ИНДИГО

На столе, заваленном грудой косметики и блистерами с наркотой, стоит старенькое, едва работающее радио, из которого льётся песня, периодически прерываемая раздражающими помехами. Пш-ш-ш… «Кто-то мне давно сказал — тишину сменяет шквал…» Энджел лениво тянет кальян, развалившись на диване. Его взгляд упирается в облезлый потолок, а затяжка оказывается настолько глубокой, что терпкий аромат пара уже просачивается через нос. «…Я знаю — так устроен мир вокруг. Говорят, что будет дождь. В ясный день его не ждёшь…» Пш-ш… Энджел, прочистив горло, задушевно подпевает: — Я знал — свет прольётся скоро! Вот бы мне — посмотреть на тот дождь! Он похож на свет?.. В этот момент в гримёрку вваливается Черри — запыхавшаяся, мокрая и заметно поддатая. — Эй, Эндж!.. — зовёт она и делает паузу, чтобы набрать в лёгкие воздух. — …Там этот пришёл, твой… Ну этот!.. — Она щёлкает пальцами, тщась вспомнить имя, пока наконец не восклицает: — Энди, который, блять! Лавиласик, во! Хочет тебя, говорит. Спускайся, короче! — Протараторив, та убегает прочь, продолжая свою бесшабашную гульбу. — О-па-чки... — Паук подскакивает с дивана и, накрывая угли металлическим колпаком, ретируется к трельяжу, прихорашиваясь. Энди, известный как Лавиласик, — прирождённый фраер и поэт с утончённым умом, филигранной техникой обольщения любых, даже своенравных дам, и ноткой безбашенного авантюризма. Энджел без ума от него. Во-первых, с ним никогда не бывает скучно: мужчина вечно фонтанирует новаторскими идеями. Во-вторых, знает толк к достижению умопомрачительного оргазма в постели. И в-третьих, может наизусть рассказать всю таблицу Менделеева и поведать самые известные законы физики. Гений и подхалим. Любимчик клуба. Неукротимый денди. Кратко говоря — незаурядный мерзавец. Даст поворачивается боком, не отводя взгляда от зеркала, поправляет на себе чёрный топ со стразами, а затем, скользнув ладонью ниже, подтягивает шортики, плотно обтягивающие бёдра. Подмигнув игриво своему отражению, он лёгкой походкой выходит из гримёрки, обходит деревянную колону, чуть не забираясь на неё, и, достигнув крутой лестницы, грациозно спускается вниз, скользя по ажурным перилам. Выпендриваться — его стихия, особенно перед публикой. Особенно перед похотливой и голодной. Не раз и не два тем же манёвром он сшиб хорошеньких, ражих таких парней. Те, посчитав это за хитроумную приманку, шнобелем воротить долго не стали, треснув по гузне паучка, тут же уволокли в свободную комнатушку. «Слушай, а ловко ты это накропал! Мне ещё шлюха так не залетала в мои черпалки! А давай-ка в следующий раз жопой!». Вот такой каламбур Даст никогда не забывает. Некоторые фразочки хоть в блокнот-ежедневник записывай. Так и назовём: «Лихие будни проститутки»! Энджел оглядывает холл клуба. Всё такой же живой, шумный и безумный, как в каждую проклятую ночь. Столики переполнены ясноглазыми демонами и уродами — злобно исковерканными, дряблыми, со шрамами, тяжело дышащими, с хрипом в груди. Тонкие плащи, деловые пиджаки и кожаные куртки давно сняты с их мускулистых, дряблых, жилистых, продолговато-округлых и холёных тел, ручьём изливающихся потом. Духота стоит невыносимая! Помещение пропитано тяжёлым табачным дымом. Сизый туман медленно стелется, обволакивая каждый столик и оставляя густой смог, который столбом зависает под потолком. Нетерпеливые развратники с грубой поспешностью всучивают свои авансы в бюстгалтеры танцовщиц, теребя за тоненькую верёвочку их трусиков, которые вот-вот упадут на изъеденный пятнами, источающий запах сырости и застарелой грязи пол. Кто-то, вовсе не стесняясь, со спущенными холщовыми портками, покрывая блестящей от пота ладонью голову женщины, предаётся оральным ласкам. Та чуть ли не берёт член до рвотных позывов — вся рдеющая, а на ланитах текут во всю стёртые румяна с соплями, слюной и слезами. Энджел мерно ступает между столиками, оставаясь глухим к вызывающему свисту и нескромным репликам, звучащим в его адрес. На сей раз обошлось без грубых рук, хватающих его за задницу или стремящихся поднять, как бывало прежде. Одним словом — выродки и поганцы. Энджел быстренько ставит таких на место, но только если босс не рассиживается в зале. Тут уж и вякнуть не выйдет — Валентино сам приструнит паучка, а после смены ещё и выговор устроит, да с урезанием зарплаты процентов этак на двадцать. Даст наконец ловит взглядом знакомую фигуру, сидящую к нему спиной. Предсказуемость в чистом виде. Энди всегда выбирает одно и то же место — у бара, рядом с пианино. И, как заведённый, заказывает привычный набор: «Мартини», кешью и воду. Энджел, облизнувшись, неслышно крадётся на цыпочках к нему. Подойдя ближе, он обвивает его шею руками, вдыхая запах дешёвого цитрусового одеколона, смешанного с нотками стирального порошка и каплей пота. — Энди Лоуренс, — грозно и твёрдо, — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в постели. Вы имеете право на присутствие жены во время допроса. Если вы не можете оплатить услуги Энджела Даста, он пошлёт вас на все четыре стороны. Ваши права вам понятны? Паук, не отлипая от мужчины, ощущает, как смех пронизывает Лавиласика. — Офицер Даст, прошу… — начинает он важным тоном, — Я достаточно… буйный нарушитель. Как насчёт того, чтобы нацепить на меня наручники? Вы же не хотите, чтобы такой проходимец, как я, сбежал от Вас? — О… Лоуренс, поверь, — шепчет он на ухо с угрозой. — От меня ты хрен сбежишь. Паук наконец усаживается напротив Энди, широко улыбнувшись и сверкнув глазками. Мужчина, замявшись сначала на краткое мгновение, начинает тормошить свой внутренний карман пиджака, нашаривая… леденец-сердечко. И снова — чертовски предсказуем. — Это что, мне?! — ахнув, Энджел на миг замирает, будто ошеломлён, затем картинно касается груди, придавая себе наивный вид. Мужчина берёт конфетку, лениво вертит её в пальцах, словно дразнит. Отсюда, кстати, и кликуха — Лавиласик. Может заявиться то с цветочком, то с приторной сластью — необычно вкусной, затягивающей, точно, как тяжёлый наркотик. А ещё любит декламировать стихи. Правда, делает это уже после того, как выпьет столько, что сидеть не может. Тогда и горланит — будь здоров! — Зависит всё от твоего поведения. — Иди ты на хер, Лоуренс! Я была хорошей «девочкой», — насупившись, он надувает щёки и хлопает накрашенными ресницами. — А ну дай её сюда! — и тянет руку, стараясь отобрать, сдерживая хихиканье. — Ну-ну, полегче! Ты знаешь правила. — Не знаю я никакие правила! — хочу сосать! Дай сюда, говорю! Паук, вскарабкавшись, преодолевает весь стол и, тяжело пыхтя, сжимает запястье Энди, пытаясь его вывернуть. — Тебе, как всегда, «Космополитен»? — небрежно спрашивает демон, между делом продолжая борьбу с паучком и не давая тому пробраться к конфете. — Ага, — фыркает Даст, окончательно устраиваясь на столе и едва не сдвигая обоих. — Знаешь, у меня к тебе один вопросик… — мурлычет он, вытягивая руки вперёд и скользя к краю, чуть не сбив бокал. Лоуренс с интересом приподнимает бровь. — Какой ещё такой вопросик? Энджел ловко перехватывает инициативу, бесцеремонно оседая на колени «противника», без устали вытягивая руку к заветной вкусняшке, словно капризное дитя. — О… о-очень интересный. — Он жмётся, стараясь потереться об на половину эрегированный член, что во всю начинает поддёргиваться в штанах. — Мне нужно, чтобы ты ответил на него искренне. Дал мне самый правдивый ответ из всех, что ты когда-либо давал. — Заинтриговал, — напевно протянул демон, дланью блуждая по горячему телу своего прекрасного подзуживателя. — Но позволь для начала заказать тебе всё-таки выпить, — и не сдерживая горячий пыл, жамкает его за попку. Даст поджимает губы, прикусывая нижнюю, и с развратной усмешкой растягивает их в ухмылке. — Да без проблем. Только ты, милый, сарахец всё же отдай-ка мне. Пока прошу по-хорошему. Энди не стал долго церемониться и, тяжело вздохнув, протянул подарочек прямо в ручонки паучка. У Даста аж глаза загорелись. Он быстро выхватил конфету, мельком взглянул на своего обольстительного спутника, а затем зубами снял обёртку, кончиком языка затягивая сладость в ротик. Энджел прикрывает веки и удовлетворённо мурчит. — Ну, как тебе? Лоуренс прекрасно знает ответ, но всё равно задаёт вопрос — ради удовольствия услышать одно и то же снова: — Как всегда: такой же вкусный и сладкий, как твой член. И, не изменяя себе, выдаёт ставшую фирменной фразу: — Но не такой аппетитный, как твой. — Он подмигивает. Лавиласик наконец манит замотавшуюся Николь — официантку, уже несколько минут вертевшуюся поблизости в ожидании заказа. Клубные правила обязывают гостя угостить танцовщицу, если та садится за его стол — хочет она того или нет. Поэтому бо́льшая часть сотрудниц крученят: просят снизить крепость напитка, ведь потягивать пунш или крюшон долго им нельзя. Больше заказов — больше доход. Простая арифметика. Как только перед ним появляется коктейль, Энджел мгновенно расправляется с ним. Сидя чинно на коленях у демона и болтая ножками, он сохраняет вид степенности, но то и дело дразнит: то игриво стреляет глазками, то, подпрыгивает, словно невзначай, имитируя страстные и знойные ласки, то беспечно трогает свою грудку, взъерошивая мягкую шёрстку, не забывая провести языком по сладеньким губам. Зазвенела разудалая музыка, вселяя неутомимый задор. Смех чертил проносится как оглушающий рёв, сменявшийся неотвязным кашлем. Застоявшийся, неподвижный воздух рассекает вонь: острых духов, дешёвой пудры, ароматических масел и плотских исступлений. А если вдохнуть глубже, можно уловить стойкий запах каннабиса и лёгкий шлейф горячей, с пылу с жару, брускетты. Спирт, что выдул паук, приятно разливается по телу, согревая и дурманя. Помолчав минуту, он, не торопясь закуривает. Табачный дым колеблется вокруг них, обвиваясь вокруг стола, создавая мистическую ауру. — Скажи мне, пупсик, — слащаво тянет Энджи, обвивая руками шею мужчины, — вот такую проститутку, как я, ты бы трахнул, будь ты напрочь фригидным? Просто… Знаешь, я… Энди давится своим напитком, судорожно откашлявшись. Паук не мешкая хлопает его по спине. Нахмурившись, Лавиласик уже было открыл рот, чтобы ответить, но Энджел его опережает: — Нет-нет, подожди. Не перебивай меня, сладкий. Я ещё не закончил, — предупредительно. — Я… встретил одного мужчину и… — Даст усмехается. — Он странный: невзрачный, отстранённый, сам себе на уме, знаешь. А ещё, слишком много пьёт, я бы даже сказал — неприлично много. Приходит сюда каждую пятницу, заказывает выпивку на несколько сотен баксов, играет в карты и уходит, оставляя сверху чай. Ну и… Он вроде как женат, но… я не знаю, насколько это правда… Да и, может, я и не хочу это знать. По барабану мне. Хоть там две-три жены и десять любовниц — мне всё равно! Суть не в этом… Этот парень меня чем-то цепляет. Может, простотой или безразличием ко всему… Нет, к нам, конечно, приходят и такие, ну, недотроги типа, но те шабутные — нажруться и начнут буянить, что приходится леща давать. А этот какой-то другой — ну, энергетика у него особенная! Он молчит, например, но я не чувствую дискомфорта или той же неловкости. Хотя я терпеть не могу, когда парни молчат. И ведь раздражать, суки, начинают! А этот… — влюбленно-протяжно вздыхая, — …а этот дурной. Совсем идиот. Ненормальный. Псих. Чудила проклятый! О! Заплатил он, значит, мне… На всю ночь меня взял в какой-то игровой клубешник. Я там и крутился перед ним, и задам вилял, а он на эти соблазны совсем не вёлся, хотя, вроде, смотрю — в глазах огонь блестит, но такой тусклый, еле видимый, но живой. Я ведь, блин, умею в глаза людям смотреть, не только на их толстенные кошельки, в конце концов! Ну и, в общем, подумал я и решил, что попытки затащить его в постель — уже не кажется мне достижимой целью. Хотя, порой хочется. Но потом я думаю «А зачем вообще это всё нужно?» Зачем, если ублюдков, что хотят меня выебать, — пруд пруди? А таких, как он — один на миллион. И вот ты мне сейчас возразишь, мол: «Энджел, сладенький, миленький… Даже самый обаятельный в мире мужчина может оказаться поехавшим извращенцем, подсыпа́ющим в коктейль рогипнол, чтобы трахнуть тебя до полусмерти в какой-нибудь заброшенной хижине». Да. Я думал об этом. Долго размышлял. Что если этот паршивец только притворяется «особенным»? Что если он трахает проституток в других заведениях? Что если у него нет жены, и он обыкновенный холост, который страдает от несчастной жизни? Что если он, придя домой, вспоминает меня, и начинает наяривать на меня? Или трахает супругу, думая обо мне? Такая вот он, может, редкостная мразь! О! О! И ещё!.. Он дал мне на время своё шмотьё, когда мы гуляли ночью. — И пошевелил бровями, а затем закатил глаза. — По его мнению, я был слишком откровенно одет: лиф, стринги и шпильки. Ну, ничего такого, по-моему. В Аду вон некоторые вообще голышом разгуливают — и ничего. Короче, он забыл это всё забрать. Ну, ты представляешь? Какой-то… странный флирт, ты так не думаешь? Мужик — просто ёбнись! Загадка! Энди не сразу отвечает. Обдумав всё сказанное, он прищуривает глаза, устремляя взгляд куда-то вдаль, затем качает головой и, облизав губы, начинает серьёзным, но мягким тоном говорить. — Послушай, Энджел… Если бы я был фригидным, я бы не посещал такие заведения, как это. — Энди обвел взглядом помещение и вновь вернул его на паучка, продолжая речь. — Я бы не спал с тобой. — Он указал пальцем на Даста. — Я бы не пялился здесь на чужие сиськи и задницы, зная, что дома у меня есть жена. — Затем пожал плечами, разводя руками. — А что касается того мужика… По сути, ты сам уже ответил на все мучившие тебя вопросы. Может ли он оказаться такой же безнравственной тварью, как я, как вон тот парень?.. — Энди кивнул на демона, что отчаянно, без жалости шлепал по ягодицам танцовщицу. — Как все мы тут обезумевшие красотой и очарованием ваших сексуальных и мокрых тел. М-м… Я уверен, что да. И знаешь, что? — Он, прищурив глаза, постучал указательным пальцем по губе. — Я, кажется, понимаю, к чему ты сейчас клонишь… — Энди, вдруг, замолчал, призадумался, щелкнул пальцами и вновь продолжил поток безотрадных мыслей: — Вот, давай, вспомни наш короткий, но безумный роман, который каждый раз превращался в бесповоротную трагедию. — После этих слов Лавиласик расслабленно откинулся на спинку дивана. — Вспомни, как ты верил, надеялся и страстно чего-то ждал. Но чего именно? Лучшей жизни? Моего развода с женой? Предложения быть вместе навеки вечные?.. Нет. Такого бы не было — и никогда не будет. А всё потому, что это гребаная и суровая реальность. Понимаешь, Энджел? Может, стоит задуматься, почему каждый раз тебя приспичивает взлетать высоко в облака, превращаться в счастливую версию себя, а потом, разочаровавшись в ком-то, падать и разбиваться — и повторять это снова и снова? — Фу, блять. Говоришь, как мой бывший, — с лёгким раздражением выплёвывает Даст, пренебрежительно махнув рукой. — Давай просто остановимся на том, что тебя заводят женатые мужчины, — со смешком парирует он, больно щупая бедро паука. — Меня не заводят женатые мужчины. Меня — заводит незаурядность, — возмущённо заявляет Энджел, вырывая из себя горькую правду. — Да что ты… — Лоуренс усмехается, и в его словах сквозит глумление, тонкое и едкое. — Смотри, ты мне уже рассказываешь про пятого самца, который обручён. — И? — И… перестань фантазировать. — Я не фантазирую, — а говорю, что чувствую! Я думал, ты меня выслушаешь, дашь насущные советы, а не начнёшь читать мне нудные нравоучения! — А я думал, что жёстко трахну тебя без всей этой фантасмагории. Энджел ощущает неожиданный прилив беспомощного стыда и горькой обиды. Унизительно. Паршиво. Тошно… Почему-то сейчас эти слова задевают его как никогда раньше. Они с Энди часто не понимали друг друга, ссорились и на эмоциях выпаливали всё, что оседало в голове. Но никогда — на публике. Чёрт возьми… Паук успевает осознать всё, только когда десятки ошеломлённых глаз устремляются на них. Звук пощёчины раздаётся так громко, что приглушает залихватскую музыку. Даст впервые не жалеет о своём решении.