Treffen in Berlin, 1944.

Близился март, в связи с чем подготовка к скорым вступлениям новых членов в гитлерюгенды только усиливалась. Недавно разработанный план торжества в честь 15 марта был переделан и преобразован уже который раз, отчего Фридрих, только дважды успевший свидеться с любимым гестаповцем, ужасным образом уставал, иной раз забывая пообедать или поужинать. Обычно роттенфюреры не присутствовали на самом торжестве, а были лишь на репетициях, исключительно как руководители своих групп. Но, как и говорил Гаупштурмфюрер Шиммельпфеннинг, этот год сильно отличался своей необычайностью: если раньше празднование проводилось только в виде парада с привычными громкими призывами и вездесущими плакатами, то сейчас и круг участвующих расширился, — раньше выступали только члены гитлерюгенд и несколько выше поставленных фюреров, а сейчас участие принимали абсолютно все руководящие лица, — и прибавились несколько грандиозных выступлений, где наглядно, даже с тяжелой долей романтизма, показывалась деятельность гитлерюгенд, сопровождающиеся несколькими сотнями огней салютов. Тем не менее, необычность недавно наступившего года состоялась не только в радикальных изменениях торжества, но и на горячих линиях фронта. Потому все члены Вермахта были полностью погружены во все не очень радостно разворачивающиеся события войны. Часто обсуждалось январское соглашения о перемирии между СССР, США и Великобританией, за которым последовало освобождение советскими войсками столицы Венгрии, занятие столицы Филиппин и ликвидация японскими военными властями французской колониальной администрации во Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. Было предельно ясно, что советские войска в скором времени готовят операцию по штурму Германии. Скорому наступлению предшествовали длительные и мощные удары военно-воздушных сил на дальних территориях Восточной Пруссии, Польши и центральной части Чехословакии, в результате которых оборона немецких войск и основные средства коммуникации в полосе предстоящего удара давно были разрушены. В это и так нелегкое время слухи о недавнем Южно-Баварском восстании против нацисткой власти распространялись между жителями Мюнхена с неимоверной скоростью, из-за чего паника только накалялась и готовилась организованная революция с желанием борьбы за мир немецкого народа и конца тирании.       — Я, как Гауляйтер города Мюнхен, обязан предотвратить скотское отношение со стороны немецкого народа к нашей власти. Охота на этих тварей будет продолжаться, пока жизнь всей Германии не кончится. — на очередном заседании который раз яростным тоном отвечал Генрих Штайн на вопросы о восстании и его подавления. Потому сейчас главной задачей Альбрехта, как руководителя целого подразделения, было предотвращение скорой революции и найти всех участников антифашисткой организации. Изо дня в день его штурмбанн прочесывал несколько районов, и не один раз, в поисках каких-либо подозрительных движений, но никаких результатов не было.       — Герр, прошу Вас, примите решение о переносе торжества гитлерюгенд на 20 марта, если не на 25. — Альбрехт, увидев, как Рейхсюгендфюрер вышел из своего кабинета, шустро подбежал к нему.       — Господи, Штайн, — низенький мужчина недовольно покачал головой и стал поправлять воротник рубашки, — Когда же Вы прекратите докучать меня?       — Вы же сами понимаете всю ситуацию в городе. Ваш парад ухудшит ситуацию — даст большой шанс на начало революционных движений. — Альбрехт еле как успевая за быстрым шагом худощавого фюрера, говорил отрывистым голосом. — Ну, прошу, как же Вы не понимаете! — рейхсюгендфюрер резко остановился, и Альбрехт, ударившись носом о его довольно сиплую спину, в надежде поднял глаза.       — Как я не понимаю? — он злобно повторил слова оберштурмбаннфюрера, — Вам бы стоило следить за своим поганым языком. Я не могу перенести торжество, в силу того, что мои люди уже давно готовы и ждут прекрасного представления. Ваши жалкие попытки предотвратить псевдовосстание, которое никем кроме вашего отдела не было подтверждено, просто смехотворны. — мужчина с предельной элегантностью, которой владеют лишь женщины, надел свои кожаные перчатки и презрительно взглянул на Альбрехта, — Это выступление гитлерюгенд изменит сознание жителей Мюнхена, в отличие от ваших пустых действий. С этими словами мужчина с довольной улыбкой топнул сапогом, изящно повернул своим не мужским станом и ушел прочь. А Альбрехту пришлось лишь стоять на месте и глядеть в фигуру уходящего Рейхсюгендфюрера, который был последней надеждой на перенос торжества.       — «Это выступление гитлерюгенд изменит сознание жителей Мюнхена, в отличие от ваших пустых действий» — прямо так и сказал? — удивляясь услышанному рассказу сегодняшнего дня Альбрехта, переспросил Фридрих.       — Да. — обреченно вздыхая, кивнул он и протянул руку к светлым волосам парня, который лежал на кровати и с интересом листал какой-то журнал с непонятными для Альбрехта иностранными буквами. — Откуда она у тебя? — Фридрих откинулся, опуская голову на сидящего на полу Альбрехта, и улыбнулся. — Дурак, кровь к вискам прильнет. Фридрих резко развернулся и лег к кровати животом, после чего пролистал несколько страниц журнала до самого конца и протянул Альбрехту.       — Да так, старшие группы дали за сохранность их тайны. — с неимоверным довольством ответил он. Альбрехт, посмотрев на непонятные узоры бело-красного цвета на плотной бумаге, с досадой взглянул на Фридриха.       — За какую еще тайну?       — Я не могу сказать. Там очень личная информация парней. — он покачал головой и резко ткнул пальцем на рисунок мужчины, который метлой отгонял от себя карикатурных образов Святых, — Смотри! Я еще ни разу таких изображений на немецких журналах не видел.       — Пожалуй. — согласился Альбрехт и внимательно начал осматривать рисунок, — Я думал, что все журналы печатаются на глянцевой бумаге.       — Так ты узник французской культуры, Альбрехт. — со смешком ответил Фридрих и тут же получил журналом в лицо, — Ладно! Прошу простить меня. — потирая тут же покрасневший нос, он снова с восхищением заговорил, — Но, правда, я еще никогда таких удивительных журналов не видел — чтобы так изображали Бога!       — Да, она сильно отличается. — Альбрехт всматривался в смешную и даже оскорбительную карикатуру Господа и снова попытался понять, казалось бы, знакомые буквы, — Ты понимаешь, что тут написано?       — Да. — удивив офицера, Фридрих перелистал куда-то в середину журнала и громким голосом начал зачитывать какие-то непонятные слова, — Атупейи. ие. ё. ёсук. Ну это сложное слово, а вот это «Бога хет», оно значит, что…       — Всё, хватит дурачиться. — смеясь проговорил Альбрехт.       — Ладно, я не понимаю, что там на написано. Знаю только, что это все на русском.       — Русском?! — неприятно удивившись и тотчас остановившись смеяться, переспросил Альбрехт, на что Фридрих кивнул, — Чем ты вообще думаешь, что хранишь вражеский журнал у себя? — переходя на шепот, недовольно спросил он.       — Ну, я честно надеялся, что хотя-бы в своей комнате гестапо не будет докучать меня. — Фридрих схватил из рук Альбрехта журнал и, начиная пролистывать страницы, сел на кровать, — Мог же просто повторить, что говорил раньше: «Нельзя, Фридрих! Это опасно, небезопасно и смертельно для тебя».       — Извини. — через какое-то время пробормотал Альбрехт и опустил голову, — Но я же делаю это для…       — Знаю, для моего блага. — Фридрих с громким шлепком закрыл журнал и взглянул на парня, — Прошу, Альбрехт, перестань опекать меня. Да, понимаю, ты это не со зла, но я не хочу казаться для тебя таким, каким ты видишь меня. — Альбрехт лишь глядел на Фридриха и молчал, — Я правда не хочу с тобой ссориться.       — Что-то поздновато… — через несколько мгновений удосужился заговорить Альбрехт и встал с пола. Сорвав с металлической вешалки свой мундир, спешно накинул на себя и поймал печальный взгляд Фридриха, — Я, пожалуй, пойду, скоро комендантский час. Доброй ночи, Фридрих.

***

На торжестве гитлерюгенд, 15 числа первого месяца весны, Альбрехт отсутствовал по делу поражения немецких войск на озере Балатон. План контрудара врага на территории Венгрии, который немецкое руководство, невзирая на прямую угрозу Берлину, сложившуюся в ходе зимних наступлений Красной Армии, готовило несколько недель, если не месяцев, был полностью повержен неудаче. Понимая свою беспомощность в данном поражении, главы Мюнхена как могли старались не освещать эту тему. Из-за чего после первых же собраний, среди гестаповцев бурно обсуждалось положение Великого Рейха и скорое наступление врага через Вену внутрь страны. Слишком зачастившие конфликты в отношениях с Фридрихом уже казались не трагедией и ярым поводом для душевных терзаний, а незначительным пятнышком в судьбе всей Германии. Ведь только для Альбрехта малейшая перепалка из-за неудачно подобранного слова или косого взгляда были причиной его любовных страданий, что на жизнь любимой родины, которая на данный момент терпела ужаснейшие события, отпечатывалась крупинкой, если вообще нет. Казалось, что Тысячелетний Рейх непобедим ни перед каким врагом, но последний масштабный план Вермахта, обреченный на неудачное поражение, за которым следовала череда неудач, говорила только об обратном.