Их маленькая студия за пятьсот двадцать тысяч вон в месяц пропахла масляными красками, грифелем карандаша, картоном, застрявшим в стенах запахом табака и жира, каждый первый день они открывают форточки, чтобы освежить воздух, но тот уже не спасти, поэтому вместо кислорода в комнату залетают выхлопные газы. Они их выселяют с помощью опиатов. Танос кашляет. Танос шмыгает. Танос крутится на стуле около зеркала, разглядывая в отражении под разными ракурсами свою нахуй прожженную слизистую.

Я бы вгрызся в бочину соседской собачонке, которая посмела тебя недавно цапнуть. Я бы заменил тобой и маму, и папу, и даже свою надоедливую кошку. (Она, кстати, дура, вчера погрызла мою тетрадку по алгебре.) Кем бы ты хотел быть больше? Ладно, все вру. На самом деле я бы просто хотел, чтобы ты меня любил и целовал иногда, возможно, в самых редких случаях, по периметру всего тела. Ты мне откуда-то послан свыше, я это знаю. А еще я знаю, что ты бы ради меня и попить не вынес, козлина

Нам Гю много курил, натягивал очки плотнее, оглядывал пальцы в тонких силиконовых перчатках, вздыхал и думал. Огонь его жизни стерся где-то между универом и чередой прожитых десяти лет после. Потух незаметно для самого Нам Гю, бросив его в бытие уставшего работяги чуть за тридцать.

Таносу пятнадцать. Его шаги медленнее, шея будто тоньше, слух острее. Дорога до дома кажется бесконечной и непозволительно длинной. Кровь из носа заляпала всю белую новенькую футболку. Мамочка, пожалуйста, прости.

Мама Нам Гю никогда не плакала из-за него, никогда за него не переживала, отпускала гулять допоздна еще дошкольником, не грела ужин, и он ложился спать голодным, не собирала бенто в школу. Танос всегда делился своим.