сны вышьют саван из смятых простыней и захоронят тебя под кроватью

I

молочные зубы и коктейли

Страшно. Новое всегда вызывает животный ужас, выворачивает желудок и лёгкие. Для Феликса слишком много нового на четырёхмерную секунду. Август проскользнул уведомлением в выемку для почты, спешно сброшенной по чемоданам жизнью, вырванным авиабилетом из рук, летящим шарфом мамы. На самом деле Феликс долго неосознанно готовился к этому моменту, нутром чуя отсутствие чего-то в самых их корнях. На самом деле мать Феликса осознанно готовилась к этому моменту много дольше, выделяя чувство пустоты для знаменующейся пустоты. Феликс стойко почти не плакал, пока был у Чана. Да и не смог бы: его сопливого тут же бы погнали с дивана. Поэтому единственный раз он прорыдался только в руках Хёнджина, лёжа на жёстком футоне, пока все сопели, утонув в мягкости. И несколько раз в душе — «Это всё щипучий шампунь! Даже морская вода не скрипит в глазах хуже!», — но слёзы имеют бо́льшую силу, когда у них есть свидетели. В детстве он часто сбивался в маминых коленях и рыдал, пока его не начинала душить икота. Тёплая ладонь успокаивающе простукивала костяшки лопаток-крылышек, вытряхивая колкие перья из лёгких. Новое берёт на размен привычное. Привычное — всё то тепло, что не прошло досмотр багажа. Остатки пляжного песка стряхнули в первую очередь — даже в крошащихся кроссовках ноги больше не зудели; солнечные лучи, неосторожно перемешанные багажной лентой у стойки регистрации, иссушили морскую пену и потухли; ладони промёрзли и спрятались в широких карманах пальто. Август покоился на полинявшем диване неразобранным хламом, из которого постепенно выползали мамины блузки. Мама забрала его ранним утром. Он готовился к встрече всю ночь, пока наконец Крис не сгрёб его в сон — крайне заботливо, хоть и насильно. Утром он с трудом разлепил веки. Всё из-за спутавшихся в рукавах пижамы Чана ресниц, не иначе! За окнами такси всё заметно стекленело, неприятно заливалось бетоном. Феликс по вспомнившейся привычке уткнулся к маминым ногам, застилая глаза округлым кусочком неба — будто снова глядел из иллюминатора. Её холодные пальцы обожгли лоб. — Твоих веснушек стало меньше. — Опять забыл их на подушках! Зато не забыл футболку с Черепашками: специально заснул в ней, хоть и измазал в зубной пасте поутру. В первую же ночь Феликса пробудило холодным ознобом. Он пролежал пару минут, осматривая флуоресцентные звезды на потолке. Они ведь наверняка сгустились и зародились ещё до него. Пульсирующая дрожь сменилась внутренним зудом в грудной клетке — точно сердце изголодалось. Краем глаза он заметил холодное сияние, изливающееся из дверного проёма кухни. Осмелел, босоного прошлёпал по коридору. Нашёл маму. Её телефон метался по столу и хрипел в ночной тишине, рассеивая волны. Всё вокруг заходилось тектонической вибрацией. Колени дрожали в унисон. Она сидела неподвижно и тихо выжидала. Сливалась с тенью. Феликс бы и вовсе её не заметил — выдало только свечение экрана, скользящее по её бледным щекам и гладкому лбу. Он никогда ему не звонил. — Мам, глаза испортишь. Феликс подполз медленно, страшась что земля под ногами разверзнется, вдавил кровавую кнопку до прозрачности подушечки пальца и выжидающе стоял, пока экран вовсе не погас. Литосферные плиты вспоролись, гулко треснули, разорвались. Тень потонула в темноте. Феликс светлячком довёл её до спальни. Вдруг понял, что упустил момент, когда мама стала призраком, рассеивающимся, как только терялась из виду. Вряд ли она и сама заметила. Свет просочился сквозь её фигуру, силуэт расплылся и побледнел, едва ли он отошёл на пару метров. Ей ещё долго жить в рассеянном свете Феликса, пока она не сможет вновь отбрасывать тень. Феликс много дольше будет озарять её сильнее возможного. Это станет привычкой. В свою комнату дошёл сам. Кажется, перестал бояться притаившихся во тьме монстров в эту ночь. Забравшись в постель, не перепрыгивая когтистых лап, взглянул на водородные огни под потолком. Они тускло зеленели в ожидании утра. Сон подполз нехотя, выворотив Феликса в тёмную материю. Всю ночь непрекращающейся пыткой он наблюдал за скоплением звёздных колыбелей, их сгущением. Светила расцветали и гасли, разгорались и взрывались вновь и вновь, и вновь, и... Время перестало измеряться его возрастом. Феликс повзрослел. Страшно. Новое всегда раскрывается полыми текстурами, прежде чем начнёт обретать форму. Для Феликса мир стал слишком плоским, он наблюдал за ним как в наэлектризованный телевизионный экран. Он рывком отодвинул штору: стекло намагнитилось, зажужжало, отбрасывая искры. Автомобили металлическим блеском отслоились от асфальта, мир постепенно обрёл объёмы. Он судорожно растянул галстук у ворота гладкой рубашки, прокашлял комья тревоги, застрявшие поперёк горла, влажной ладонью встрепал чёлку. — Все будет в порядке, — прошуршало у самого уха. Мама успокаивающе скользнула ладонью по плечу. — Не забудь позавтракать! Суетливо натянула пиджак. — И возьми йогурт на обед! На дверце холодильника. Замерла у самой двери с туфлей в руках. — Он же не скиснет до обеда? Уверенно встала на оба каблука. — Нет, не должен. В последний раз поправила шёлковый платок на шее, схватила сумочку и выскользнула за дверь шлейфом чайной розы и удаляющимся «До вечера». Феликс остался стоять с перекрытой глоткой. Пустые глазницы окон школы его не встретили — лишь неприветливо оглядели, запуская в безлюдный холл. Блеклые коридоры не привели в разрезанную солнечной пылью учительскую; уставшие лица учителей и случайные школьники не бросили и взгляда — только пресно проводили его в класс и усадили за крайнюю пустотелую парту. Прерванный урок всё не лез в голову: в ней что-то щекотливо мельтешило. Затянутый монолог учителя рассеивал белёсые крошки мела. Прилежащая парта тянула больше противолежащей заснеженной доски, а значит внимание к нему определённо острее. «Окружность» и «угол» — то абсурдно малое, что он понимал на своём «родном». Все-таки они с мамой никогда не говорили терминами тригонометрии. Цоканье утомлённых часов поглощалось приглушённым шёпотом. Внутреннее мельтешение обратилось нервозностью, взвинчивающейся окружающим жужжанием. На него смотрят. О нём говорят. Будто в подтверждение его мысленной возни, пролетев по широкой дуге, на парту шлёпнулась бумажная сфера. Взгляд учителя зацепил её касательной, разрезал окружность хордой. Сфера раскрылась двумерной плоскостью, беззаботно приветствуя:

«Хэй, Феликс!»

Глаза-лунницы игриво просияли с другого конца дуги. В пустом коридоре придушенные смешки Хёнджина раскатывались шелестом бумаги. Он глупо улыбался и перебирал кошачий пенал, позвякивавший ручками на манер камешков Конги. У Феликса их на любой вкус: классические цветные, металлически-переливающиеся, химозно-неоновые (наверняка кислючие), хрустящие ароматными блёстками. На ладонях не хватит места, чтобы попробовать все. — Меня выгнали с первого урока в первый же день в новой школе, а ты смеёшься. — Феликс неправдоподобно злился, косился на руки в чернильных кляксах. — Прости. — Хёнджин смущённо поднял взгляд и виновато улыбнулся. — Я правда не ожидал тебя увидеть! Ты ещё и сидел такой растерянный, поэтому я не смог удержаться. Феликса придушила отчаянная радость, запустила цепную реакцию. Он вдруг кинулся к шее Хёнджина, крепко схватился, будто и правда решил удавить, но вовремя сполз в его руки. Тот и не дёрнулся. — Мне было так страшно до этого момента! — Уже не страшно? — Страшно, но уже не так сильно. — Крошечный цыплёнок, — снисходительно прошуршал старший. Его шею сжигал пушистый лучик, будто хотел искрящейся звездой прорваться через глотку к самому сердцу и там притаиться. — Проясни мне один момент, — любопытно отозвался он. Феликс оторвался от уже смятого рукава. Они заинтересованно уткнулись друг в друга взглядами. — Ты младше меня. — Угу. — Зачислен со второго полугодия. — Верно. — Как тебя приняли в старшую школу? Лучик хитро просиял. — Додумался! Директора подкупило моё знание английского языка. Да и все решили, что очередная смена класса после средней школы станет лишним стрессом. Ну, типа трудности с освоением и всё такое. — Мудро. — Ага, только я совершенно ничего не понимаю, — будто по секрету прошептал Феликс. — В смысле, не понимаю даже большей части слов. — Поверь, не ты один, — бумажно хихикнул Хёнджин и щёлкнул колпачком ручки, притягивая ладонь Феликса. — И всё-таки я благодарен им за это решение. — Я теперь тоже. Но кто за меня математику будет решать? — Я, — вызвался Хёнджин и самодовольно поперхнулся. Невзначай сгладил взъерошенные пряди на макушке мальчика и мечтательно заключил: — Не переживай, Ликси. Теперь будет совсем не страшно. Звонок треснул и раскатился по коридору, когда Хёнджин выводил последний лепесток крошечных незабудок на тыльной стороне ладошки Феликса. Они спешно сгребли горстку ручек с пола, шикая на толпу, стоптавшую все пальцы, и проскользнули в класс. Мужчина с бледным просветом морщин, что встретил Феликса до начала уроков, выловил его у самого входа. — Ребят, секунду внимания! — Учитель побарабанил по столу, ожидая тишины. Его присутствие затерялось в неуёмной болтовне, которую он, недолго думая, рассёк оглушающим ударом указки, прежде чем продолжить. — У нас тут новенький. Я бы даже сказал «new kid». Учитель поддерживающе хлопнул мальчика по плечу и выставил на всеобщее обозрение у доски. Феликса оцепила смесь любопытно-равнодушных взглядов. — Не успел вас познакомить до начала занятий. Честно говоря, не хотел быть четвертованным математиком, — оправдался учитель и, недвусмысленно смерив Хёнджина долгим взглядом, добавил: — Вам тоже нарываться не советую. «Поздно», — подумал Феликс. — Прошу любить и жаловать, Ли Ёнбок! — прогремел учитель на весь класс. Прозвучало приговором. Феликсу показалось, что он сгорает заживо. Он съёжился диким зверьком, спешно поклонился и, не поднимая взгляда, измученно прополз к своему месту. — На этом всё. Хорошего дня! — закончил мужчина. Турмалиновая слезинка мигнула Феликсу, дурачась на самом универсальном языке. В обеденный перерыв класс сдувало сквозняком в распахнутую дверь, Феликса — в окно, пока он сгрызал пряные бусины редиса на подоконнике. Хёнджин нагло списывал математику с чьей-то бесприютной тетради — хороший улов после тарелки наспех сжёванного риса. — Что делаешь после уроков? — Иду с мамой в закусочную, — выпустил меж зубов Феликс, свешивая ноги из окна. За щекой трещало. — За молочными коктейлями? Феликс оглядел Хёнджина, щурясь от подозрений на сверхъестественные способности. — Ты же сам рассказывал, — с усмешкой объяснился он. — Помнишь больше, чем помню я сам… В смысле, больше, чем я тебе рассказывал… — Извилины его мозга скрутило в кривые, скривило в окружности. — В смысле, больше, чем я помню, что я рассказывал? Ну… — Не мучайся, я понял. Смех предательски выгибал прямые в графики синусов. — Эй-эй! Аккуратнее, грязь я и сам смогу высококлассно развести, — раззадоривал Феликс. — Ага, старшеклассно, — хмыкнул Хёнджин. Через мгновение принял заслуженный удар свёртком тетрадного листа с хвостиками редисок в макушку, из которой что-то свалилось сразу же на язык. — Раз мы уже перешли к насилию… — начал он неуверенно. — Что не так с именем «Ёнбок»? Феликс вспыхнул, обмяк. Ведь только успел забыть утро кусочком звёздного кошмара! — Это имя мне не нравится. — Почему же? Красивое. — Я не знаю! — взвыл парень, приземляясь на соседнюю парту и прячась в ладошках. Наконечник ручки скрипел, не обрываясь, источал вишнёвый аромат чернил. Настенные часы вдруг ожили и застучали терапевтическим метрономом. Жужжание подростков роилось всё ближе и ближе к классам. — Наверное, стыжусь, — наконец признался Феликс. — Всё это время оно было лишнее. Часть, которую я пытался скрыть, чтобы не нарваться на издёвки. Чернильное острие замерло. — Мне жаль. Замерло и всё в округе одного пустого класса с двумя наивно откровенными мальчишками. — И всё-таки… «Удача дракона». — Хёнджин вдруг посмотрел на мальчика всем лунным, что в нём было. — Красиво. Ёнбок, ты ведь и в самом деле удача для всех, кто тебя знает. Что-то внутри Феликса развалилось, сошло обгоревшей шелухой. Он с облегчением улыбнулся. — А ты? — Что? — Куда после уроков? Хёнджин вздохнул, драматично заваливаясь на парту от усталости, и протянул раздувшуюся тетрадь. — Очевидно, приду домой и буду зубрить математику. Исписанные странички хрустели под пальцами — их набралось с десяток, не меньше. — Я не выпущусь из школы, — освидетельствовал Феликс. Ровные вдавленные строки теорем и следствий в самом конце упирались в две ушасто-хвостатые фигурки на полях. Те беззубо тянули из трубочек молочные коктейли с пушистыми шапками взбитых сливок. — Это мы с мамой? — Феликс лучезарно засверкал. — Почему без зубов? Думаешь, она такая старая? — Ага, а ты мелкий, — подтвердил Хёнджин, расплываясь в широкой улыбке. — Я не знаю, как выглядят мамы. Но вы, кажется, оба сейчас с выпавшими клыками. Пейте больше молока. Папа говорит, что это полезно. Феликс послушно кивнул, зацепил ладонь друга будто невзначай, а тот сразу же ухватился. — Хочешь с нами? — шепнул Феликс. Хёнджин задумался, играясь кончиками пальцев. — Нет, мне будет только вредно. Я, итак, вечно язык прикусываю. После уроков они, не разнимая пальцев, доползли до крошечного кафетерия. Их петляющий след мельчал и замедлялся. Мама наверняка заждалась. Или нет. А может стоит ещё немного потоптаться у порога, чтобы её силуэт успел сгуститься. На прощание Феликс рассеянно улыбнулся и впорхнул внутрь. Ладони остались в фантомной связке. Мама слегка махнула рукой в его сторону. Утренний бант шёлкового платка на её шее пожух невесомым жгутиком, пиджак устало прилёг к сумочке в укромном уголке кафе. Рюкзак Феликса тяжеловесно плюхнулся рядом, замок на нём оскалился вздутым рядом металлических зубьев. Пустынная улица лупоглазо пялилась из-за витражных окон. На губах застыли шоколадные крошки и сливочная пенка, в носу — ароматы выпечки и джема. Она шуршала бумажными салфетками, сплетая их в лебедей. Их общее одиночество подслащивалось карамельным сиропом. Сейчас оно будто бы и ощущалось по-другому. Пустота заполнила пустоту, чувство чего-то утерянного осталось лишь молочным зубом со слезинкой крови. Оно звонко упало на кафельный пол и разлетелось под столы. Они встретились взглядами. Этого было достаточно. Их вдвоём на двоих было достаточно. Они улыбнулись друг другу и заплакали от рези в дёснах. А забытый в рюкзаке йогурт всё-таки скис. Значит на завтрак у них будут блинчики.

II

компания моллюсков

Хёнджин почти сразу стал частым гостем Феликса. Каждое утро перед школой он забегал, чтобы собрать для младшего набор чернил в толстенькую автоматическую ручку с множеством стержней. Она, к слову, еле умещалась меж пальцев младшего. Но всё лучше, чем звенеть отдельной сумкой цветных ручек. На самом деле Хёнджин специально откопал её в канцелярском ларьке сразу после того, как вся домашняя работа Феликса оказалась в пёстрых чернильных кляксах. «Тай-дай, — смеялся Хёнджин, — Устроишь мне такое на футболке? Я давно хотел подобную». С того дня смятые поутру кремовые пики одеяла покрывались красочной сахарной посыпкой цветных ручек. Феликс вдумчиво застёгивал пуговки пиджака. Хёнджин сидел с сосредоточенностью медбрата у самой кровати в ожидании поручений. — Настроение? — Сливочно-клубничное? — Два щелчка. — И шоколадно-бисквитное! — Щелчок. — М-м, добавь ещё огоньков пожалуйста. — Готово! — Хёнджин закрутил крышку, вставив последний стержень с золотистыми блёстками. — И я готов. Оба по-своему хитро переглянулись, разделили учебники на две сумки и выбежали наперегонки до первого звонка. До забавного ловко успели выстроить общий быт всего-то за пару недель. Хёнджин мимикрировал в семейство Ли настолько успешно, что узнал о дне рождения Феликса заранее, пусть для этого и нужно было лишь подсмотреть в календарик на дверце холодильника. Слава бесплатным порциям риса в столовой, успел подготовиться, так что с обеда с чистой совестью утащил Ликса в неприметную барахолку. Небольшая витрина, утонувшая в вывесках закусочных и кафе, стереглась зловещими масками театра кабуки. Хёнджин влетел по-свойски, ловко прошуршав через узкий коридорчик при входе. От прилавка что-то отслоилось и затянуло его, двинувшись навстречу. Из пары тусклых глаз Феликс едва ли вычленил старика, просиявшего дедовским объятием. Он любопытно осмотрел Феликса со сбитых ног до выцветшей макушки. Стало так жутко, будто он проходил обряд посвящения. — Редко здесь увидишь новые лица. Кто же вы, юноша? — Ли Ёнбок, — представился он в поклоне. — Мой друг, — важно уточнил Хёнджин и притянул к себе. — Верно, ты о нём рассказывал. Старик плутовато сощурился и вновь слился с прилавком. Его существо рассеялось по стенам и потолку. Когда он отозвался вновь, голос его отзвучал будто в самой голове Феликса. Он нерешительно перебирал миску браслетов и колец, пока по ушам стекал их разговор с Хёнджином, который пусть и копался где-то в своём мире у лотков с камнями и минералами, но внимательно слушал. — Время холодов! — сказал старик выжидающе. —Слышишь? Холоднее становится, говорю. Парень согласно хмыкнул, в нерешительности развернувшись. — Снова суставы заскрипели, слишком тяжело стало карабкаться по лестницам. Стоит уже привыкать быть ближе к земле, — старец смиренно рассмеялся из-за чего Феликса обдало леденящей дрожью. — Глупости какие! — с усмешкой перебил его Хёнджин, заглядывая на нижние полки. — Видел тут за стеллажами обогреватель. Вы и сами уже о нём наверняка забыли. На днях обязательно вытащу его. — Действительно, забыл… Но всё же ты ещё юнец. К концу недели будет дождь. Это я тебе от моих коленей передаю, а они не ошибаются! — Лучше бы им не ошибаться, — вздохнул он, роясь в корзине с антикварными зонтами и веерами, — хотя бы пыль осядет. Дышится с трудом. — Это верно. Кстати, лбом упираешься в коллекционные комиксы о Хон Гильдоне. Какой-то глупец на днях принёс. Говорит, мол, повзрослел. Светлая макушка вдруг встрепенулась, вопросительно качнулась в сторону друга, но тут же застенчиво поникла. Хёнджин почуял, прояснил: — Хон Гильдон, он как… Робин Гуд! Только рождённый в Корее. — Он едва уловимо кивнул, подзывая к себе: — Зацени! Ряд глянцевых, совершенно новых корешков цеплял взгляд. Даже типографская краска их обложек не побледнела от времени. Прежде чем Феликс пролез ближе к Хёнджину, тот вдруг припал к полке, словно его сбили с ног. Стопка комиксов со скрипом и грохотом начала расползаться, а он поднялся, сияя счастливыми лунницами глаз. — Ликс! Глянь, что нашёл для тебя. В широких ладонях красовалась крупная раковина рапана. К центру она заворачивалась, заливая молочный перламутр розовым, будто к мясным внутренностям. Глаза Феликса разгорелись тоскливо-восторженными светилами. Он бережно провернул завиток в мягких лапах. — Будто из дома! Хёнджин глядел на детский восторг мальчика и топился в нежности. — Умеешь слушать волны? Гляди! — Он сложил ладони, будто по-детски собирался ко сну. — Подноси к уху, когда захочешь вернуться. А можешь и вовсе таскать её с собой, чтобы кусочек дома всегда был рядом. — Тогда я буду прямо как моллюск, — рассмеялся Феликс, припадая к устью раковины щекой. По ней пробежалась песочная рябь, сгущаясь у созвездий веснушек. — Сколько за неё? У меня с собой правда только сдача с обеда, — замялся он. — Юноша, подарки не оплачивают, — прозвучало из ушка раковины как из рупора. Феликс растерянно уставился на Хёнджина. — С днём рождения, Ликси, — прошуршал тот, чувствуя, как счастье разливается по нёбу. На урок они благополучно опоздали, а значит в запасе у них была ещё целая вечность, которую они убивали, притаившись между книжных стеллажей школьной библиотеки. Феликс отчего-то мучительно долго, ничуть не скрытно наблюдал за другом. — Ты морской гребешок! — вдруг заключил он чересчур громко. Тот озадаченно прилип взглядом к мальчику, мгновенно понял и беззвучно рассмеялся, лучезарно сияя. — Вот о чем я! — Феликс зацепил подбородок друга и накинулся на мимолётное выражение откровенности на его лице, страшась упустить. — Ты открываешься лишь немногим, всегда остаёшься настороже, готовый мгновенно закрыться. Но если заслужить твоё доверие, переливаешься перламутром. Хёнджин смиренно кивнул. С трудом не хватаясь за талию мальчика, пораженчески поднял руки над головой. — Раскрыл. Что ж, получается, мы оба в какой-то степени моллюски? Феликс удовлетворённо хмыкнул и прощупал хитиновое острие на дне рюкзака. Он всегда искал в любимых нечто, что их хоть как-то объединяет — доказывал, почему они остаются рядом. В отличие от Феликса, Хёнджин никогда не видел моря, что тут и говорить об океане. Зато их объединила болезненная нужда защищать своё мягкотелое нутро. — Есть планы на вечер? Хёнджин отрицательно мотнул головой, лукаво добавил: — Хочешь расправиться с неравенствами после уроков? — Не давил бы на больное, Джинни, — проворчал Феликс и притих, будто всерьёз надулся. — Прости, — искренне извинился Хёнджин. — Так что же? Тот закусил щеку изнутри. «Вовсе не надулся, просто подбирает слова», — догадался старший. Феликс шумно вздохнул и ответил: — Мама хотела поужинать вместе, отпраздновать, всё такое. В общем, познакомиться с тобой. Хёнджин опешил, замер вплоть до самого сердца и уставился на друга. А тот вспыхнул на секунду, но поспешил объясниться: — Она рада, что у меня появился близкий друг. — Феликс поджал губы, пробуя на вкус не слишком честные бледные фразы. — Ну, и мне было бы приятно, если бы ты присоединился. — Мне тоже, — тихонько признался Хёнджин. А у самого вдруг живот скрутило. «От голода», — решил он. Остаток уроков просидел с незатихающей головой. Вместо короткого прощания неуверенно проговорил зудящее: — А вдруг я ей не понравлюсь? Феликс недоверчиво взглянул на Хёнджина. Тот в самом деле не мог и глаз поднять, только тревожно трепал лямку школьной сумки и беспощадно ковырял сбитый асфальт носком кроссовка. — Дурной, ты уже ей нравишься. Хёнджин слабо улыбнулся — будто поверил — и стыдливо сорвался с места. К порогу квартирки вернулся к указанному времени с коробочкой цветных рисовых пирожков в полиэтиленовом пакете. Дыхание сбилось то ли от беготни в поисках гостинца, то ли от волнения. Он раздражённо стянул галстук. Не нащупал сумку. Вспомнил, что оставил её в мини-маркете неподалёку. Оглядел невзрачный кулёк. Вытащив десертную коробку, смял его и спрятал в задний карман штанов. Осмотрел цветные кусочки теста через пластиковое окошко. Заметил своё полупрозрачное отражение в нём. Пригладил волосы и наконец сунул галстук в другой из кармашков. Прежде чем он успел бы перевести дыхание, дверь распахнулась, едва ли не коснувшись его носа. — Чего ты тут топчешься? — заговорщически прошептал Феликс. Хёнджина сцепило спазмом, будто он приземлился на крошечную детальку Лего. Тепло, разлившееся из-за двери, сносило с лестничной клетки. Он вдруг чётко ощутил: здесь он чужеродный. Мёрзлая галька в мелком прибрежном песке. Он стоял, глупо глотая воздух, как рыбёшка, выбросившаяся из воды. — Так и будешь держать друга у порога, Ликси? — неожиданно прозвучало точно из-за спины младшего. Хёнджин вдруг собранно шагнул в коридор, склонившись до прямого угла, будто вовсе не разрывался изнутри от волнения. Осенний холодок сре́зался щелчком двери. Он распахнул глаза и на секунду ослеп — показалось, что он оказался внутри люминесцентной лампочки. Взгляд вонзился во что-то мягкое и невесомое. Материнскую заботу, наверное. Хотя откуда ему знать? Хёнджин почувствовал медово-сливочный аромат нежной кожи рук и пушистый кашемир длинной юбки на кончиках своих пальцев. Мама стояла всего в пару шажках от него, а тело уже обмякло от тепла. — Хван Хёнджин! Приятно с вами познакомиться, — отчеканил парень, вновь низко поклонившись. — Здравствуй, дорогой. Замёрз наверняка? Проходи скорее. Спину растопило шелковистым касанием. — Ты что даже дома ещё не был? — спросила миссис Ли, изучив его школьный пиджак. Скрыть не удалось. Он признался смущённым кивком. Она насупилась, но скорее от недовольства собой. — Так не годится! Давай-ка мыть руки и бегом за стол. Его подтолкнули в плечо, утащили в уборную, сбив координацию. Феликс довольно осматривал растерянного парня — выжидал реакции. Душистое мыло вспенилось в ладонях, растеклось по фарфорово-белоснежной раковине — белее только резцы Ликса. — Она тёплая, — наконец едва слышно отозвался старший. Феликс вдумчиво кивнул, наблюдая, как друг вымывает руки до бледной прозрачности. На кухне призывно звенели столовые приборы. Сервировочные тарелки расцветали крошечными салфетными розами. На блюдо стройными орбитами легли разноцветные полумесяцы, их глянцевые бока небрежно украсили влажные сосновые иглы, неприметно затерявшиеся на самом дне подарочной коробки. Феликс никогда не пробовал рисовых пирожков, Миссис Ли — слишком давно, чтобы помнить их вкус. Хёнджин же ел их только сегодняшним утром, и днём ранее, и днём до — словом, всю последнюю неделю, пока ими забиты все прилавки перед празднованием Чусока. Хёнджин почувствовал томительную сонливость и встревожился, что вот-вот проснётся в своей смятой постели. Но клейкое рисовое тесто всё так же сладко таяло на языке и склеивало рассказ Феликса о прошедшем дне: крошечная комиссионка под чарами младшего превращалась в магическую лавку старого колдуна, ракушка — в древнюю реликвию, всё это время ожидавшую исключительно их. Хёнджин слушал так увлечённо, будто не был одним из главных героев истории. Ладони и слизистую носа грел ягодный чай, который (неожиданно!) на вкус оказался таким же сладким, как и его аромат. Всё это даже в самых извращённых фантазиях Хёнджина бы не утеснилось! Мама Феликса ласково и пронзительно всматривалась в его лицо, скованные плечи и тонкие пальцы, избегая вопросов, на которые ему было бы сложно дать ответ. Подметила: взгляд у него как у дворняги, которая жалобно просит ненасилия. К горлу Хёнджина вдруг подкатила волна её неосязаемой заботы, опаляя язык. Он истерично закашлялся — с непривычки, как от первой сигаретной затяжки в туалете, за которую папа его хорошенько поколотил. Вспомнилось совершенно обречённо: скоро похолодает. Искрящиеся свечи плавят сливочную шапку торта, заливают клубничные кусочки густым воском, выкалывают шоколадную плоть. Феликс молитвенно складывает ладони у подбородка, прикрывая глаза. Хёнджин неосознанно присоединяется, загадывая вечную память, и облегчённо выдыхает, когда отражение огоньков в глазах мальчика затухает. Холодный вечер и правда наступает слишком быстро, но мама заботливо, с лихвой, прячет тепло в завитках крема на торте и нарезанных персиках. Оно заполнит их с отцом комнатку на целый вечер. Папа конечно же единожды отщипнёт кусочек бисквита чайной ложкой, а оставшееся придвинет к сыну, с редчайшей нежностью встрепав его затылок. Но рёбра мальчика ещё долго будут гореть поленьями от приглашения миссис Ли готовить рисовые пирожки с началом праздничных выходных — так позже разгорятся и щёки Феликса под крошками порошков корицы и полыни.

III

две порции рисовых клёцок

Феликс целенаправленно учил математику, Хёнджин — непроизвольно английский. Иногда по вечерам они по-ситкомовски зависали у младшего, впервые чувствуя себя главными героями своей жизни. Домашка старательно записывалась по тетрадям цветными ручками на низеньком столике в гостиной. Ноги затекали и ужасно ныли — зато по телеку крутили «Сабрину». А когда приходила мама Феликса, они все вместе ужинали под «Зачарованных». Под вечер она уговаривала Хёнджина подождать такси, но он наспех закидывал куртку на плечи и ускользал за дверь. Домой добегал в потёмках. С наступлением холодов она всё-таки сдалась, но усердно следила за тем, чтобы мальчик хотя бы уходил сытый и с шапкой на голове. На прощание застёгивала молнию его куртки до самого подбородка, никогда не защипывая кожу. Первый в жизни Феликса снег застал их на полупустой пригородной станции. Хёнджин с утренней отрешённостью стоял на краю перрона и караулил пути, пока редкие попутчики сонно проползали к скамейкам. Зимний ветер пробирался под свалявшийся синтепон его куртки — привычное дело, вряд ли он уже это замечал. Достаточно было и того, что Ликс укутан от самых колен до кончика носа, выглядывавшего из-под широкого шерстяного шарфа. Один лишь вид лучезарного и заметно запыхавшегося младшего теплил его изнутри вместо обогревателя. — Что ты такого набрал? — Хёнджин вытянул отнимающиеся руки, что пестрели многочисленными сумками и пакетами Феликса. Мальчик неуклюже обернулся к другу. Его рюкзачок вплотную вцепился в амортизированные пуховиком плечи, поэтому пришлось развернуться всем телом. В ответ он лишь улыбнулся во все зубы. Никаких отговорок: он посчитал себя обязанным взять кофты и шарфы разных расцветок (мало ли, кому ещё понадобятся в такую холодрыгу); парочку комиксов о Хон Гильдоне, за которыми все-таки вернулся в комиссионку; научно-фантастические журналы, будто ему не хватало своего чуда; несколько альбомов и свою коллекцию цветных ручек. Словом, всё самое важное и ничего лишнего! Школьный рюкзак старшего, скудно заполненный одеждой, учебниками по математике и корейской грамоте, казался и вовсе невесомым. Хёнджин всё загадывал поскорее приземлиться на сидения вагона, когда мальчик воскликнул: — Снег! Джинни, снег идёт! Тёплые хлопья коснулись его солнечных щёк и тут же сгорели. — Ты никогда снега не видел? — Ни разу! Только то, что снегом и не назовёшь. И то пару раз в июле. Хёнджин не смог бы подобное даже представить, но вдруг почти наяву ощутил первородный восторг: Феликс чувствовал сразу за двоих, а может и сразу за всех в мире. Он ловил снежинки языком и заливисто смеялся. Хёнджин не мог и взгляда от него оторвать, всё посматривал на раскрывшуюся шею и теплейшую улыбку. Казалось, что мальчик вот-вот остынет и потухнет. Внимание затуманилось, а в ушах задребезжало. Хёнджин подумал, что был бы даже не против, будь это последнее, что он увидел бы перед тем, как затылком завалиться на рельсы. Тут же мир отчего-то пронзило резким светом, рюкзак вмиг потяжелел и утянул его к краю платформы, спину переломило неожиданным рывком. Именно так он это и представлял. Не успел даже испугаться. Только плюхнулся задом на что-то мягкое (вероятно, сразу очутился на небесах). Веки Хёнджина схлопнулись с каким-то механическим лязгом. — Ну ты и шпала! — противно отозвалось у самого уха. — Уж точно потяжелее Чанбина будешь. И это не комплимент! Нет, бубнёж этот не получится спутать ни с чем. — А я говорил, что свитера пригодятся! — Феликс прорвал мутную пелену с глаз Хёнджина, приземлившись рядом, и тихо засмеялся, точно прочирикал. — Если бы не Феликс, проехал бы мимо. Быть не может! Вряд ли жнец душ был бы настолько жесток, чтобы явиться к нему, корчащемуся в предсмертной агонии, в обличии Хан Джисона (хотя признаться, выжимать все жизненные соки удавалось тому подозрительно легко). Хёнджин наконец проморгался. Они оказались в тамбуре вагона электрички. Запястья заныли, под ногами захрустел бумажный пакет с пушистым добром Феликса. Не будь его, действительно отбил бы себе копчик. А рядом и правда вразвалку сидел Джисон. Он, пожалуй, был последним, кого Хёнджину хотелось бы видеть в первый день каникул. — Взаимно, Хан, — холодно отрезал он в ответ. Тот закатил глаза. Объясняться не стал, хотя и имел в виду совсем другое. Он прыжком встал на ноги, за шкирку подхватил остальных и поволок к своему месту. За воротом Хёнджина что-то хрустнуло. Джисон, будто и вовсе не заметив, с размаху усадил мальчиков на остывшие сидения и плюхнулся между ними. Хёнджин всё-таки вырвался и начал закидывать сумки на полку, раздражённо фыркая. — Разве мама не говорила вам не играться на перроне? Что бы ни говорил Джисон, это всегда звучало издёвкой. По крайней мере так казалось Хёнджину. — Первый снег выпал! Ты видел? — ловко сменил тему Феликс. Джисон рассеянно глянул на тающие крошки за стеклом и замер, отрицательно мотнув головой. Казалось, что он проснулся или ожил после долгого сна. Сидел с минуту, разжигая улыбку. — Хорошо, что вы мне встретились. Один я бы, наверное, не доехал, — как-то тоскливо признался он и с усилием взглянул на друзей. — О! — Джисон вдруг озадаченно осёкся. — Хван, твой капюшон вот-вот покинет свою орбиту. Хёнджин шумно вздохнул. «Точно вмазал бы, но не при Ликсе», — успокоил он себя. — Не понимаю, чего ты ко мне прикопался? — спустя несколько дней ныл Джисон и едва плёлся следом за Крисом. Он угрюмо выглядывал из-за высокого ворота куртки, каждый раз раздражённо смахивая со лба капюшон, который всё равно наползал обратно. — Будто я в церквях никогда не был! — Не был, — заметил Крис, лукаво глянув на друга, — как минимум последние лет пять. — Да, не был, — честно признался Хан, но тут же добавил: — Что я там вообще забыл? Семья Чана тоже нечасто посещала рождественские мессы, но в этот раз родители решили поддержать традицию семьи Ли. Чанбин даже самоотверженно растолкал Джисона, обосновавшегося у него на время каникул, хотя сам, показательно злорадствуя, тут же улёгся спать. — И это именно сейчас! В такой колотун! — всё не унимался Джисон, уже смирившись с нависшим капюшоном. Угол его обзора составлял один шаг Криса или два шага Ханны, что так и норовила выскользнуть из крепкой хватки брата. Хёнджин косо поглядывал на Джисона и усердно прятал зудящие кулаки в карманах, почёсывая переколотые кончики пальцев — полдня пытался посадить капюшон куртки на место, но всё безуспешно. Бабушка справилась в два счета. — Нам обязательно нужно было брать его с собой? Феликс пожал плечами. — Крис настоял. Сказал, что он побубнит и успокоится. Нытье Джисона, кажется, его не особо интересовало. Он увлечённо перескакивал точно по следам мамы. Миссис Ли ступала легко, почти невесомо, как заводная антилопа, хотя приехала далеко за полночь. Ликс говорил, что у неё бессонница — возможно, она и вовсе не спала. Признаться, на улице было и правда морозно. Пазухи щипались и дымились, словно в них разжигали костры сухого льда. Потому постепенно утих даже бубнёж Хана. Тепло пронзило каждое из тел, как только тяжёлые двери церкви захлопнулись за их спинами. В воздухе витал смолистый ладан, горько рассеиваясь колкой хвоей на языках. Главный неф заливался тусклым жёлтым светом, но даже это не помешало Джисону уцепиться взглядом за знакомый силуэт. Минхо, разместившийся на задних скамьях, едва заметно махнул рукой и улыбнулся друзьям. — Не ожидал тебя увидеть, — шепнул он Джисону, который тут же оказался рядом. — Крис меня притащил, — угрюмо пожаловался тот. Минхо тихо хмыкнул, не пряча ехидной улыбки, объяснился: — Это я его пригласил послушать рождественские гимны. — Теперь я даже злиться не могу, — вздохнул Джисон, вызывая приглушённую улыбку собеседника. — Я здесь только для этого. В церковном хоре два моих приятеля. — Минхо указал на стройные ряды певчих, стоявших у апсиды с алтарём в длинных праздничных рясах. В блёклом свете храма руки каждого из них горели крошечной свечкой, будто заблудшими светлячками. — Крайние справа, — уточнил Минхо. — Тот, что позади с огромными очками — Сынмин. А впереди кроха Чонин. Будут петь сегодня в течение всей службы. Заметить ребят было нетрудно: глаза каждого из них выделялись, будто были под увеличительной лупой. Особо ярко мерцали большие глаза мальчишки в первом ряду. — Они мелкие, — заметил Джисон. — Как вы познакомились? — В доме престарелых. Парень опешил. Было невозможно понять, говорит Минхо серьёзно или пытается надурить. — Это какая-то забавная антитеза. Минхо удовлетворённо кивнул и наконец пояснил: — Иногда там организуют концерты и приглашают нашу танцевальную группу на выступления. — А-а, — протянул тот. — Значит и церковный хор тоже? Минхо в нерешительности качнул головой из стороны в сторону. В этот момент певчие вступили с торжественны гимном. Джисон смиренно кивнул, спрятав неловкую обиду. Но забылся, даже не успев этого заметить. Пение хора лучом отражалось в высоких куполах, рассеивалось на многоголосье и вновь сливалось в единый поток. Во время главного гимна зал осветился, будто от предрассветного зарева. Они разошлись только к полуночи. Чан был всё же прав: Джисон не только просидел всю службу, но и пришёл на следующий день вместе с семьёй Чанбина. Минхо сидел там же. Хор состоял из учеников местной католической школы. Чонин оказался славным малым, местами чересчур наивным. Джисону было даже совестно его подначивать. Сынмин же выглядел чопорным, незаинтересованно держался в отдалении, говорил мало и смеялся изредка — ещё и каким-то странным, роботизированным голосом, будто давился микросхемами. Ровно так Джисон и представлял учеников церковно-приходской школы; в шутку начал звать его «Астробой», пока Минхо не рассказал, что тот стал сам не свой после смерти бабушки. — До последнего её навещал. Так мы и познакомились. — Сразу так бы и сказал, — злился Хан, в первую очередь на себя. Чанбин пошутил, что проверку Джисоном новенькие прошли успешно, так что они всё чаще собирались вместе. Мальчишки были немногим младше остальных и только заканчивали среднюю школу. Их присутствие заметно разряжало тревогу старших, предвещавших скорые переводные экзамены и контрольные. Комната Криса едва ли вмещала такую компанию, поэтому они частенько ошивались на улицах, пока холод не добирался до костей. Тогда они спешно прощались и разбегались кто куда. Минхо с Джисоном обычно заваливались к Крису или Чанбину и погружались в груду учебников. Джисон неизменно громко вздыхал или зевал, прятал за конспектами мангу, но всё же лежал рядом с остальными. Хёнджин однажды переманил Феликса к своим прародителям. Их план подготовки к контрольной по математике провалился, как только Ликс увидел, как мастерски бабушка Хёнджина орудует спицами. В тот же день он научился классическим петлям. На следующий уже пришёл с тоненьким шарфиком. Потом и вовсе начал таскать свои свитера, и они подолгу разбирали каждый узор. Хёнджину с дедом пришлось смириться, что их временами было просто не расцепить. В первый день лунно-солнечного календаря Феликс терпеливо отстоял очередь в ванной, спешно умылся, помог Чану вычесать из его кудрей смятые колтуны и сел в ожидании звонка. Специально пропустил завтрак, чтобы вдоволь посмаковать бабушкин суп с клёцками. Когда стрелка часов перевалила за полдень, а желудок Феликса скрутило в подобие его первой скрещённой петли, он решительно направился к Хёнджину. Дверь открыл дедушка, посмотрел на мальчика рассеянно. Морщинки под его глазами почему-то сгустились сильнее обычного. — Ёнбок, Хёнджин уехал ещё ранним утром. Разве он не позвонил? Не позвонил. Не позвонил он и в последующие дни. Феликс уже несколько дней бестолково сновал по квартире, не зная, чем себя занять. Остаток каникул тянулся невыносимо медленно. Комиксы он захоронил под подушкой Криса, поэтому ему оставалось только по несколько часов утыкаться в пузатый экран компьютера, пока голова не начинала ужасно трещать. Дотошная тревога проползала по спине, как только вентилятор процессора переставал вертеть лопастями и комната заливалась тишиной. Наклейки звёзд, намертво прилипшие к потолку, утомились и стали совершенно прозрачными. Феликс лежал на кровати и бездумно пересчитывал их, но каждый раз получал разные числа, будто они и в самом деле были живые. Коридор задребезжал от звонка в дверь. Феликс перепугался и подскочил на ноги, как ошпаренный. Квартиру охватила неподвижная тишина. Наверное, ему только почудилось, но он на всякий случай всё же дополз до дверного глазка. За стёклышком рыбьего глаза стоял призрак-Джинни. Замки затрещали под пальцами. Как можно быстрее Феликс распахнул дверь. — Хэй, Феликс, — виновато прозвучало с порога. — Я забыл твой учебник, — в том же духе послышалось с другой стороны. Хёнджин и правда заметно побледнел. Белая кожа сверкала в обрамлении его тёмных волос. — Как ты мог? — пошутил он. — Но ракушку довёз! — Ты брал её с собой? Феликс кивнул. — Ты и правда моллюск, Фел. Они по-дурацки улыбнулись друг другу через порожек. Мама хорошенько бы отчитала Феликса за это. — Дурак, я переживал. Долгожданный гость пристыженно потупил взгляд. — Я съел сразу две порции ттоккука — сразу и за тебя тоже. — Знаю, бабушка звонила и хвалила твой аппетит. — А знаешь, что, съев тарелку ттоккука, человек считается на год старше? — спросил Феликс с вызовом. — Так что теперь не зазнавайся! Я, считай, старше тебя на целых два года. Хёнджин смиренно поднял руки: такие аргументы не перебьёт ни один козырь. — Поможешь прикончить босса? Салазар превращается в такую жуткую тварь! Мне страшно с ним сражаться в одиночку. Комната Ликса вновь взвыла компьютерным гудением. Хёнджин стучал по клавишам и щелкал мышкой, отбивая такт электронной колыбельной, под которую Феликс быстро уснул. Он, кажется, заразился маминой бессонницей: как вернулся в Сеул, каждую ночь скрежетал зубами и просыпался от боли в челюстях. Ему всё снилось, что его зубы выпадают один за другим. Он опять сплюнул на ладонь свои точёные клыки, но в этот раз решил захоронить их в мясных ямках дёсен. Что-то поползло по спине. Он попытался развернуться и взглянуть на свой позвоночник — оказалось, что тот начал покрываться жёстким хитиновым панцирьком. Под языком зацарапались черенки клыков. — Ликси, — разбудил его Хёнджин. — Я не заметил, как ты уснул. Ты пропустил самое интересное. — Не страшно, — сонно пролепетал Феликс. Оказалось, и правда не страшно.