Treffen in Berlin, 1944.

Ночь на 24 марта ожидала быть самой обычной, не считая резкого потепления весенней погоды. Альбрехт, очередной раз возвратившись довольно поздно после встречи с Фридрихом, лежал на кровати и без каких-либо раздумий сопел в подушку. Аналогичная ситуация была у всех офицеров гестапо, да и жители в ночное время не бушевали, лишь одни смельчаки могли переступить за порог своего дома, нарушая тем строгий комендантский час. Но спокойное расположение Мюнхена не совпадало с реальной картиной военных событий в пораженной Австрии. Красная армия уже во всю готовила свои артиллерийские войска, несколько из которых уже приступили к форсированию Рейна на пути к Берлину. Переправа частей и вступление на противоположный берег реки проходили почти беспрепятственно из-за неосведомленности или желания конца войны. Но ясно было одно, что уже через несколько часов плацдармы на правом берегу реки и основной пункт немецкой обороны в городе Везель были захвачены. И к утру были высажены вражеские воздушные десанты, благодаря которым Красная Армия овладела еще несколькими населенными пунктами по кольцевой от города Везель. К исходу продолжения вражеского наступления они продвинулись в восточном направлении, к счастью или горю, не штурмовав Мюнхен. А в это время стратегическое предвидение Генриха Штайна о централизованном восстании в Мюнхене и прилегающих территорий обрела, как бы это грустно не звучало, реальный характер в точности до малейшей детали. Как и большинство более-менее крупных городов Германии, Аугсбург сильно бомбили с конца 44 года. На раскрытых районах севера, юга и центра, на которых находились основные заводы военной техники, приходились самые крупные налёты. Было ясно, что бомбежка кончится только тогда, когда кончится война — с декабрь по апрель удары по городу достигли свыше 200 вражеских самолётов. До тысячи уничтоженных архитектурных памятников не было никому дела, ведь враг бомбил центр, а военные заводы на севере и юге который раз настигали бомбардировщики. Из-за тяжелой ситуации в близ находящем, почти соседнем, Аугсбурге бдительность штурмовых отрядов гестапо в Мюнхене значительно ослабла. Жители, чувствуя близость наступления врагов и скорый конец войны, сплотились в разы сильнее и еще несколько сотен людей примкнули к антифашисткой организации. Из-за чего в скором времени редакции ряда идеологических газет были захвачены, несколько сотен домов главных руководителей мюнхенской власти подверглись массовым поджогам, а 28 числа Руппрехт Гернгросс, руководивший Акцией за свободу несчастной Баварии, — из-за которой всё и началось, — выступил по радиостанции, где объявил о целях своего движения и призвал немецкую власть к сложению оружия и капитуляции в целях избежания лишнего кровопролития.       — Нет и нет! Черта с два мы этим тварям сдадимся! К озлобленному крику Гауляйтера Мюнхена все уже привыкли и не тратили лишние нервы на испуг или волнение, потому дела в гестапо шли не очень хорошо. Но, ко «всеобщему» благу, всего через несколько часов после начала ареста партийных функционеров революционерами, гестаповцы смогли остановить восстание, в ходе которого руководящим участникам удалось скрыться, однако большинство пойманных были безжалостно расстреляны. И наутро все стихло и по словам Генриха всё было «как в прежние деньки, будто восстания и в помине не было». Но слова Гауляйтера были ложными, ведь союзники Красной армии в лице американцев развернули наступление с плацдармов в районы Ремагена и Оппенгейма. Вражеские войска овладели городом Дармштадт и захватили несколько прилегающих городов, что привело к поражению военизированного сопротивления со стороны немецких войск через реку Майн к западу от Франкфурта. В результате чего началось форсирование Рейна на южном участке западного фронта и создание благоприятных условий для дальнейшего продвижения врага в глубь Германии. Несколько тысяч участников допризывной подготовки были направлены на защиту северной Германии — Тюрингии, Саксонии и Саксонии-Анхальт, чтобы не допустить врага на земли Бранденбурга и столицы. Улицы Мюнхена встречали лишь горевавших женщин, детей и оставшихся офицеров гестапо, которым была наделена почти невыполнимая задача смирить жителей города и устанавливать прежние порядки, до которых никому не было дела, потому о деятельности гитлерюгенд и речи не шло. К слову, в конце марта начали мобилизовать многих членов гитлерюгенд, начиная от старших групп и заканчивая штаммфюрерами, на защиту Берлина. Не обошлось и без нескольких нижестоящих членов гестапо.

***

Ранним утром, когда даже солнце, казалось бы, не успевало взойти, офицеры гестапо ворвались в здание руководителей гитлерюгенд и начали собирать призванных Вермахтом мужчин. Фридрих, который только успевал встать с кровати и осознавать всю серьезность ситуации, с волнением дожидался дальнейший действий офицеров. Звуки бойни, которые доносились из коридора, эхом проходились по полупустой комнате. Начавшие будить еще спящих роттенфюреров и безжалостно избивавшие тех, кто смел сопротивляться, гестаповцы вдруг постучались в комнату Фридриха.       — Тук-тук, Роттенфюрер Ваймер. — послышался довольно радостный голос знакомого офицера из за двери, и Фридрих, несколько боясь всей этой ситуации, резко распахнул дверь.       — Хайль Гитлер! — Эрнст и несколько незнакомых лиц офицеров в формах оберштурмфюрера уставились на парня, который в точности до единого градуса подъема руки кинул приветствие.       — Глядите-ка, похоже это единственный, кто удосужился смириться со своей судьбой. — Эрнст схватил Фридриха за шиворот и грубо толкнул в коридор, — Вам, Фридрих Ваймер, удостоена награда за сердечную службу Великому Рейху и назначено звание солдата защитного полка Берлина! — он взглянул в глаза Фридриха и нахмурившись недовольно поднял брови.       — Большая честь служить Германии!       — Счастье! — радостно воскликнул гаупштурмфюрер и повернулся к остальным, — Да, Вы — ангел во плоти, Ваймер!       — Развернись. — услышав где-то сзади другой пронизанный строгостью голос, Фридрих быстро развернулся и чуть ли не столкнулся лицом с молодым гестаповцем, странно смахивавшего на Альбрехта: его прямые волосы были аккуратно прилизаны к каштановой голове, да так, что, казалось, и след от фуражки не смог бы остаться; черная форма точь-в-точь как у него, — видать тоже Оберст, — даже мягкие черты лица смахивали на Альбрехта, и взгляд карих глаз казался таким же проницательным с тенью сожаления своих поступков. Отличие было лишь в том, что ростом он был чуть выше Фридриха и, как-бы глядя свысока, с нескрываемой лукавостью улыбался.       — Заснул что ли? — офицер с силой несколько раз похлопал по лицу Фридриха, возвращая того из своих мыслей, — Ваймер, вот мы и встретились. Я много о тебе наслышан — поговаривают, что ты… — он окинул его изучающим взглядом, после чего улыбка с его лица вмиг пропала, — Непревзойденный Роттенфюрер и образцовый ариец с некими наклонностями.       — Благодарю, Герр, но…       — Стоп! Кто разрешал тебе отвечать? — как только Фридрих услышал резкий голос офицера, он тут же смолк, — Живо пятьдесят отжиманий. Чего стоишь? Велено упасть на пол! — резко схватив Фридриха за плечо, он повалил его на деревянный паркет коридора и с силой поставил ногу на его спину, — Держи линию и считай.       — Один… Два…       — Громче! — заглядывая как ни в чем не бывало в свои наручные часы, недовольно крикнул он.       — Три!.. Четыре!.. Пять!..       — Давай, давай. Как девчонка, ей Богу… Ну живее! Десять! Одиннадцать! Двенад…       — Чем это вы тут занимаетесь? — внезапно появившийся Альбрехт, схватил одного из парней за плечо и взглянул на Фридриха, — Фон Яухер… Не думал, что тебя забавляют такого рода детские игры. Услышав нерадостное обращение к себе, офицер нежелательно опустил ногу и с досадным смехом развел руками, глядя на подошедшего оберштурмбаннфюрера.       — Понимаю, Альбрехт, Вы пришли отвоевывать своё, — тут он медленно повернул голову к все еще отжимающемуся Фридриху и ухмыльнулся, — Но, прошу Вас, учитывайте формальность. Я же не какая-нибудь собака низкосортная, правда? — пристально смотря в сердитые глаза Альбрехта, который приказал Фридриху встать, офицер громко хлопнул ладонями и обратился к роттенфюреру, — Не пойми меня неправильно, но Альбрехт Штайн желает, чтобы я извинился перед тобой. — с довольной улыбкой он протянул руку к воротнику рубашки Фридриха и с бережностью смахнул пыль, которая была видна только ему, — Надеюсь, ты не держись зла на меня, дружище.       — Никак нет, Герр!       — Видите, Штайн? Да он чертов мазохист, ему такое по нраву! — после своего возгласа фон Яухер развернулся и, созвав к себе остальных, приказал пойти к следующей комнате. Проходя мимо Альбрехта, он схватил его за левое плечо и слегка нагнулся к уху, — Возьмите это на заметку, Albrechton. Альбрехт грубо убрал чужую руку, услышав такое обращение к себе со стороны офицера, который перед уходом, видимо, решил раскрыть все карты того, что ему известно об их с Фридрихом отношениях.       — Что он сказал? — через время, замечая сильное изменение в выражении лица оберштурмбаннфюрера, спросил Фридрих.       — Ничего. Иди собирать вещи, поезд скоро прибудет.       — Как это?..       — Обычный поезд в Берлин.       — А ты? — не дав взволновавшему парню воскликнуть, Альбрехт затолкал его внутрь комнаты и закрыл дверь.       — Поеду следом за всем отделением. — сердито уточнил он, — Твоя задача сейчас — просто не привлекать к себе внимания. Я постараюсь вытащить тебя из этого… — тут он замолк, стараясь не сорваться в ужаснейшем определении ситуации Фридриха.       — Вытащить? Но меня отправили на защиту Берлина! Как я могу уходить от ответственности перед всей Германией?       — Не смей перечить мне. У меня и так все по одному месту идет! Собирай вещи и выходи к остальным. Нет у меня больше времени спорить с тобой. — Альбрехт сильно хлопнул дверью и вышел из комнаты, оставляя Фридриха в не самом лучшем расположении духа. Потому сейчас, начиная собирать небольшое количество личных вещей, Фридрих начал размышлять о том оберштурмбаннфюрере, с которым столкнулся в коридоре. Через некоторое время он, подолгу зарываясь в давние воспоминания, пришел к мысли того, что тем офицером был Юстус фон Яухер — уверенный в себе, решительный и напористый человек, часто получающий удовлетворение в самовластном контроле перед слабыми людьми. Он был бывшим членом юношеского руководства в национал-политической академии Алленштайна, которого Фридрих не сразу узнал. Воспоминания о кошмарных буднях в академии навели на и так не светлый образ Юстуса еще более ужасный характер для Фридриха. «Не изменился» — такой мыслью он изредка успокаивал свое взволнованное состояние от встречи с ним, и старался как можно быстрее собрать вещи и спуститься вниз к своим коллегам.