Treffen in Berlin, 1944.

Близился день празднования Нового года — самого долгожданного и загадочного праздника не только детей, но и взрослых, который открывал всему миру дверку будущего в ожидании всего светлого. Хоть и сейчас, в преддверии нового 1945 года, Великая Германии переживала не самое лучшее время, когда годами захваченные города Франции, Румынии, Польши, Литвы и Дании были в миг освобождены за какие-то два месяца Красной армией, торжественный парад в честь Нового года отменять никто не собирался. Потому, одной из главных задач стало свести на нет эмоциональную связь немцев с сомнительными мыслями по поводу состояния их любимой родины. И чтобы поднять дух всей страны, во всех городах до торжества были проведены парадные шествия. Подготовка к новогоднему параду засуетила всех, начиная от организаций Вермахта и заканчивая гитлерюгендами и союзом немецких девушек. Основной задачей молодежи Великого Рейха был выпуск брошюр с надлежащим описанием официальных праздничных мероприятий, выдача небольших рождественских книг и календарей-открыток с предложениями, с каким настроением лучше провести предстоящий год. Также установка на центральной площади Мюнхена Мариенплац рождественской ёлки, на верхушке которой вместо привычной звезды сияла свастика с фарфоровой головой Любимого Фюрера, Адольфа Гитлера, лежала на плечах организации немецких детей и подростков. Ель по уставу украшалась обязательными серебряными шарами с партийным лозунгом «Sieg Heil!». И так, абсолютно все рождественские деревья будь то на площади, то в домах жителей были украшены свастиками, железными крестами и руничнимы символами. А сейчас, когда до празднования оставалось всего четыре дня, Фридрих со своей группой шли по заснеженным улицам города с большим грузом рождественских посылок для солдат на фронте, который они тщательно упаковали на фабрике. Праздничный паек храбро сражающих немцев состоял из пряника, серого хлеба с цукатами, больших сигар или обычного табака, леденцов для некурящих, бритвенных лезвий, яблок и маленьких книг. За последним разговором со штандартенфюрером Фридриха пока не волновало ничего кроме подготовки к Рождеству. Альбрехта он не видел со дня, как был в парке гитлерюгенд, и, похоже, сильно не поддавался желанию встретиться. Он наконец понял, что слова Альбрехта по поводу опасности были не простыми отмазками, и размышлял над тем, что, возможно, и у него состоялся схожий разговор о напечатанной 14 декабря газете.       — Премного благодарен Вам, Роттенфюрер Ваймер. — пожимая руку говорил офицер, стоящий у двери склада солдатских посылок, — Как дела с Вернером?       — Он очень быстро учится, Герр! Уже какой день не докучает своих друзей, чему я весьма поражен.       — Очень рад это слышать! — снова пожав руку, благодарно улыбнулся отец Вернера, который был в группе Фридриха. — Мы с женой так переживали, когда отпускали его в марте месяце. Но какова же милость Фюрера, что моего сыночка перевели именно к Вам.       — Это Вашему сыну большая благодарность за то, что он служит Великому Рейху! Фридриха всегда удивляла несхожая с ничем отцовская любовь этого офицера, который и души не чаял в своем сыне. Вернер Филипсборн — сын обычного офицера, работающего в почтовой организации НСДАП, был очень неуправляемым ребенком, которого ничуть не волновало благополучие окружающих, будь то спокойствие друзей или высокопоставленного офицера Гестапо. Потому, отпуская его в гитлерюгенды, его родители были очень взволнованы за состояние сына и всячески, каждый раз когда представлялась возможность, навещали его. Подолгу смотря счастливыми глазами на то, как мужчина разговаривает с сыном, взволнованно держа на руках, Фридрих повернулся к своей группе:       — Так, нам сейчас нужно отправиться в ресторан «Lowenbraukeller», где должно состояться празднование офицеров Гестапо. Прошу, не забывайте ничего и пройдемте за мной! Фридрих снова встал вдоль дороги, подняв руку, чтобы ребята встали за ним по две колонны, и, шустро проходя глазами по каждой фуражке, начал считать. Убедившись, что все на месте, он направился по пути к назначенному месту торжества, успевая проследить за всеми детьми. Но на его сердце было очень тягостно: тоска сильно давила на предновогоднее настроение, изменение которого он старательно скрывал за широкой улыбкой перед гитлерюгендами. А сейчас, перед очередной работой, у него было четкое ощущение встречи с Альбрехтом, потому он старательно оглядывался по сторонам в поисках знакомой фигуры. Но когда они уже приблизились к ресторану, слишком сильно надеявшийся на свое чутье Фридрих расстроенно покачал головой. Дверь открылась, а Роттенфюрер, придерживая дверь, снова начал считать всех. Проходясь по бежевым фуражкам детей и раз-другой стряхивая с них большие снежные хлопья, он заметил, что одной не хватало. Озадаченно пересчитав во второй раз, Фридрих тут же начал осматривать лица детей в поисках Вернера, которого как раз и не было.       — Вернер! Где он? — взволнованно спросил он у мальчиков, которые лишь пожимали плечами и глядели на своего роттенфюрера большими усталыми глазами. — Вернер! Ты где, Вернер Филипсборн? Фридрих выбежал на улицу, чуть ли не поскальзываясь на дороге, и начал разглядывать всех мимо проходящих, ища маленького светловолосого мальчика. А пока он судорожно бегал из стороны в сторону, его группа с интересом наблюдала на то, как их Роттенфюрер забавно двигался и останавливал случайных прохожих.       — Вернер! Ну где же ты? Фридрих, совершенно не понимая, что ему следует предпринять, развернулся обратно ко входу ресторана и, случайно проходясь ботинком по льду, незаметно лежавшим под мокрым снегом, потерял равновесие. Его падение на неровную из-за льда и снега поверхность тротуара сопровождалось громким хохотом мальчишек, на что ему пришлось лишь тяжело вздохнуть, совсем забывая ощутить боль удара. В досаде он приложил руку ко лбу и прикрыл глаза, начиная снова обдумывать свои дальнейшие действия.       — Он твой? — внезапно прозвученный сверху голос застал Фридриха врасплох. Он в удивлении распахнул глаза и медленно поднимая взгляд, увидел настолько любимого и желанного Альбрехта. Тот усталыми, почти темно-синими глазами глядел на него и без малейшего интереса снова задал вопрос:       — Он из твоей группы? Фридрих перевел взгляд на мальчика, сидящего на его руках, в котором, на радость, узнал Вернера. Спохватившись он, снова чуть ли не скользя по мокрому снегу, встал и резво начал кивать:       — Да-да, мой! Боже, Вернер… Альбрехт, видимо, ничуть не радостный встрече, хмыкнул и на его прежне ярком, светлом лице с мягкими чуть порозовевшими щеками, виднелось лишь отражение мрачного уныния от всей этой ситуации. Он аккуратно протянул довольно маленького для своего десятилетнего возраста мальчика Фридриху и отряхнулся, начиная поправлять свою форму. Оберштурмбаннфюрера! Фридрих обомлев подумал про себя, что как можно было не заметить новую петлицу на левом воротнике, которая присваивалась только старшему руководителю штурмового отряда Вермахта.       — Благодарю Вас, Герр Оберштурмбаннфюрер… — взволнованным голосом проговорил он, не получая в ответ ничего кроме молчания. Альбрехт гладя бережно прошелся по светлым волосам на голове Вернера и, как бы прощаясь, улыбнулся ему. Такое явное безразличное отношение к себе, Фридрих принял довольно оскорбительно, даже со стороны любимого Альбрехта, которому он мог простить все что угодно. Потому, внезапно развернувшись, он вошел внутрь ресторана к своей группе и поставил Вернера на пол. И до того, как Альбрехт успел зайти за ними, повел всех в сторону основного зала, где должно было проводиться новогоднее торжество Гестапо. Забываясь в подготовке главного ресторанного зала новогодними атрибутами, Фридрих старался лишний раз не оглядываться, в страхе вновь встретиться с Альбрехтом. Когда дело подходило к концу и дети потихоньку уже собирались в одну сторону, подготавливаясь к скорейшему возвращению домой, Фридрих стоял на длинной стремянке, пытаясь как можно прямее установить фарфоровую голову Фюрера на вершине давно украшенной елки.       — Роттенфюрер Ваймер, мы уже закончили. Вы еще долго там? — прозвучал усталый голос мальчика где-то снизу, на что Фридрих, осторожно отпуская руки от крепления елки, опустил голову.       — Сколько сейчас времени? — он с улыбкой проследил за тем, как мальчики засуетившись начали бегать в поисках часов. Но спустя секунду их внимание привлек незаметно подкравшийся сзади офицер в черном кожаном плаще, который подхватил одного из мальчиков за бока и поднял над собой, начиная кружить его в воздухе и заставляя хохотать.       — Подсказать время? — веселым голосом произнес он и наконец поднял взгляд на взволнованного Фридриха.       — Да, прошу Вас. — в миг переменившись в лице, жалобно ответил он.       — Полшестого. Вам осталось не больше трех часов до торжества.       — Сейчас закончим. Последний раз окинув взгляд на прямо установленную фарфоровую фигурку, Фридрих начал спускаться вниз. Спрыгивая с последних двух ступеней, он чуть ли не столкнулся с офицером и с виноватым лицом повернулся к нему.       — Сколько же мы не виделись, Фридрих Ваймер? — он протянул свои руки к плечам роттенфюрера и начал бережно стряхивать случайно попавшие на них елочные блестки. Фридрих растерянно покачал головой и взглянул на него исподлобья.       — Точно не знаю, Герр Гаупштурмфюрер.       — Не утруждай себя в такой официальности. — он отпустил его за плечи и склонил голову, — Можешь называть меня по имени — Эрнст Шиммельпфеннинг.       — Я не совсем понимаю к чему это. — Фридрих тяжело вздохнул, глядя на протянутую руку офицера, на что тот пустил довольно громкий смешок.       — Ладно, я здесь по делу. — он слегка прокашлялся, прочищая горло, — Согласится ли Фридрих Ваймер на приглашение пойти вместе со мной на сегодняшний праздник Гестапо?       — Да ладно, не стоит, Гаупштурмфюрер, я же обычный солдат, да и… — Эрнст, не позволив продолжить, прикрыл его рот рукой и хватая развернулся к мальчикам, наблюдающим за ними с предельным любопытством.       — Детишки, вы позволите своему Роттенфюреру пойти с Гаупштурмфюрером СА на новогодний вечер? — услышав в ответ согласное роптание, офицер с довольной улыбкой взглянул на Фридриха, — Сегодня в восемь. Буду ждать перед входом. После своих слов Эрнст довольно сильно похлопал парня по груди и с очередной улыбкой развернулся, выходя из зала. Фридрих еще долго стоял, следя за тем, как офицер постепенно исчезал среди большой толпы в коридоре ресторана, и всё раздумывал над приглашением. Оно означало лишь то, что Фридрих будет сидеть в обществе надменных офицеров, бурно обсуждающих свои эсэсовские проблемы и недавние, столь удручающие события войны, среди которых, наверняка, будет Альбрехт. От этой мысли его душа так и бушевала в радости, надеясь на долгожданную встречу и возможный разговор, взволнованный взгляд и скромную в попытках скрыться от лишних глаз улыбку. Но, с другой стороны, недавнее столкновение с явным безразличием и до боли «эсэсовским» отношением со стороны Альбрехта давили на его теплые чувства и вечные воспоминания о днях на заставе Франкфурта и в Берлине. И вот уже, когда до восьми оставалось ровно десять минут, Фридрих стоял перед входом и в небольшом беспокойстве ждал гаупштурмфюрера. После бесчисленных приветствий и поздравлений с десятками, а то и сотнями заходящих внутрь офицеров, его вдруг схватили за руку, наконец заводя в ресторан. Стараясь поравняться с темпом офицера впереди, Фридрих встряхнул свою руку и выпрямился.       — Хайль Гитлер, Гаупштурмфюрер! — негромко поздоровался он, начиная поправлять рукава своей формы.       — Хайль. — проходя мимо главного входа в торжественный зал, они повернули в другую сторону и прошли на лестничную площадку. — Как настроение?       — Новогоднее. — без энтузиазма ответил Фридрих, чем на удивление рассмешил Эрнста.       — Touché.       — Et comment vous sentez-vous, mon Herr? — услышав любимый французский, вдруг оживившимся голосом спросил он.       — Не поддавайся соблазнам низшей расы. — останавливаясь у маленькой двери темного цвета, недовольным тоном ответил Эрнст, — И постарайся не привлекать к себе большого внимания. Звездный час Роттенфюрера Фридриха Ваймера ожидается чуть позднее. — он приоткрыл дверь, давая немного озадаченному Фридриху пройти внутрь, — Вечер обещает быть незабываемым. Торжественный зал, в котором двумя часами ранее Фридрих работал со своей группой, впечатлял своей роскошью и изяществом. Казалось бы, Фридрих должен был отметить все красоты ресторана, находясь раньше, как он любил делать всегда; но пребывание в большом потрясении после встречи с Альбрехтом не позволили сполна насладиться изучением дизайна здания. Зал, где сегодня праздновалось торжество Гестапо, отражал всю историю Великой Германии и наполнял его гостей приятными впечатлениями, стараясь избежать удручающих мыслей у офицеров, бурно обсуждающих ситуацию на фронте. Белый каррарский мрамор, специально отделанный итальянскими мастерами, которыми были выстроены светлые стены, паркет, воссозданный из более десяти ценных пород дерева, тонко, до мельчайших деталей, обработанные орнаменты потолка и пола с изображением почти идентичных орлов — главных символов всемирной власти, которые разве что не смог бы опознать только родившийся младенец; прекрасным образом передавали ощущение гедонической жизни, прихода к самой настоящей утопии, к которому стремилась все эти долгие года немецкая власть. Гербы с тем же геральдическим орлом и обязательный ало-красный флаг со свастикой, висящие прямо с балкона, места на котором занимали музыканты, отчего живая партийная музыка охватывала все помещение; так и кричали о поднятии духа немецкого народа и напоминали о непобедимости Великого Тысячелетнего Рейха. А сочетание готики с классицизмом отражались в бело-черных потолках, массивных колоннах, украшенные лепниной с довольно резкими изгибами. Потому, зал отдаленно напоминал храм, а то и всемирный Эрмитаж. Но никакие обширные коллекции с музеев всех оккупированных стран, представленные великолепными полотнами, фресками и скульптур великих художников, предметами мебели, посуды и так до бесконечности, не затмевали главное достояние главного зала — прямо посередине висящий большой портрет любимого Фюрера, обвитый несколькими килограммами золота и драгоценных камней, который как-бы наблюдал за всеми сегодняшними гостями новогоднего праздника. Между тем во всех домах и на улицах спокойствие, а то и мертвая тишина, в покорности сегодняшнего торжества гестаповцев — главных героев всего немецкого народа. Из больше миллиона жителей города ни одного, абсолютно никого, который бы воскликнул или, не дай Бог, возмутился своим положением. Сегодняшние гости видят лишь тех, кто без какого-либо сопротивления трудится ради благополучия своей любимой страны, днем потребляет малую корку хлеба, а ночью покорно спит на своей холодной постели. Но не замечают и даже не пытаются заметить тех, кто страдает сильной душевной и физической болью, старательно скрывающих это от чужих глаз под маской смиренного и «счастливого» гражданина Великой Германии. Все для них, живущих в больших домах и одевающих офицерскую форму с более значимым погоном, совсем тихо и спокойно. Как и «должно быть». Это явное различие между жизнью внутри ресторана, заинтересованных лишь материальными благами гостями и жизнью «обычных» немцев, преданных своей горячо любимой родине рабочих и солдатов, вдруг обременили состояние и прежний настрой Фридриха. Начиная от наблюдения красотой торжественного зала и заканчивая судьбой родного народа, его прежняя тоска и сильная боль от очередного отведенного взгляда и безразличия со стороны Альбрехта, — стоит заметить, такого же офицера Гестапо, «бездушно» согласного на все ужасы службы из-за одного лишь животного страха перед собственным отцом, — становились вдруг такими маленькими и незначительными. Что хорошего он сможет сделать любимой Германии своей безнравственной любовью к Альбрехту Штайну, уже Оберштурмбаннфюреру и мужчине? Ничего, абсолютно ничего. Но стоит лишь ему взглянуть в эти выразительные, бездонные, но давно потускневшие глаза оберштурмбаннфюрера, прежде имевшие сине-голубой оттенок и так страстно смотревшие на любую эмоцию на лице Фридриха, который, нагло сбегая с работы, без единого чувства вины приезжал на заставу Франкфурта, как его прежние мысли о незначительности своей любви вмиг терялись. Их нет. Совсем нет. Словно они испарились, как только лопнувший мыльный пузырек во время купания его младшего брата Ганса.       — Присядь, Ваймер. — вдруг гулким звоном раздался голос Шиммельпфеннинга, отвлекая Фридриха от своих излишне терпких мыслей. Он рухнул на царский, как ему казался, стул прямо перед Альбрехтом, который даже не удосужился и бровью повести. — Оберштурмбаннфюрер Штайн, прошу представить Вам сегодняшнего гостя — Фридрих Ваймер, Роттенфюрер детской мальчишеской организации. Вы же, как я знаю, с ним близко знакомы? — он лукаво улыбаясь, схватил Фридриха за шиворот и поднял его голову, направив немного вперед над столом в сторону Альбрехту.       — Сполна. — лишь произнес он, чуть ли не фыркая свой ответ, отчего Фридриха чуть не передернуло, и он, резко убирая руку Эрнста, выпрямился. После начала торжественного открытия и распева гимна, наконец зал притих от громкой музыки и представительного голоса мужчины, открывшего сегодняшний вечер, и все уселись, начиная трапезничать праздничный ужин. Фридрих, всё также жаждущий внимания Альбрехта, раздумывал над дальнейшими событиями и о том, как-бы незаметно встретиться с ним наедине, подальше от посторонних глаз. Но пока его старательно отвлекал Эрнст, бурно обсуждающий очередную политическую ситуацию и интересные только ему темы.       — Мы, немцы — порядочные люди, которые любят питать пристрастие к вопросам, остающимся без какого-либо явного ответа. — он, воткнув вилку в большой кусок мяса на своей тарелке, начал разрезать довольно резкими движениями ножа, — Вот например, казалось бы обыкновенную любовь эти низшие животные или грязная нация свиней излишне поэтизируют, любят украшать розами и венками. А мы, немцы, настоящие творцы истинной красоты, украшаем любовь предельно роковыми вопросами, довольно отличающиеся своей похотливой и гнусной стороной. — он поднес давно разрезанный кусок пряного стейка ко рту и, почти не прожевав, проглотил, — Вот ты, Фридрих, скажи, какие женщины тебе нравятся?       — Мне? Ну, не знаю… — Фридрих невольно взглянул на наблюдающего за ним Альбрехта, который, увидев на себе его взгляд, тут же отвернулся. — С хорошей натурой.       — Натурой? Хмм, ты имеешь ввиду с огромными бедрами или с тонкой талией, или с пышной, почти жидкой, но мягкой грудью? — задорно усмехнулся Эрнст, забавляясь легкому румянцу на лице Роттенфюрера. — Тебя все называют «чистым арийцем», но видишь ли, помимо внешности в тебе нет настоящего немецкого. Я вот сразу вспоминаю свой Михельштадт, когда общество паскудных евреев окружало всех местных немцев и как я частенько поддавался мыслям того, сколько же их подобных я буду убивать своим собственным вальтером. И, честно сказать, я очень тоскую по временам, когда вся Германия была наполнена этим скотом, которых мы, чистейшая раса, каждый день истребляли. — он поднял взгляд на своих собеседников, с которыми, по идее, должен был разговаривать, но те лишь с молчанием устремляли свое внимание на что угодно, лишь бы не на него. — Что Вы думаете на этот счет, Оберштурмбаннфюрер? Альбрехт, немного прополоскав во рту выпитое вино, медленно с шумом проглотил и только потом без какого-либо интереса соизволил поднять голову и взглянуть на Эрнста.       — Очень рад за тебя. С этими словами, произнесенными почти не шевелящимися губами, он вновь опустил голову к своей тарелке с подверженным жестоким «истязаниям» едой. Как замечал Фридрих, Альбрехт совсем не ел, предпочитая вкусные блюда насыщенному нотками то ли черной смородины, то ли спелых фруктов вину, и лишь размалывал куски свежей говядины и, сильно надавливая на вареную картошку и разные бобы с грибами, начинал лепить вилкой разные фигуры. Смотря на всё это, былая обида Фридриха давно рассеялась и ему приходилось лишь глядеть своими глазами, в которых четко был виден блеск сочувствия. Эрнста такие очевидно заметные факты лишь позабавили, и он решительно начал стучать по своему бокалу, решительно поднимаясь со стола и привлекая к себе внимание.       — Дорогие гости, прошу вашего внимания! Я неимоверно рад, что сегодняшний праздник мы проводим в обществе друг друга. И мне бы хотелось, рассказать о моем близком товарище, Альбрехте Штайне, с которым я знаком уже более пяти лет, и который недавно, в преддверии Нового года, взял звание Оберштурмбаннфюрера СС. Давайте поздравим его! — когда зал бурно начал хлопать и искать глазами фигуру упомянутого гестаповца, Альбрехт под пристальным взглядом сидящих у его стола людей, встал и благодарно поклонился. И когда он собирался сесть обратно, Эрнст останавливая протянул руку и также громко продолжил, — И в честь своего празднования мой друг лично привел с собой гостя — Фридриха Ваймера, Роттенфюрера младшей группы гитлерюгенд. Давайте же все дружно поздравим этих близких сослуживцев! Сильно заволновавшийся Фридрих в замешательстве поднял голову на Эрнста и, покорно послушавшись его созыва, собирался встать, как напротив стоящий Альбрехт оглядел его своим недовольным выражением лица.       — Сядь. — сильно сердитым голосом произнес он и повернулся ко всем, — Прошу не вдаваться в подробности участи бедного солдата, ибо Гаупштурмфюрер Шиммельпфеннинг очень озабочен им больше всех нас, сидящих в зале. — повернувшись к Эрнсту, он в злости поднял брови, — Я, дорогие мои, не позволил бы обычному солдату присутствовать на таком торжестве, как сегодня. Неужели мы — почетные офицеры Гестапо можем допустить то, что в нашем вечере мог оказаться некто, как он? — он презрительно окинул свой взгляд на Фридриха, — Я не настолько опустился, чтобы звать с собой такого рода гостя. А вот, моему товарищу просто следовало бы скрыть свой ярый интерес к простому Роттенфюреру и, в конце концов, придерживать язык за зубами. Когда зал снова с шумом начал аплодировать в явственном согласии, Альбрехт сел обратно, даже не взглянув на Фридриха, который, ко всему прочему, сильнее прежнего опешил от малопонятного отношения Альбрехта к нему. В очередной попытке понять его действия он сидел и на лице его не было ни одной эмоции.       — Тебе стоит уйти. Внезапно прозвучавший в шепоте голос Альбрехта, словно разбудил Фридриха и он, на ватных ногах поднимаясь со стола, ушел прочь.