ИНДИГО

Жилистые и потные руки мужчины жадно сжимают осиную талию Даста, перемещаясь и обхватывая его упругие, лихо двигающиеся бёдра. — Да, детка… — пыхтит демон. — Да-да, двигайся, вот так… — Он прерывисто и хрипловато вздыхает, временами даже похрюкивает от блаженного удовольствия, так что слюни стекают по его пухлому подбородку. Эта шлюха определенно стоила своих баснословных денег! Не зря демоны со всех семи кругов Ада вставали в километровые очереди, ради такой аппетитной и тугой до чёртиков задницы! Демон хищно облизывается, не в силах сдерживать свой ненасытный порыв, — зычно шлёпает Даста по ягодице, вдогонку трахнув, что есть силы, своим вялым, захудалым членом. Энджел театрально ахает, распахнув глаза от изумления, укоризненно зыркает на кряхтящего под ним мужика, но через мгновение расплывается в медовой улыбке, сладко мурлыча и продолжая задавать всё более интенсивный темп. Энджел стонет пронзительно. Он стонет так, словно насаживается на внушающий размером агрегат, который был у него за последнее десятилетие. Насаживается и мимоходом думает: о нескудных чаевых, о контрастном душе, о пикантных сплетнях с Черри, о свёрнутом косячке пылящемся в его тумбочке, о бокале «Каберне Совиньон», о трепещущих и багровых, словно искусный орнамент, крыльях… Даст сжимает в тиски шёлковую простынь, и прикрыв накрашенные веки, запрокидывает голову назад, судорожно выдыхая ртом. Ещё пару неуклюжих движений — и демон, к невообразимому счастью Энджела, кончает с утробным и сдавленным рычанием, запуская вонзающие в плоть паука когти. «Чёрт бы побрал этого либерала или кто он там… Тьфу!». Даста от него тошнило. Невыносимый зануда! — Ты просто прелесть, крошка, — бросает он, а Энджел тем временем, обвив его шею руками, прижимается губами к обрюзгшей щеке демона, запечатлев краткий засос. — У меня до сих пор от тебя голова идёт кругом, — бесстыдно лжёт ему в лицо Энджел, продолжая осыпать его сухими, пропитанными отвращением и ничего не значащими поцелуями. И так каждую нощно, и каждый час: ты врёшь, подпитывая эго жалких, теряющих собственное достоинство извращенцев, папиков, женатиков, куколдов, маменькиных сынков… Рьяно насаждая в их умы иллюзию исступлённой, столь притворной любви, о которой они только могут грезить. Ты шепчешь на ухо льстивые комплименты и сулишь бессмысленным потоком обещания о всеохватывающем блаженстве и сытой истоме... Но для стада спесивых ублюдков Энджел очарователен и прекрасен только «до», ненасытен и покорен «во время», и отвратителен, как затасканная шлюха, — «после». И так по кругу. Раз за разом. Один идиот за другим: приходит, обладает и уходит, швыряя деньги, как никчёмный мусор, словно в груду рухляди и непролазной топи. Спустившись обратно в общий холл клуба, Энджел закуривает, зорким взглядом выискивая шестую «добычу» за эту ночь. Здесь, в «Индиго» — этом общеизвестном, экстравагантном и насквозь скандальном месте — проносится бесконечный поток представителей как высших, так и низших сословий. Все они — одряхлевшие или моложавые демоны — впиваются в Даста взглядом, как смертно отощавшие животные, готовые тотчас наброситься на живой, сочащийся кровью кусок мясо. Сгобенные, мерзкие, провинциальные, озабоченные, скаредные, беспринципные сволочи, исцарапанные болячками и порабощённые зависимостями — наркотой, алкоголем, азартом или сексом — чёртовы притворщики, погрязшие в юдоли скорби. Энджел, подавляя отвращение, трахает их взглядом, беззвучно умоляя увести его в комнату и даровать каждому то, за чем они сюда приходят: эфемерную, но столь бурную страсть, фантастически-незабываемый секс, удовлетворение самых диких и изощрённых желаний. А ещё — готовность играть роль новоявленного исповедника, готового кивать, слушать и вникать в каждую эмоцию, проступающую в их речах, будь то горесть или радость. Когда горящий взгляд Даста останавливается на до боли знакомой фигуре — фригидном алкоголике-лудомане, возможно женатом, с огненными крыльями, как у чёртова феникса, он, затаив дыхание, не в силах сдержать победную улыбку. «Вот ты и попался, чудила», — думает облизнувшийся паук и, лавируя между шумной толчеи, дефилирует к столику, за которым сидит пока ещё одинокий незнакомец. Вид у кота затасканный, хмурый и даже в какой-то степени печальный. Его плечи чуть сутулятся, словно весь бренный мир, усеянный хаосом и исконной враждой, давит на него невидимой тяжестью. Меланхоличные тени подчёркивают чёткие черты его лица: миниатюрный, чуть подёргивающийся нос, взъерошенный мех на щеках. Но особенно Энджела привлекают глаза пернатого — янтарные, глубокие и задумчивые, такие, в которые хочется заглянуть, задержаться подольше, изучить, приглядеться к зрачку, что расширяется, словно луна, скрывая за собой медовую радужку. Крылья, алые с белыми крапинками и пересечённые чёрными полосами, покрывают предплечья и кисти, а при едва заметном движении раскрываются, словно пёстрый узорчатый веер. Несколько перьев, отделившись, взмывают в воздух, медленно кружась, прежде чем мягко опуститься на землю. Даст часто берет их в руки, внимательно изучает, затем медленно ведёт пальцем по опахалу, скользя вниз по стержню и касаясь заострённого очина. Вроде смотришь — обычное перо, но такое мягкое-мягкое, что хочется в нём зарыться. Прошлая пятница увенчалась провалом: Энджела суетливо и под шумок заграбастал клиент, а отстрелявшись от всех обязанностей — след кота уже простыл. Но сегодня этому не бывать! — и преодолев последнюю дистанцию, он наконец нависает над котом. — Эй, голубчик! Не соблаговолишь заказать «даме» выпить? — с озорством и долей кокетства блеснул Даст, отодвигая стул и присаживаясь, с особой элегантностью положив ногу на ногу. Нахмурившись, кот медленно поднимает тяжёлые веки и устремляет взгляд на зачинщика, разрушившего идиллию. Он пяьтится влево и вправо, но, убедившись, что рядом никого нет, смотрит в искрящиеся вожделением глаза Даста и, выплюнув, хрипит: — «Даме»? Энджел хихикает. На долю секунды ему показалось, что это от легкой нервозности. Чушь! — Ну глянь. Ты, помимо того, что слепой, ещё и глухой, — саркастично подмечает он. — Я тут всю неделю за тобой наблюдаю и всё никак понять не могу: ты в правду такой дурной или им… — Даст ахает, прикрыв рукой рот. — О… чёрт меня дери! — О, нет, дорогуша, закончи предложение. Что ты там хотел сказать? — Надо же, всё-таки не глухой, — просиял Энджел, чуть не хлопнул от радости в ладоши. — Говорю, выпить мне закажи, я не за бесплатно лясы тут точу. Энджел мог покляться, что на лице его таинственного собеседника пробежала искра неподдельного интереса, но моментально была скрыта за маской флегматичности. — Я не спонсирую блядство. Даст выуживает из клатча серебряный портсигар и закурив, отвечает с наглой уверенностью: — А я тебе его и не предлагаю, — он затягивается, выпуская густое облако сладкого дыма в лицо кота. — Как насчёт вырваться из этой помойки? Ты, я и раскинувшееся тёмное-тёмное небо, усеянное мерцающими алмазами звёзд. Незнакомец на сей раз измерил паука внимательным и неторопливым взглядом. Сделав глоток спиртного из своего стакана, он изрёк: — Как насчёт закатать свою губенку, поднять свой зад и больше никогда со мной не разговаривать? Энджел едва сдерживается, чтобы не отпрянуть. Внутри него разгорается подавленная, но жгучая раздражённость, которая перерастает в затаённую обиду. Навязчивость, входившая в круг его негласных обязанностей, вдруг отступила на второй план, сменившись непонятной растерянностью. Энджела подкупает странность в мужчинах, вдохновляя его на неординарные и безрассудные поступки: убежать вместе, спрятаться от этого прогнившего мира, жаждущих глаз, грязных рук и той жизни, которая у него сейчас есть. Но этот, с дуба рухнувший отщепенец, изрядно доводит паука до белого каления! — Меня не задевает твоё отсутствие учтивости, и я не из тех напомаженных потаскух, которые будут проглатывать словесные унижения, вытесняя свою собственную гордость. — Даст опускает взгляд на обручальное кольцо и, дерзко улыбнувшись, сладким голоском добавляет: — И жене своей передавай от меня «приветик». Когда Энджел резко встаёт, кот смотрит прямо перед собой и, промычав невнятное «угу», продолжает опустошать своё пойло. «Ничего, ещё поквитаемся с тобой, забулдыга», — думает Даст, ретируясь к барной стойке и заманивая к себе очередного толстосума, который уже раздевает паучка взглядом. Энджел не возражает, когда его берут в общественных местах, напротив — они его заводят до грёбанных чёртиков! Особенно, если клиент готов заплатить вдвое больше кругленькой суммы. — Скажи, что ты шлюшка… Скажи-скажи это… — в агонии рычит ему на ухо мужчина, глубже и жестче проникая в жаркое лоно Даста. И Даст повторяет, не сдерживая себя, с частым дыханием и глухим рыком, словно смакует каждое произнесённое, сбивчивое слово. Если бы не крепкие руки демона, мертвой хваткой удерживающие бёдра паука, Энджел давно бы соскользнул с капота допотопной «Тойоты Камри», издающей надсадный скрип при каждом мощном толчке. Смаргивая пелену с глаз, Даст вдруг замечает отблеск огненных крыльев. Моргая ещё раз и ещё, он осознаёт, что возле входа «Индиго» стоит тот самый незнакомец. Зрачки Энджела расширяются, а рот приоткрывается, когда он затуманенным взглядом ловит его прикованный к себе взгляд. Толчок. Энджел протяжно стонет, не в силах разорвать зрительный с ним контакт. Кот закуривает. Вдыхает-выдыхает. И смотрит. Смотрит… Смотрит долго, но с каким-то безразличием, которое колет Даста куда-то вглубь, тарабанящее, в грудной клетке, сердца. Колет так, как кольнула бы танто. Болезненно. Мучительно. Беспощадно.