ИНДИГО

Вздрогнув всем телом, Энджел суетливо выскальзывает из цепких рук Энди, окутываясь внезапной тревогой. То ли ноющий страх порабощает паучка, то ли неконтролируемая злость охватывает его — он напрочь не понимает, как выкрутиться из столь патовой ситуации. И ведь свою дерзновенность таким образом демонстрирует лишь в редких случаях. Да почти никогда! Если сам клиент того требует, а тут!.. Тьфу! Оплошал по полной. Демоны, что склонялись над столиками лишь мигом ранее, теперь с нескрываемым азартом испепеляют паучка взглядом, ёрничая и бросая ему вслед язвительные насмешки: «Сколько он тебе разбашлял, чтоб ты ему так всыпал, а, детка?», другой: «Ой-ё-й, а чего мимо проходим, куколка, может и мне треснешь? Тока ты учти — я в ответ могу огреть», — и фыркнув носом, разражается сдавленным, противным гоготом. Энджел старается не смотреть, не внимать и вообще делать вид, будто так и было задумано. В любой непонятной или непредвиденной ситуации нельзя терять лицо — для паука это было главным приоритетом. Черри ловит его в дверях холла, крепко хватая за плечи и въедается взглядом — полным недопонимания и с долей сдержанного беспокойства. — Эндж, ты чего? — ошеломлённо бормочет она, ещё сильнее вцепившись в Даста, всеми силами стараясь удержать его на месте. — Ничего, — холодно изрекает он, чуть ли не выплёвывая слова с явной гадливостью. — Пойду к Валентино, — добавляет неохотно, поджимая губы, возможно, от колющей паники, что рябью проносится по всему его телу. — Чт… Бестолочь! Сдурел что ль? — журит, шипя. — Я — нет. А вот Валентино — да, если узнает это из уст других. Пойду и сам всё ему доложу. Лучше уж потерять получку, чем парочку зубов. — Он вырывается из хватки подруги, немедля прошмыгивает за угол, курсируя к запасной лестнице и скрываясь от любопытных глаз. Попасть на пятый этаж публичного дома возможно только одним способом — через главную лестницу холла. Однако мало кто знает, что есть второй резервный вход, которым паучок пользуется чаще всего. Пожарная лестница — шаткая и непрочная: несколько ржавых перил давно отсоединились, делая конструкцию ещё более опасной для перемещений. Менять её никто давно не планировал, да и вряд ли кто-то станет морочиться с этим. Последняя преграда — люк, который не всегда поддаётся, если не приложить достаточно силы, чтобы его открыть. Тут либо напрягай плечо, либо руки, но эффектнее всего навалиться всем телом — главное, не кувыркнуться вниз. Энджел без колебаний вскарабкивается на последний этаж, кулаки стиснуты. Узкий коридор давит, стены словно смыкаются, а та самая алая дверь с позолоченной гравировкой буквы «В» впереди с каждым шагом становится всё ближе… всё страшнее. Даже освещение кажется приглушённым, темнее и мрачнее. Шаги тяжелеют, дыхание спирает настолько, что вдохнуть теперь кажется непосильным трудом. Чёрные тени, точно призраки потусторонней силы, устрашающе падают на молчаливые стены. Стоит лишь взглянуть влево или вправо — и покажутся скрюченные, продолговатые ветви, подобно отросткам, заманивающие в безжизненный, дремлющий бор. Рука вместе с зловещим силуэтом тянется к кристальной ручке двери, трансформируясь в кровавую густую вязь, которая стекает огромными каплями на землю. Кап, кап, кап… Энджел в один миг застывает, будто парализованный тяжёлым ужасом, не ведая, что творит. Всё обрывается в тот момент, когда он смаргивает раз-другой, вытесняя робость. Паук делает глубокий вдох и тотчас же распахивает дверь без стука. Первое, что видит Даст — густое, нежно-розовое облако дыма, медленно рассеивающееся в воздухе и заполняющее практически весь кабинет с плотно закрытыми винтажными окнами. Оно какое-то время колеблется, прежде чем окончательно исчезнуть, демонстрируя во всей красе Валентино. Элегантный и безукоризненный, одетый с иголочки, он стоит возле стола, не выпуская изо рта папироску и щурясь от дыма. Длинные пальцы ловят и обхватывают самокрутку, а взгляд прикован к страницам объёмистой книги. Багровая шляпа-цилиндр, декорированная золотой цепочкой, алмазами и чёрной, как смоль, атласной лентой, небрежно съехала на бок, придавая ему чуть несуразный, но всё же привлекательный, даже в какой-то мере сексуальный вид. Тёмно-синий костюм из кашемира идеально облегает его тело. Крылья за спиной мерцают в полутьме, раскрываясь медленно, будто нехотя. Спустя мгновение, его взгляд впивается в Энджела. Тот с особой решительностью выпрямляет плечи и, на выдохе, без дрожи произносит: — Нам надо поговорить. Но чуть погодя, решает добавить, подчёркивая срочность: — Сейчас. Валентино неспешно тушит сигарету. Из рта и носа вырываются остатки сладкого дыма, напоминающего барбарис. Он касается пальцами переплёта, закрывает книгу, отодвигает её в сторону и усаживается в вольтеровское кресло. — Дверь закрой, — коротко бросает он. Паук повинуется и закрывает дверь. Проходя вглубь кабинета, он останавливается, выжидая команду заговорить. Даст знает, что босс не терпит излишней болтливости. В лучшем случае, чтобы усвоить урок, он бьёт по губам наотмашь, в худшем — тушит сигарету об язык. И Энджел прекрасно знает, насколько это бывает больно… больно так, что страдальческих слёз не сдержать. — Сядь, — Валентино кивает в сторону стула, сделанного из муранского стекла. — Сначала скажу я, потом скажешь ты. Даст садится, затаив дыхание. Тон Валентино — безапелляционный и резкий. Глаза слегка сощурены, губы сжаты в тонкую линию, брови нахмурены. Сразу понятно — он без настроения, но в какой именно стадии, угадать сложно. Если он не развернул паучка и не отправил его на три весёлые буквы, значит, не всё так плохо, как могло показаться. Он бывает таким, когда разговор планируется серьёзный. В любой день, час и минуту он может застопорить своего подопечного — разве что тот не кувыркается в постели с клиентом — и начать беседу посреди клуба, у бара или даже в общей уборной. А тут! Как удобно вышло! Паучок сам явился в кабинет начальства! Да ещё и почти с лёту! Энджел мнёт пальцы, уже воображая себе худшие последствия этого разговора. Неужели он всё узнал? Кто-то первым, стремительно прибежал и растрепал ему всё? Паук только теряется в мучительных догадках… Его всё больше напрягают тягостные паузы, которые Валентино словно нарочно выдерживает, наблюдая за реакцией своей конфетки, терпеливо ожидающей своей участи. От щемящей безысходности он лишь поглядывает на картины, водружённые на стены. Все эти живописи — творения Вэла, каждая из них — от современного искусства до барокко с модерном. А над уютным парчовым диваном, на стене, висит картина, написанная давным-давно — поистине прекрасная, ошеломляющая загадочностью и идеальной передачей эмоций. На ней изображён Энджел, полностью обнажённый, изящно раскинувшийся в небрежной позе на графитовой, шёлковой материи, подперев румяную ланиту рукой, а второй — нежно, едва касаясь, покоясь на бедре, чуть выдвинутом вперёд. Взгляд дерзкий, лукавый, но с игривой искрой, устремлённый куда-то вдаль. Губы растянуты в лёгкой, почти елейной улыбке. Даст никогда не забывает те идиллические времена, когда позировал для Валентино. Каждую ночь, после их страстных любовных утех, он мог усесться с ленивой грацией на диван, выдвинуть мольберт с холстом и творить до четырёх, пяти, шести утра — пока не закончатся краски или терпение, прежде чем вновь предаться бурным и знойным ласкам, не проспав и огненной зари… — Сейчас ты заткнёшься и будешь слушать меня очень внимательно. Настолько внимательно, что твой взгляд должен быть прикован только к моему. Всё понятно? — Да, — незамедлительно хрипит Энджел, чувствуя, как от напряжения грудная клетка начнёт вот-вот разрываться. Валентино, облизнув губы, проводит пальцем по заваленному бумажками столу. Задержавшись на мгновение, он поднимает серьёзный взгляд на Даста. — За неделю, пока меня не было, я познакомился с одним очень важным и маститым хреном, — он вздыхает, закатывает глаза, сдержанно уточняя: — режиссёром. Тот велико-охуенный тип, что выпускает многомиллионный тираж самых просматриваемых порно фильмов во всём Аду. — Вэл поднимает кисть руки, начиная загибать пальцы. — Ну там, блять… «Мэри из лощины», «Адские сучки», «Смерть и похоть», «Афродизиак» — ты понял. И кассеты таких вот кинокартин раскупают сотнями пачками в день. Это то святое дерьмо, за которое твари отдают последние финансы, как за твою задницу, Энджел. Только масштабы в два раза больше. Я ему рассказал о тебе, показал фотографии. Он заинтересовался, но хочет увидеть тебя лично — повертеть, пожмякать, короче, оценить, как ты смотришься в кадре. Более того, если сделка состоится, а она, блять, состоится, — я займу место продюсера. Просто представь, детка, сколько, сука, бабок посыплется с наших мегамильонных прокатов. Сколько за один грёбанный фильм можно заработать с кассовых сбор. А ты и твоё великолепное тело — созданы, чтобы быть на главных экранах телевиденья. Я хочу видеть тебя там. Твои клиенты этого хотят. Будущие зрители и фанаты… Будешь главной порнозвёздочкой, что затмит любую пизду, которая прям сейчас крутит жопой перед камерой и думает, что она самая, блядь, пиздатая. Валентино, довольный, облокачивается на спинку кресла, неторопливо облизывая нижнюю губу, словно предвкушает этот момент триумфа. Энджел же смотрит растерянно, не сразу воспринимая слова босса, произнесённые на полном серьёзе. Единственное, что он выпаливает после долгой паузы, — это: — И… Когда он хочет меня видеть? — На следующей неделе. В субботу, в шесть утра. Ты должен быть как штык именно на этом месте, где сейчас сидишь. Мы поедем туда вместе. — А что насчёт работы… здесь? — Что? Ты продолжишь работать и здесь, и там. Научишься рационально совмещать свои обязанности, станешь дисциплинированнее. Сокращать тебя пока не планирую — это только убытки. — График я хоть сам себе смогу составлять? Ну там… по пятницам работать в «Индиго», например… — С чего вдруг пятница так важна? — Валентино вопросительно вскидывает бровь, постукивая смертоносно острыми ногтями по лакированной поверхности стола. — Да не важна она мне — просто текучка большая. Вэл лишь качает головой в ответ. Оба некоторое время смотрят друг на друга, пока паук первым не отводит взгляд, пытаясь скрыть неутихающую нервозность. Он начинает ёрзать и ещё сильнее скручивать пальцы. Вроде бы, если посмотреть — новость шикарная. Только вот не в таких фильмах Энджел мечтал сниматься… И так перед извращенцами-паскудами раздеваешься каждую ночь, а тут ещё и порнография с его участием, которая подстегнёт этих умалишённых вытворять с ним что угодно — или повторять те грязные «трюки», что будут демонстрировать в фильмах… — Не слышу визгов радости. — Нет, я просто… Это всё как-то неожиданно, — растеряно заявляет паук, замявшись. — Ну, по крайней мере, это заставит тебя не думать о всякой херне, которую мне приходится периодически выслушивать. Я хочу, детка, чтобы ты сконцентрировался и отдался полностью тому, что я тебе даю. — Валентино слегка склоняет голову на бок. — Ещё вопросы? — Нет. Я пойду, пожалуй, — говорит Энджел, уже вставая с места, начиная во всю рыться в своих гудящих мыслях. Сколько прихотливых грёз ему приходилось подавлять, и сколько раз уверять себя в том, что путь актёра в кино — не важно в каком — будет извилистым и длинным. Не так, чтобы раз — и вот тебе предложение стать именитым на весь Ад, и режиссёр, вон, под боком, и Валентино, который клешнями намертво будет цепляться за каждый судьбоносный вариант, лишь бы это приносило приличный доход… — А ну-ка притормози. Ты мне что-то рассказать хотел. Даст останавливается возле двери, оборачиваясь, малость стушевавшись. Новость про кино настолько обескуражила его, что он напрочь забыл о громкой выходке с Энди. — А это… да там ерунда. Потом расскажу. И, быстренько, не дожидаясь укоризны босса, просачивается за дверь, провожая взглядом уносящиеся вдаль жуткие, исказившиеся сижки, что скрываются за сводчатым потолком.