытаюсь завести с тобой адекватный броманс. Давай я тогда кубик соберу, а ты хотя бы пол-улыбочки? — Давай ты работать пойдешь? — Может, травки? — совсем отчаявшись, прибегнул к своему самому беспроигрышному варианту Танос. На это Нам Гю резко поднялся с полуприсяда и зыркнул своими ледяными глазами так многозначительно, что Танос даже немного испугался. — Эту хуйню мне никогда не предлагай, понял? И отъебись от меня. Танос к вечеру собрал свой злосчастный кубик и аккуратно положил на прилавок рядом с Нам Гю, ожидая реакции. Но тот лишь окинул предмет беглым взглядом и продолжил считать кассу. Сухарь бесчувственный. Единственное, что давалось Таносу всю жизнь легко — влюблять в себя людей. Каким бы сукой ты ни был, главное условие успеха — знать за какие ниточки потянуть, тогда механизм заработает сам собой. Шестеренки крутились обычно быстро. Каждая третья в постели, каждый второй — кореш до гроба, каждый препод на факультете — три автоматом. Индивидуальный подход. Но Нам Гю ни в какую не хотел влюбляться в Таноса. Не смотрел зачарованно, не вздыхал от тоски в его отсутствие и даже не улыбался. А Танос знал, как тот умеет улыбаться. Мимоходом, прикрываясь ладонью, мило, чатясь с кем-то в своем телефоне. Такая блажь была Таносу недоступна, функция заблокирована, пользовательские настройки в режиме хард. Кроме улыбки у Нам Гю был красивый разрез глаз. И волосы, кстати, тоже. Всем своим скучающим видом Нам Гю привлекал внимание, как будто взывал к Таносу, к его бешеной ауре, а когда та оказывалась рядом, охладевал и превращался в ледяную королеву. Танос всем своим искренним порывом пытался влюбить в себя Нам Гю. «Я хороший, я хороший», — твердило чистосердечное одними глазами от Таноса. «Ты чмо», — отвечали ледышки молчаливым упреком. Ясно. В броманс к нему не пробиться. А если в душу… Танос душесос. Однажды возвращаясь после работы по пути, по которому Танос провожал Нам Гю от нехуй делать, до метро, Танос достал самокрутку и с важным видом поджег. — Я тебе серьезно говорю, не при мне, — устало выдохнул напарник, глядя как-то с сожалением. — Я в завязке. Маленький пузырь напряжения лопнул, завеса тайны открылась, персонаж разблокирован. Танос осторожно потушил сигарету и вместо того чтобы положить обратно в карман, выкинул в урну. В карман он положил сакральные сведения, а в мозг — толику благоговейного уважения к человеку, который смог. — Респект. — Спасибо. — Мне не надо на метро, я живу в другой стороне, — тайна на тайну решил Танос и вдохнул полной грудью весенний воздух с привкусом сырого асфальта. — Я знаю, — ухмыльнулся Нам Гю, и эта была первая полуулыбка, подаренная лично Таносу. — Я наркоман, транжира и неудачник, родители перестали обеспечивать меня после того, как я бросил универ. Поэтому я живу один в злачной хате в стиле ретро-рейв, в которой прошлый жилец умер от передоза. И я до последнего оттягиваю момент, чтобы туда возвращаться, — дюжина тайн на тайну, такова благодарность Таноса. Нам Гю многозначительно кивает, засовывает обе руки в карманы и постепенно сбрасывает скорость шага. До метро они добираются в два раза дольше, чем обычно. У Таноса краснеют уши, татуировка на шее жжется, когда на прощание ему пожимают руку. В попытке влюбить в себя, Танос влюбляется сам. — Я продал им две лимитки какого-то советского фильма, — делится на обеде Танос, наматывая на палочки лапшу и радуясь успешной наживе. — Рассказал им про то, что сам Сталин был на премьере в те времена и целовал режиссера взасос. — Пиздеж же, — хмыкает Нам Гю, глядя на непоседу напротив. Танос раздражал все так же, но уже больше скрашивал серые будни на просторах его утопии с дискошаром под потолком. — Конечно. Ну что, теперь лучше клиентоориентирую? — лыбится Танос и гипнотизирует пытливым взглядом. — Лучше. — Хвали! — настойчиво давит Танос, агрессивно отпивая бульон. — Хвалю, — сдержанно изрекает Нам Гю, как божье провидение, и незаметно даже для самого себя хихикает на такую инфантильность своего ровесника. Танос округляет глаза и бьет по столу кулаком, чуть не опрокидывая чужую чашку. — Нет, как Сталин режиссера хвалил, хвали! — театрально, чуть не кричит. Нам Гю поперхивается холодным кофе и смеется в голос, заливисто и искренне, откидывая голову. — Сорян, недостаточно широко мыслю, — успокаиваясь от внезапного порыва, отвечает Нам Гю и смотрит тепло. Айсберг разбивается об солнце, выглянувшее к концу мая. У Таноса бьются тарелками остатки самообладания. Нелепый, неуклюжий и вредный, абсолютно несносный, стервятник и адово отродье, фиолетовое чудовище и еблан. Оказывается, еще театрал хуев. У Нам Гю в квартире пустынно и скучно, за три года он так и не обжил свою скромную халупку, доставшуюся в наследство от прабабки. Куча антиквариата, мебель, пропахшая старостью, квадратный громоздкий телевизор, где ловят только государственные каналы, торшер с желтой-вырвиглаз-лампочкой. На этом богатство личного жилища заканчивалось и начиналось буйное довольство человека, всем сердцем обожавшего одиночество. У Нам Гю в голове не укладывалось, как можно вожделеть общения с социумом в такой степени, чтобы не хотеть возвращаться к самому себе. Или, точнее, как можно так сильно ненавидеть время с самим с собой, чтобы тратить его на посторонних. Таноса в потоке сознания становилось слишком много. Становилось много и любопытства узнать, что представляет из себя квартира в стиле ретро-рейв. — Я на ревизии поболтал немного с Чу Хве, — почесывая переносицу, произнес Танос. — Мне не нравится, что он такой веселый. Мне кажется, Хан Мо на него дурно влияет… — Мне кажется, это ты вкинул в их жизнь дурное, которое они теперь достают и без тебя, — отрешенно излагает Нам Гю, отсматривая битый диск клиента и выявляя дефект. — Ну давай уж на меня не вали, под тридцатник мужикам, здоровенные лбы, своя голова на плечах, — разводит руки в стороны Танос и показательно обиженно отворачивается от собеседника. — Я предложил, они согласились, я че ебал, что они и без меня продолжат баловаться? — Баловаться… Вот поэтому я тебя и не перевариваю, — зло косится Нам Гю, остро реагируя на неприятную для себя тему. Где рождается спрос, всегда будет предложение — это логично. Но то, что Танос не думает о последствиях не только для себя, но и для других, навевает термоядерную ярость. Нам Гю помнит все притоны, в которых валялся несколько лет назад, все автостанции, на которых заблевывал скамейки, все смазливые ебла, радующиеся тому, что иглу пустили по кругу. Хорошо, что после всего пиздеца он отделался только шрамом на предплечье, а не СПИДом. — Так в этом была вся проблема? Ты поэтому так по-скотски терроризируешь меня? — встает в позу Танос и закатывает рукава толстовки, будто собираясь нанести молниеносный удар под челюсть. Нам Гю молчит, решая, что лучший способ избегания деградантов — игнорирование. — Ясно, не только. Ну и молчи, дементор, — показывает язык Танос и демонстративно убирается к входной двери, чтобы оттуда сквозь прозрачные стекла махать красивым особам и зазывать на покупки. Таносу нужно понимание, объяснение словами через рот. Таносу нужен толчок, пинок под зад, причина, чтобы остановиться прожигать свою жизнь. Таносу нужен Нам Гю, но тот идиот этого не одупляет катастрофически. А еще Танос тоже человек, которому банально обидно. — Я сегодня до метро с тобой не пойду, ты меня заебал, — говорит Танос, когда Нам Гю поворачивает ключ в двери в последний раз, закрывая помещение. — Не иди, — оборачивается Нам Гю с лицом лица, но не трогается с места в свою сторону. Достает свой тщедушный Кэмэл, предупреждающий о возможности возникновения гангрены, поправляет непослушные прядки волос и продолжает парализовать Таноса черными ледышками, холода которых хватит заморозить весь Сеул. — Ну и че стоишь тогда? Покурить и по дороге сможешь, — складывает руки на груди Танос, сводит брови и уже готовится одержать победу в схватке кто кого перестоит. — Хоть гляну, в каком направлении обитает антоним к работнику месяца, — прищуривается Нам Гю и зябко кутается в ветровку. Июнь вечерами пугает аномальной прохладой. Или просто Нам Гю проецирует ее вокруг себя. — Там, — вскидывает два пальца на юго-запад Танос, указывая в сторону места, в котором каждое свободное воскресенье хочется сдохнуть. Нам Гю стряхивает пепел, топчется на одном месте, борясь с выбором между желанием оставить этого чудилу наедине с ненавистью к своей лачуге или впервые показаться не таким душнилой со стороны. — Хочешь, разделю твое пребывание в ненавистной темнице на этот вечер? — спонтанно, испугав даже самого себя, скандирует Нам Гю. Огарок, зажатый между пальцами, предательски дрогает. Танос корчит гримасу такого дикого ахуя, что на секунду забывает, как дышать, моргать, стоять на ногах и поддерживать жизнедеятельность. — Звучишь как извращенец, который на завтрак ест маленьких мальчиков, — собрав в мысли воедино, тихо острит Танос, а сам чувствует, как щеки рдеют алым. Нам Гю хихикает и бьет себя по лбу. Не лучшее предложение, чтобы сблизиться, но и он не дохуя экстраверт. — Ладно, не буду тебя пугать, восприми, как шутку. Пойду… — Нет, стой, — Танос в прыжок оказывается около Нам Гю и хватает того за локоть. — Хочу. На этом моменте рушится все. И показушная гордость, и деловитая независимость, и столько лет строящаяся по кирпичикам броня. На этом моменте рушится Танос, который от переизбытка чувств крепко вжимает ладонь Нам Гю в свою и буквально тащит к дому. Впервые кто-то захотел его защитить от собственных демонов, которых он каждое утро запирает на ключ, уходя на работу. В маленькой комнатенке душно, темно, стены отдают иссиня зеленым оттенком, на них рисунки малярной кистью, складывающиеся в изображения диких зверей и не менее диких женщин, граффити и отпечатки ладоней. Под потолком дискошар. А вот это пугает. — Ты такой же воссоздал в торговом зале, чтобы быть ближе к месту, которое ненавидишь? — сбрасывая кроссовки и оглядываясь по сторонам, вопрошает Нам Гю. Квартира на четвертом этаже, окнами выходящая в переулок, куда захаживают только для того, чтобы справить нужду, напоминает любовницу, с которой ты много лет назад расстался, но все равно поддерживаешь связь, потому что никто не ранит тебя сильнее, чем она. — Скорее, мне очень нравится эта идея, и я хотел, чтобы хоть где-то с этой штукой было уютно. Танос достает из морозилки мороженое, черничное, прямо в цвет волос. И этот ебанутый Танос, выносящий мозг, отпугивающий клиентов, бесцеремонно вторгающийся в чужие личные границы, совсем не вяжется с образом человека, который впопыхах рыскает по всему кухонному гарнитуру в поисках прозрачной мисочки, чтобы есть было красиво. — А где ретро-рейв? — А оно точно надо? — ковыряясь ложкой в холодной массе, поднимает глаза Танос, ища пощады. Нам Гю утвердительно кивает, отмечая галочкой первый пунктик в списке, зачем он в целом сюда явился. Танос вздыхает и идет к проводам в углу комнаты, а затем маленькое пространство озаряется неоном. Под синими лучами ламп надписи и рисунки загораются розовым и фиолетовым, отпечатки рук зеленым, а дискошар отражает весь спектр цветов и сводит с ума вакханалией света. — Вау, уверен, ты это задумал под плотным приходом. — Йеп. — Но тут не настолько ужасно, как я представлял. Ожидал увидеть след в ванной от мертвого мужика или кости в шкафу… — Но ты же понимал, когда я тебе рассказывал про свою неприязнь к квартире, я имел в виду неприязнь к одиночеству, — Танос выдергивает вилку из розетки и дискотека тухнет. — Не люблю оставаться наедине со своими мыслями, наедине с собой. Я социоблядь, всю жизнь выбираю общество. Однажды общество продиктовало мне правило, что красненькая заставит видеть сны ярче, а розовая заставит глаза открыться. Голубая опустошает голову. Она моя любимая. — Критика от бывшего наркомана не нужна? — Нам Гю сожалеюще моргает и, получив отрицательный жест, продолжает: — Конечно, я понимал, но все-таки хотел услышать от тебя. — А зачем тебе от меня что-то слышать? Чтобы меньше ненавидеть? — Танос выглядит забитым крохотным мышонком, не находящим спасения даже в своей норке. — Наверное. Но я тебя не ненавижу. Я просто вижу в тебе прошлого себя и меня передергивает, — наматывает прядку волос на палец Нам Гю и вздыхает. — И я не про твои шары во время трудоустройства, я вижу, что ты вполне себе адекват и еще не переступил черту, чтобы ширяться в подвалах общей иглой. Я скорее про твое тупое социальное поведение, которое ты транслируешь в массы и спокойно с этим живешь. Когда я работал в ночном клубе, приходилось из кожи вон лезть, чтобы подлизаться к вип-гостям, оставляющим чаевые. И я тоже был социально-неловким, туповатым и подмазывался ко всем, чтобы вписаться. Но прикол в том, что это был не я. И я ту часть себя умертвил, когда слез с этой хуйни. А потом явился ты, и будучи иррациональным похуистичным долбаебом, каким хотел казаться я тогда, все равно нравишься всем. Это, может быть, зависть к тем чертам твоей личности, которые я в себе старательно воспитывал, но не смог на них вывезти. Такая тирада, да. А ну и еще ты меня просто бесишь, уже само собой аргумент. Танос внимательно слушает и теребит в руках прозрачную миску. Так близки они не были никогда. Оказывается, что у человека, в недоступный образ которого он влюбляется просто так, есть история тернистой жизни. Такие открытия поражают. — Все-таки ты змеюка завистливая, — отчего-то невпопад роняет Танос и быстро соображает, что совсем не такие слова хотел сказать после доверительных откровений. Воздух словно разряжается от этих слов. Нам Гю закрывает лицо ладонями и смеется так легко, что даже сердце щемит. Чувака буквально обосрали, обвинили в личных, никак к нему не относящихся травмах, морили холодом несколько месяцев, а он выдает такой перл. Таносу тоже легко от этого смеха, от этого разговора, от этого Нам Гю, сидящего напротив. Что-то внутри распускается и скоро начнет цвести. — Думаю, в таком случае за долбаеба я извиняться не буду, — улыбается Нам Гю и наконец разрешает самому себе впустить Таноса ближе. — Нет, я все-таки ужасно расстроен и удручен тем, как ты со мной обращался. Ты должен меня пожалеть! — и, пока не успел остановить себя от импульсивных решений, зачем-то ложится щекой на худые колени Нам Гю, наверное, подсознательно ища в них жизненной опоры. А Нам Гю, презиравший это недоразвитое чудовище беспредельно, вовлекается в игру и зачем-то гладит Таноса по голове, вкладывая в каждое движение какую-то особенную нежность. Наверное, для того, чтобы влезть к Нам Гю в душу, Таносу требовалось только оголить свою.

***

В конце июня квартира Нам Гю наполняется новыми вещами, в основном хламом, но зато хламом ценным и пестрым. Вместе с Таносом перебирается навороченная кофемашина, обклеенная стикерами персонажей из Наруто, робот-пылесос, чемодан лего-фигурок Марвел, шкаф одежды и одна лучезарная улыбка, которая не сходит с лица фиолетовой бестии. У Нам Гю где-то внутри тепло, а квартира, теперь увешанная чужим добром, ощущается правильно. В июле они заказывают в магазин партию VHS-камер, по инициативе Таноса, и количество покупателей, заинтересованных в видеосъемке, значительно растет. Прибыль окупает последние несколько месяцев простоя, старичок-владелец ослепительно рад, а Нам Гю, глядя на виновника успеха, испытывает нетипичную гордость. — Ты молодец, Су Бон, — на перерыве кладет руку на плечо Таноса Нам Гю, дует в ухо и даже умудряется не получить затрещину за использование настоящего имени прилюдно. У Таноса на сердце мёд. Сладкий-сладкий и густой. В августе совместная рутина превращается в хаос, во время стычек в друг друга летят вилки и ложки, подушки и носки, ковер на полу сбивается во время борьбы за правоту, в квартире оглушающий гам, сквозь который слышатся остроты и колкости. — Да заткнись нахуй, башка плешивая, не нужна мне здесь собака, тебя хватает, она все обоссыт, — шуточно придушивает Таноса подушкой Нам Гю, с самого утра находящийся в нервном стрессе из-за истерики Таноса о тоске по выдуманному домашнему питомцу. — Если гулять с ней будешь, ниче не обоссыт, консерва ебаная, — визжит в припадке Танос и, агрессивно болтая ногами в воздухе, пытается скинуть с себя насильника. — То есть я еще с твоей собакой гулять должен? — возмущенно парирует Нам Гю, щипая Таноса за голень. — Да не моя она, блять, будет, а наша, — все-таки скидывает с себя Нам Гю Танос и тут же встает на ноги, направляя к груди Нам Гю только что подобранную с пола книгу в виде импровизированного меча, которым он вот-вот проткнет сердце противника. — А ты, черт жестокосердный, не хочешь воспитывать совместного сына или дочь! — А что если у меня аллергия на шерсть? — Не пизди, — накидывается на Нам Гю Танос в новой атаке и продолжает свою мозговыносящую тираду о пользе домашних питомцев. Сентябрь выдается хмурым, как лицо Таноса весь август, когда все аргументы Нам Гю о том, что они работают в одной смене и появляются дома под вечер, а за собакой в их отсутствие некому будет следить, не работали. На улице пусть и тепло, но солнце почти не выглядывает из-за облаков. Сигареты на языке терпкие, перерывы кажутся грустными и унылыми, потому что Танос наконец-то взялся за голову и во время обеда Нам Гю не крутился где-то рядом, а реально работал. Начало осени не прельщало погодой, зато под свитером грело славное чувство, что от уныния можно укрыться дома. Особенно, когда твой дом теперь еще и на работе. Вечерами они заваривали кофе в кофемашинке, смотрели черно-белое кино на DVD-проигрывателе, арендованном к ним домой на время, набирали ванну с пушистой пеной, обнимались до хрустящих позвонков и просто позволяли друг другу любить. Он все еще несносный, неисправимый придурок, кусается, как собака бешеная, бьет посуду по чистой случайности, забывает выключить свет в туалете, нахальный и припизднутый. Зато теперь он не опаздывает на работу, не отпугивает покупателей, не считает ворон на ревизии. Он добрый и доверчивый, веселый и взрывной, мягкий и ранимый. Он сам плачет над мелодрамами и угрожающе сморкается в платочек с розовой зайкой. Он необыкновенно трогательный. Просто не хватает парочки хромосом. Нам Гю улыбается и понимает, что ничего дороже в его жизни до этого не было. В один из выходных Танос убегает куда-то с самого утра, оставляя Нам Гю с немым вопросом на лице. Возвращается вскрученный, наэлектризованный и до безумия счастливый. В руках торт, а из кармана торчат длинные свечи. Он ставит десерт на стол, включает чайник и пританцовывает вокруг Нам Гю, пока тот заправляет постель. — Не понимаю, что за праздник, — сужает глаза Нам Гю и подозрительно косится на свое чудо-юдо. Танос виснет на спине сзади, кладет голову то на одно плечо, то на другое, напевает Нирвану и, развернув Нам Гю на сто восемьдесят к себе лицом, торжественно произносит: — Я три месяца чист. Хвали! Глаза у него блестят, улыбка до ушей, а у Нам Гю на душе взрывается фейерверк золотым заревом. Сентябрь теряет всю тусклость в эту секунду. Танос до невозможности замечательный. И Нам Гю хвалит. Как Сталин хвалил режиссера.