Обрести дом

Звездная ночь успокаивает, прохладный ветер пробирается под одежду и оставляет за собой приятный холодок. Наушники давно истратили заряд, но это не мешает Юре гулять под тишину в своей голове. Он давно перестал много думать, тревожиться и переживать, когда понял свою значимость во многих проблемах. Почти голые деревья и холод, свойственный ноябрю, создавали особую атмосферу внутри парка. Он остался таким же, каким Юра запомнил его много лет назад. Реставрации не подвергался, и всё, что поддерживало его в порядке, — редкие уборки выпавших листьев и стрижка кустов. Лунный свет падал на старый фонтан в центре парка, из которого когда-то весело разбрызгивалась вода под визги счастливых детей. Это место было для Юры машиной времени, возвращавшей его в дни, наполненные беззаботной радостью. Он не приходил сюда часто, но каждый раз оставался надолго. Юра почти утонул в воспоминаниях, когда услышал своё имя. Сначала не обратив на это внимания (он решил, что ему показалось) парень не обернулся, но вскоре снова услышал оклик. Тень двигалась из темного участка, куда не доходил свет фонарей, становясь всё более знакомой. Илья тоже был без куртки, несмотря на наступающую зиму. — Небезопасно спать на улице, ты не знал? — Тихонов навис над скамейкой, засунув руки в карманы. — Я не спал, — сказал, как отрезал. Каждый ответ Юры всегда звучал как закрытие темы, но капитан уже привык к этому и смирившись устроился рядом. Сидеть с кем-то в любимом месте Юры, да ещё и с самим Тихоновым странно, но не неприятно. Острая линия подбородка Ильи казалась лезвием ножа под прямым светом луны, но даже в этом холодном свете его лицо не было, как обычно, напряжённым. Напротив, мягкие черты, почти незаметная улыбка на губах и лёгкое расслабление в его взгляде создали ощущение уюта, как будто бы всё вокруг становилось чуть теплее. Это завораживало и настораживало одновременно. Тишина между ними не висела, а плавно заполняла пространство, мягко перетекая из одного мгновения в другое, создавая ощущение, что каждый звук слишком громкий для этого спокойствия. Но Илья прервал её спустя примерно пятнадцать минут, говоря спокойно и с неуловимой ноткой чего-то личного: — Странно, когда с человеком можно просто молчать и не чувствовать неловкости, — он усмехнулся и корпусом повернулся в сторону Юры. И вдруг в голове что-то щёлкнуло, заставляя её заполняться рваными мыслями, которые он так долго топил, словно новорожденных котят, в надежде всегда ‘”плыть по течению». Он заставил себя не ожидать ничего и не разочаровываться, как раньше, когда не получал чего хотел. Его борьбой стало полное безразличие к жизни. Он больше не чувствовал сильных эмоций, лишь их отголоски — они все были поглощены пустотой в его голове. И сейчас испытывать нахлынувшее тепло, заполняющее его грудную клетку от слов человека напротив было страшно. Это было, словно удар под дых, от которого Юра изворачивался всеми способами, но в конце концов получил его в самый неожиданный момент. Все страхи, которые долго оставались неясными, бесформенными и не могли найти своего места, внезапно стали чёткими и яркими. Перед глазами проскочил момент утра, когда Юра проснувшись увидел рядом Илью, растрёпанного и спящего, вспомнил свои слова прошлой ночью, просьбу остаться, которая звучала так уязвимо, что казалась сейчас ошибкой. Потом в памяти всплыл другой момент — Илья, стоявший в прихожей с пакетом любимых Юрой мандаринов, он протягивал их так незначительно, но сердце Юры тогда сделало двойной кульбит, приземлившись в области пяток. Эти воспоминания постепенно собирались в нечто большее, и страхи, раньше казавшиеся несущественными, преобразились монстра, который теперь стоял перед ним, громоздкий и давящий, заставляя чувствовать себя совершенно беспомощным. — Мне нужно идти. — Он наконец понял и испугался, отчего голос мог бы сорваться в крик, будь его реплика чуть длиньше. Но Юра замолчал резко встав, и без объяснений уходя к выходу из парка. Он бежал, бежал очень быстро и долго, не задумываясь о том, куда, не чувствуя тяжести своих шагов, не в силах остановиться. Снова бежал, ведь это единственное, чему он научился за свои годы. Каждое движение было как инстинкт, привычка, которую он выработал, чтобы не столкнуться с самим собой, не встретиться с тем, что прячется в его голове. Он бежал, не позволяя себе остановиться, потому что если остановится — начнёт думать. Пальцы, пошарив карманы, наткнулись на пару купюр и паспорт. Этого вполне хватит, чтобы уехать куда-нибудь подальше отсюда, начать новую жизнь — или хотя бы притвориться, что её начал.