Harmony
24 апреля 2025 г., 07:40
Примечания:
Чан/Чанбин
Гармонии
Когда Чану семнадцать, внутри него копятся надежды и стремления.
Долгими ночами он не может заснуть, представляя себя на большой сцене, в окружении фанатов, которые скандируют его имя и улыбаются во все лицо, рядом с друзьями, родителями, всеми, кто был рядом на протяжении долгого пути к успеху. Чан самоотверженно приходит в компанию после учебы, тренируется до боли в ногах и охрипшего голоса, ночью садится за домашнее задание и подготовку к экзаменам, потому что мало ли что, как говорят ему родители.
Чан об этом мало ли что думать не хочет. Будущее представляется ему исключительно счастливым и светлым, без единого темного пятна и черноты внутри.
Вопреки всем трудностям, Чану нравится быть стажером, тренироваться с такими же амбициозными парнями и девушками, переживать с ними каждый взлет и падение. Ему нравится его жизнь.
Чан ощущает крылья за своей спиной, чувствует, что ему под силу покорить огромные горы и сердца фанатов. Он парит по компании, улыбается администрации и таким же молодым энтузиастам, а ему улыбаются в ответ.
Жизнь на самом деле прекрасна.
Он рассказывает сестре о своих надеждах стать мировой знаменитостью, приносить людям радость и спокойствие. Стать поддержкой для других и быть той самой путеводной звездой, на которую можно равняться и которая всегда приведет туда, куда нужно. Ханна лишь смеется.
— Так ты ведь уже, — шепчет она и обращает внимание на небо, пустое, безликое. Даже луна прячется за серыми, мрачными, грозными тучами и не освещает Землю.
— Все еще недостаточно.
Ханна его не слышит. Не может, потому что Чан не хочет, чтобы она слышала. Он оставляет ответ для себя, никем им не делится, ведь знает, что последует за этим. Непонимание в родных глазах, попытка замаскировать его и наклон головы в сторону.
Ханна, если честно, редко его слышит, но Чан не перестает говорить.
— Когда я дебютирую и попаду в команду, то пойму, что такое счастье. Счастье быть и что-то значить.
Чан не отдыхает. У него нет времени, да и он сам не хочет терять ни минуты, если есть возможность потратить эти мгновения на что-то полезное и важное, необходимое как ему, так и окружающим. Чан натурально разрывается, постоянно чем-то занят и что-то делает, но не чувствует усталости. Его тело словно открывает второе дыхание, в нем клубится нескончаемая энергия, которую просто некуда деть. Чан суетится, временами старается расслабить мышцы и отдохнуть, пробует медитировать, потому что это все не дает ему спать, но не получается.
Чан забывает, что значит иметь здоровый сон. Да и времени у него нет.
Так, когда Чану семнадцать, он все еще цел.
Когда Чану восемнадцать, в него никто не верит
Родители, хоть и всячески поддерживают и говорят теплые слова, не сомневаются в том, что ничего не получится. Обмениваются за спиной сына сочувствующими взглядами, поджимают губы и кусают их в кровь, чтобы сдержать свой внутренний порыв — прекратить страдания ребенка. Ребенка, в котором все еще теплится эта детская наивность, сердечная чистота и искренность, которую не могут уничтожить ни злобные слова прямо в лицо, ни мерзкие слухи, что гуляют по компании.
Слухи, что пускаются его друзьями.
Людьми, которым он безгранично доверял, которым вручил свое сердце, которые дарили ему милые улыбочки. Скрывая за ними кровавый оскал. Слухи пускаются теми, кто предал его и продал, кто поиграл с его чувствами. Кто растоптал его, потому что это весело.
— Чани, пойми, — просил тогда Чон Минсок, человек, с которым Чан был ближе всего, с которым делился переживаниями и радостью, кому под покровом ночи рассказывал сокровенные тайны и мечты. Кто стал его другом. Чон Минсок говорил тогда, прерываясь на короткие смешки и попытки спрятать жестокую улыбку. — Нам всем нужно как-то развлекаться. Каждый из нас прошел через эту систему, чтобы развлечь главных и других стажеров. Что там Дарвин писал? Естественный отбор? Выживает сильнейший? Да и ты уже столько лет здесь, стоило бы привыкнуть. Не бери в голову, это просто шутка. Весело ведь. Разве нет?
Чану же не весело.
Ему не весело, когда над ним смеются за желание стать великим и помогать простым людям. Не тогда, когда его душу, доброе сердце оскверняют, считают глупым и не заслуживающим никакого внимания. Вопрос лишь в том, почему они в таком случае продолжают мусолить эту тему, издеваться над ним и не прекращают любые разговоры об этом. Ни один день не проходит без того, чтобы ему не пришлось отбиваться от едких комментариев тех, кого он считал друзьями, с кем обедал и пил кофе. Чан был вынужден закрыться, чтобы больше так не попасться. Чтобы больше не становиться мальчиком для битья. В его случае — мальчиком для острых языков. У него больше нет человека, с которым можно поделиться страхами перед будущим, страхами перед неизвестностью. Теперь он один.
Не весело, когда по компании гуляют его постыдные истории, которые он рассказывал только одному человеку. Не весело, когда их пересказывают прямо перед ним и ожидают его реакции, смотря с вызовом, без всякого страха. Чан сначала пытается оправдывать себя, свои поступки или поступки своих родителей, потому что он их искренне любит. Но потом перестает. Не потому что ему внезапно становится все равно и не потому что ему начинает нравиться такое внимание — это отвратительно, — а потому что он устает. Устает повторять одно и то же по несколько раз в день, иногда — одним и тем же людям. Устает от взглядов, в которых нет ничего положительного и доброжелательного, одна насмешка и жажда поиздеваться. Чан закрывается, не говорит с теми, у кого нет ни одного хорошего намерения. Получается, к сожалению, что он не говорит ни с кем.
Ведь люди, несмотря на огромное отличие от животных и развитое мышление, все еще стадные существа. Куда один, самый сильный, туда и другие, слабые и ведомые. Чан понимает и не винит их. Он винит лишь себя, что когда-то поддался минутной слабости и действительно раскрыл свою душу, пожаловался на прошлое и ожидал поддержки, какого-то принятия и доброго слова. Кто виноват в этом больше него?..
Ему не весело, когда его дебют откладывается снова и снова, потому что кто-то считает забавным выложить его неудачные фотографии в одном полотенце в интернет, где они сразу разлетаются по всем каналам и сайтам. Чану приходится давать интервью, говорить с главными, приносить публичные извинения за компрометирующие фото, хотя он не понимает, что с этими фото не так. Чан встречается с последствиями чужого розыгрыша, в котором именно он становится жертвой. Больше никто. Чан жертва, которой ударом, безжалостным и хлестким, обломили крылья и которую впоследствии обвинили в падении, в яме, которую он оставил своим телом. Но даже несмотря на это, он не возмущается. Не говорит родителям о проблемах, не идет к психологу компании и не выпускает свое разочарование в этот мир. Однако спина болит. На ней словно остается жгучие красные следы чужого предательства — чужой шутки, обернувшейся катастрофой.
Хотя, может, это всего лишь вмиг увеличившееся количество тренировок. Чан не знает.
Ему не весело, когда мама звонит каждый день и умоляет одуматься, вернуться домой. Зажить спокойной жизнью, окончить университет и пойти работать в офис, заполнять бумаги, готовить кофе и редкими пятничными вечерами выбираться в бар, чтобы выпить и оплакать свою неудавшуюся судьбу. В скольких усилиях он нуждается, чтобы не зарыдать прямо в трубку во время этого разговора, чтобы откинуть все свои чувства куда-то в сторону и говорить с холодной головой, не под воздействием эмоций и дикой усталости от всего, что с ним происходит. Сколько сил ему требуется, чтобы отказать, настоять на желании не сдаваться и продолжать свой путь, невзирая ни на что. Его мать плачет, просит передумать, но в конечном итоге соглашается, ведь иного выбора у нее нет. Ей его никто не давал. Чан утаивает от матери самые жестокие моменты своей жизни, не рассказывает о мнимых часах сна, которые он получает урывками и только тогда, когда на что-либо другое попросту нет сил. Чан молчит обо всем, что с ним происходит, и лишь изредка чувствует вину за это. Потому что он своих родителей любит, и пусть лучше они живут в сладком неведении того, что случается с их блудным сыном. Который очень резко теряет все краски и окунается в черную бездну.
Ему не весело ни тогда, ни позже, когда вся ситуация вроде поутихла и все о нем забыли, когда он перестал интересовать всех окружающих. Не весело, потому что это надломило что-то внутри него. Показало, насколько он одинок и насколько не внушает никому доверия.
Чон Минсок уходит из компании через пару месяцев. Со скандалом и статьей в интернете. Чан не чувствует злорадства, хотя должен. Просто желает удачи, когда встречает еще раз, на этот раз точно в последний, и больше они не пересекаются.
Чан сохраняет в себе детские черты, лелеет их и не хочет смотреть на мир как-либо иначе, даже если сам мир настойчиво требует это сделать. Чан не делает, не потому что упрямый и упертый. А потому что иначе разочаруется. Испугается и остановится. Не пойдет дальше, а застынет на месте.
А Чан хочет идти. И он идет дальше, когда что-то внутри него трескается на две равные части. Чан закрывает на это глаза, не думает об этом, хоть и навязчиво чувствует, ощущает всем своим телом, но больше всего — головой. Мыслями, что никак не могут затихнуть и успокоиться. Подарить ему минуту тишины и спокойствия.
Чан не отдыхает. Все еще не может, хоть и энергии в нем со временем убавляется. Он приходит в компанию, танцует и поет, много времени проводит в студии — единственном месте, где у него есть маленькая возможность выплеснуть себя и утомить, чтобы потом с чистой душой пойти в кровать и рухнуть, забываясь сном и темнотой ночи, наполняясь силами.
Чан углубляет свои проблемы, но настырно не хочет их замечать. Ему больше и не надо, пяти часов достаточно для крепкого и полезного сна.
Так, когда Чану восемнадцать, появляется первая трещина, медленно увеличивающаяся в своих размерах.
Когда Чану девятнадцать, в него все еще никто не верит.
Другие стажеры, хоть и бесконечно уважают его за целеустремленность, трудолюбие и любовь к ближним, не думают, что он дебютирует.
Чан видит смену поколений, видит, как в компанию приходят люди, как они из нее уходят, счастливые или со слезами на глазах. Все вокруг него меняется, а он остается стоять там же, где был до этого.
Он замер, даже если никогда не сидит на месте и постоянно что-то делает. Он просто есть, существует, как у всех есть красивые вещи, от которых и избавиться вроде жалко, но и пользоваться ими большого желания нет.
Как предмет, принадлежащий человеку с синдромом отложенной жизни. Как предмет, который все время только и делает, что ждет. Ждет долго, упорно. Ждет с надеждой на душе, болью в голове и отчаянием в глазах. Ждет и ждет, параллельно с этим оплакивая утраченные возможности. Оплакивая то время, что он тратит, пока принадлежит этому отвратительному человеку, что не видит его ценности и одновременно с этим не желает делиться этой ценностью с другими. Оплакивая свободу, которой он лишается, оплакивая свой выбор, которого его лишают. Оплакивая свою чертову жизнь, что катится в какую-то бездну. В абсолютную тьму, где нельзя увидеть ни отголосков светлого будущего, ни каких-либо знаков, что все идет неправильно, не так, как должно.
Чан словно день за днем прыгает в новый день, проживает его, истрачивая все силы, а затем снова и снова продолжает это делать, по кругу, не имея ни малейшего представления о том, что ждет его дальше.
Чан не знает, что с ним случится завтра. Что случится через неделю. Он с опаской смотрит на солнце, что всходит и никогда не отходит от заданного расписания. Он смотрит на великую и могучую звезду, потому что не знает, будет ли его жизнь такой же светлой и радостной. Он смотрит и пытается найти хоть какие-то ответы. Отголоски, которые подскажут, что он на верном пути, что нужно еще немного постараться, и все получится.
Чан смотрит на солнце с надеждой, а оно продолжает его ослеплять.
Он принимает это со стойкой и добродушной улыбкой на лице, слушает все наставления учителей, но, заперевшись ночью в темной комнате, обхватывает голову руками и складывается пополам. Жмурит глаза, потому что не хочет смотреть в ничто — он не увидит ровным счетом ни-че-го. Глаза не привыкнут к черноте, не начнут отличать очертания предметов и мебели. Они просто будут смотреть, глупо и часто моргая, но продолжат быть пустыми. Помещение останется размытым и несуразным, и Чан, если побывает там хоть еще один раз, ни за что его не узнает.
Тьма перестает быть ему верным другом, когда он понимает, что в этой пустоте до ужаса просто затеряться. Потому что вся его жизнь медленно становится похожей на бесконечный, непроглядный мрак.
Мимо него проходят сотни людей, они переговариваются между собой, смеются над чем-то своим и лишь изредка поглядывают на Чана, почти сразу же теряя интерес. Потому что он уже наскучил. Он привычный. Постоянно есть и никуда не девается. Они придут в компанию — Чан уже там, они уйдут — Чан все еще остается на месте.
Стагнация.
«Обществоведы выделяют два направления развития общества. Вы либо идете вперед, поднимаетесь, переходите от низшего к высшему, от простого к сложному, более совершенному, либо разворачиваетесь и стремитесь назад. Это всегда либо прогресс, либо регресс. Третьего просто не дано»
Чан был стагнацией. Чан был тем самым третьим.
Его жизнь становится похожей на застой. Торможение, остановку. Ему не дают пойти дальше, заставляя больше тренироваться и набираться опыта, но одновременно с этим у него нет возможности спокойно уйти, только в этот раз виноваты они — мечты и амбиции. Он потерялся в этой жизни, потерялся в желаниях и надеждах. Но он продолжает приходить каждый день, продолжает тренироваться и продолжает уходить ни с чем. Без изменений.
— Чан, — зовет его парень из другого конца коридора, побуждая подойти и выслушать. — Если ты не уйдешь и все-таки еще будешь стажироваться здесь через семь лет, то возьми моего брата под свою опеку. Он хочет стать артистом.
Слова парня встречаются волной смешков и перешептываний, поднятых пальцев и острых взглядов. Чан лишь поджимает губы и уходит, ничего не отвечая и лишний раз не смотря по сторонам.
У него нет времени и сил отшучиваться, выдавать какую-то реакцию на такие резкие слова насмешки. Ему надо работать.
В его мыслях полный беспорядок, словно голова превратилась в книжный шкаф, который перевернули вверх дном и опрокинули все полки, учебники и книги. Некоторые листы вырваны или расписаны яркой красной краской, корешки погнуты, а где-то и вовсе отбиты. Шкаф сломан. Его нужно починить, порядок необходимо вернуть и все книги поставить по местам. Но у него нет на это времени. Желания заниматься этим — тоже.
Ему бы отдохнуть, на самом деле. Выпросить отгул, пройтись по улочкам, посетить парки и кафе, посмотреть на живых людей, обычных и ему неизвестных. Чану бы забыть на время о работе и вернуться в жизнь, которая окружала его долгие годы до этого. Может, Чану бы забыть обо всем, не вспоминать и просто отказаться, как того советует мать. Стать нормальным, получить хорошее образование и место работы.
Чану бы наконец расслабиться. И забить.
Но он вернется на следующий день, потому что все еще не готов сдаться.
Не был готов сдаться далекие годы назад, не готов сдаться сейчас. Он продолжит, потому что любой застой всегда приходит в движение. Потому что мелкие капли, покидающие серые тучи, в конечном итоге собираются вместе. Собираются во что-то могучее и огромное.
Нужно лишь приложить немного больше усилий. И заткнуть навязчивые мысли в голове. У него нет на них времени.
Нужно лишь продолжать упорно двигаться вперед, даже если ты продолжаешь стоять на месте.
Чан почти что не появляется в общежитии. Проводит все время в компании или студии, где обычно никого больше нет. Если и есть, то в малых количествах, но он никого не встречает. Ни разу. Чан выпивает множество кружек кофе, не особо следит за здоровьем, но творит. Создает что-то новое и прекрасное, что ему нравится.
И его пока что не останавливает то, что никому это неинтересно.
Так, когда Чану девятнадцать, нет ни одного неповрежденного участка, но кусочки все стремятся снова соединиться. Потому что им хочется хотя бы казаться целыми.
Когда Чану двадцать, в него перестает верить последний человек.
Он сам перестает в себя верить. Замечая, как очередная группа дебютирует, а он все остается обычным стажером, Чан понемногу теряет то единственное, что раньше заставляло его двигаться дальше и надеяться.
Начинает терять веру.
Азарт уходит, уступает место усталости. Перенасыщению всем. И людьми, и стажировкой, и разочарованием, и падениями. И жизнью. Чан просто… останавливается. Перестает делать хоть что-то, потому что его уверили в том, что это не принесет никакого результат. Перестает улыбаться и искать поводы для счастья, причины наслаждаться каждым днем. Его движения стали механическими, как у робота — жалкого железного человеческого подобия, лишенного самого человеческого, что отличает людей от чего-либо другого. Мышления, желаний и разума. Мечт.
Азарт уходит, забирая с собой частичку чего-то важного.
Мерзлым осенним днем, усердно кутаясь в легкую куртку и медленным шагом ступая по прохладным коридорам, Чан думает только об одном. Пора прекратить все это. Что-то изменить, измениться самостоятельно. Он не хочет смотреть на других людей, не хочет видеть явные следы радости и триумфа, что читаются на глубине их темных глаз. Потому что они наверняка знают. Понимают, что именно произойдет через пару минут, и не пытаются остановить. Не видят в этом смысла и внутри себя не находят банального желания. Это лишь очередной повод позлословить о чем-то, чтобы было не так скучно и невыносимо.
Чан раздражен, его нос опух, а горло нещадно чешется, так, что хочется разорвать тонкую кожу шеи и просто вырвать все, что под ней скрыто.
Но ладно. Сейчас не время для агрессивных мыслей. Все позади, все скоро закончится. Нет смысла раз за разом переваривать эту ситуацию в голове, просматривать события прошлого и искать свои ошибки. Искать ошибки других, их промахи и явные неудачи.
Чан раздражен, но это не значит, что он хочет злиться и быть злым. Жестоким. Сумасшедшим.
Чан раздражен, и он просто хочет побыстрее все это закончить.
Дверь администрации за следующим поворотом.
Его резко хватают за руку, задерживая.
Он сдерживает желание нагрубить и послать нарушителя своего спокойствия, потому что уйти он хочет пусть и неудачником, но хотя бы вежливым и неконфликтным неудачником — даже если иногда его кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Чан натягивает улыбку на лицо и миролюбиво смотрит на парня, что сейчас смущенно мнется, смотрит в пол и не стремится начинать разговор.
Он выглядит совсем еще мальчишкой: детская припухлость на лице, следы раздражения и несовершенства кожи, его руки тонкие, с мозолями на кончиках пальцев и со сбитыми костяшками, а одежда похожа на вещи из гардероба вчерашнего эмо-подростка. Чан всматривается в него внимательней, старается вспомнить, где видел его до этого, но в первые минуты в мыслях царствует блаженная тишина, пока в голове наконец не всплывает образ.
Со Чанбин.
Парень, подающий надежды. Автор сырых битов, что цепляют грубостью и неподдельным, истинным талантом.
— Чан-щи, — наконец говорит парень, резко поднимая глаза, словно набравшись смелости, — я слышал, что у вас сегодня нет никаких тренировок, поэтому, может, вы бы хотели посидеть со мной в студии?
— Я… что? — Чан в непонимании хмурит брови, и улыбка сползает с его лица. Если это очередная попытка вывести его из себя и подарить поддельное чувство собственной важности и ценности, у вредителей ничего не получится. На третий раз это совсем не смешно. — Почему я?
Коридоры странно пустые, как будто все внезапно потеряли интерес к его персоне, что не может не радовать, но одновременно с этим на душе ощущается… освежающая тяжесть. Или наоборот. Пугающая легкость.
— Вы же талант, Чан-щи, — шепотом вскрикивает Чанбин и умоляюще заглядывает в чужие глаза. — Я прослушал каждую вашу песню, я восхищаюсь вами. Вы свободны сейчас? — юноша не находит ничего лучше, чем повиснуть на руке старшего и перенести на нее весь свой вес, чтобы тот точно не предпринял попытку сбежать и спрятаться.
Чан все еще находится в прострации, осматриваясь и подмечая тишину, но пытливый взгляд напротив не исчезает. Он как будто становится только сильнее и более прожигающим. Словно испепелить хочет, смотрит из-под ресниц как-то зло и… заговорщически. Чан не на шутку пугается и наконец отвечает:
— Я… да? — Чан заканчивает с вопросительной интонацией, потому что и сам пока не уверен. Так-то в планах у него было пролежать весь день в кровати, захлебываясь слезами и оплакивая свою неудавшуюся карьеру артиста. Но говорить об этом? Ну уж нет.
— Отлично.
Чанбин больше ничего не ждет. Хватает за руку несопротивляющегося Чана и влечет за собой, ни на минуту не закрывая рот. Его студия маленькая, с одним деревянным стулом, неудобным и дешевым, но это студия. Самая настоящая и реальная. Множество мониторов, пульт с кнопками и наушники. Есть даже несколько небольших фортепианных клавишей, множество колонок и динамиков, что занимают большую часть и так крохотной комнаты. Все темное и черное, как и полагается Чанбину, но в уголке стоит ярко-фиолетовое кресло, на котором так уютно лежат декоративные подушечки и цветастое покрывало. На стене висит гирлянда маленьких светлячков, преимущественно тепло-белых и нежно-голубых, что делает студию домашней и родной. Свет приглушен, и комната не погрязла в темноте лишь благодаря искусственным огонькам.
— Это… вау, — голос Чана наполнен благоговением. Он с восторгом осматривает технику, проводит пальцем по поверхности и вдыхает музыку, которую отчаянно чувствует в каждом уголке этой комнаты. Которой пропах каждый дюйм.
— Да, Чан-щи, давайте творить здесь вместе.
Чан согласно кивает.
Так, когда Чану двадцать, в него наконец верят. И кусочки, шатко и мимолетно, склеиваются воедино.
Сейчас Чану двадцать семь.
У него прекрасная группа, множество фанатов по всему свету и возможность заниматься тем, что приносит ему удовольствие. Тот переломный момент с Чанбином стал катализатором дальнейших событий: знакомство с талантливыми парнями, дружба с ними и последующее создание группы.
Когда ему дали право самостоятельно собрать состав будущей команды, Чан не сомневался ни секунды. Он хотел забрать еще совсем юных, но уже потерявшихся в огромном мире малышей под свое крыло, помочь им расцвести и достичь вершин вместе с ним.
И ни разу в своем выборе не усомнился. У них были и взлеты, и падения. Они теряли друг друга, чтобы впоследствии стать еще сильнее. Справлялись с бесконечным потоком критики и незаслуженных обвинений, сумасшедшими фанатами и журналистами, бестактными репортерами.
Они со всем справились, чтобы сейчас иметь возможность быть по-настоящему счастливыми.
Но что-то отчаянно не дает Чану успокоиться.
— Джисон-а, отпусти ногу Феликса и перестань ее тянуть. Феликс, прекрати кусать щеки Джисона, — Чан идет к сражающимся парням, желая как можно безболезненнее отцепить их друг от друга.
Через час-полтора они выйдут на сцену, чтобы в очередной раз покорить своих фанатов и услышать их влюбленные оглушительные визги. Они будут громко смеяться, отдавать все силы, чтобы в очередной раз оправдать свою популярность и показать свое мастерство. Но сейчас Чану нужно справиться с семью глупыми и немного сумасшедшими парнями. На его лице расцветает вымученная улыбка. Он бы с радостью потер глаза, чтобы зрение расфокусировалось и он не видел этот ужас, но нужно быть ответственным взрослым — кто-то ведь должен — и проявить чуть больше терпения и благосклонности.
Чан подходит к сентябрьским близнецам, гладит их по волосам, присмиряя, и стоически терпит вмиг наплывшую на них нежность, побуждающую их прижаться к нему, обвить сильными руками и потереться щеками. Лидер старается быть грозным, но у него просто не получается, когда на него смотрят такими взглядами.
— Вы прям как котята. Постоянно царапаетесь и играете друг с другом, — смягчается Чан, хотя изначально собирался отругать младших, как нашкодивших детей — которыми те, по его скромному и секретному мнению, и являются.
— Тогда ты наша мама-кошка, — как-то чересчур подозрительно говорит Джисон, и Чан сразу понимает, что именно скрывается за этими добрыми и невинными глазками. — Тогда дай же нам свои сосочки, мы проголодались.
Что неудивительно, на лице Чана появляется гримаса отвращения, и он предпринимает попытку сбежать и не попасть под чужую атаку. Феликс громко и счастливо смеется, хлопая по дивану и чуть ли не плача, пока Джисон очаровательно-злорадно хихикает себе под нос, морща переносицу и хватаясь за старшего, чтобы повиснуть на нем, как маленькая обезьянка.
— Давай, Джисон-а, отпусти меня, — буквально умоляет Чан, возводя глаза к небу.
— Ты все еще не угостил нас своим молоком, мамочка, — шепчет Чану на ухо Феликс, невинно-дьявольски кладя руки ему на грудь и сжимая её несколько раз. Чан готов молиться, потому что они ведут запись, и этот компрометирующий момент определенно был заснят. Хотя, к счастью, их монтажеры успели привыкнуть к излишней тактильности и ласковости, поэтому честь Чана пока что не будет опорочена.
— Да, мамочка-кошка, приласкай своих котят, — присоединяется Джисон и все еще смеется, тянет руки к чужому жилету, уже готовый его снять.
— Какие же вы демоны, — обреченно стонет Чан, но не может сдержать глупую маленькую улыбку, которая автоматически появляется на его лице, стоит ему услышать счастливый смех Джисона и Феликса. — Я считал вас адекватными.
Младшие падают на диван и сразу же ползут друг к другу, обнимаясь и милуясь, словно не они дрались пару минут назад и хотели лишить друг друга какой-нибудь части тела.
— Совсем как дети, — бормочет Чан и кидает на успокоившуюся парочку последний взгляд, желая удостовериться в их сохранности и относительном спокойствии хотя бы на будущие минут пятнадцать.
Чан выдыхает и трет пальцы между собой, чтобы вернуть мысли на место и привести голову в порядок. Что-то в желудке шевелится, но он не может понять, что именно с ним происходит. Но было бы забавно, если бы сейчас из него вылез какой-нибудь монстр, раскрывающий пасть и мечтающий сожрать все человечество. Это заставляет Чана хихикнуть под нос, но через секунду он хмурится. Если из него вылезет монстр, его глупые мемберы даже не подумают о том, чтобы убежать и спастись. Они, скорее, к нему подойдут, чтобы поиздеваться над ним и обязательно поплакать, проливая на его бездыханное тело горькие слезы и обнимая трясущимися руками. Как в драматичных фильмах о конце света. Чан даже не сомневается. Поэтому нет. Пусть монстр пока посидит в нем. Когда же лидер останется один, тогда можно будет.
Чан удовлетворенно кивает.
В этот самый момент в другом конце комнаты кричит Чонин, после чего следует злорадный смех Сынмина и Минхо. Чан, если совсем уж откровенно, не хочет иметь с ними никаких дел, потому что они его точно доконают и высосут из него всю энергию, но он знает, что в противном случае Чонин падет. Не замертво, к счастью, но его психическое состояние точно пострадает, и лидер будет винить в этом только себя.
Поэтому, громко вздохнув и поняв, что еще есть время уйти, он идет к тройке своих язвительных детей, среди которых так-то есть со-родитель этой малышни, что сейчас издевается над одним своим бедным ребенком, подстрекая второго к тому же.
— Минхо-я, Сынминни, что вы делаете, — спрашивает Чана, приобнимает их за талию и тянет на себя, останавливая то, чем они беспрерывно занимались. Когда бросает беглый взгляд на бедного младшенького, он в ужасе замирает. — Почему Чонин замотан в туалетную бумагу?
Минхо и Сынмин считают, что дать друг другу пять — лучшее решение в этой ситуации. Чонин карикатурно плачет, потому что его самым наглым образом разбудили, обмотав несколькими рулонами и больно зажав нос.
— Как только вы меня освободите, я вас прибью, — честно шепчет Чонин, не сводя злого взгляда со своих старших.
— Эй, — Сынмин вскрикивает недовольно и обиженно складывает руки на груди, — побольше уважения к своим хёнам, мелкий.
— Да, тебя давно не пороли, что ли, мелкий? — поддерживает игру Минхо, упираясь руками в бока.
— Когда мы придем домой, я выбью из вас двоих всю дурь, — обреченно говорит Чан, сжимая переносицу. Лучше бы эти двое обнимались, а не придумывали издевательства над другими участниками. — И это не угроза. Предупреждение.
— Кто же тебя впустит к нам? Если ты не забыл, мы уже несколько лет не живем в одном общежитии, — нахально тянет Сынмин, даже не пугаясь. Чего ему бояться, в самом-то деле? — Хотя, видимо, возраст уже сказывается, память подводит.
— Не обижай хёна, Сынмо, — отвечает Минхо, но не сводит лукавых кошачьих глаз с Чана, — пусть живет счастливо и не заботится о своих старческих проблемах. Не нужно ворошить.
— Две бестии, — беззлобно говорит Чан, распутывая Чонина под недовольные стоны Минхо и Сынмина, которые просят ничего не делать и тянут свои шаловливые ручонки, лишь бы помешать и отвлечь. — Если вы не хотите, чтобы ваши соседи по квартире видели минуты вашего унижения, вам лучше сплавить их куда-нибудь сегодня.
— Какие еще минуты унижения?
— Сынмин-а, если ты думаешь, что у меня проблемы с памятью, это не значит, что они серьезно у меня есть, — Чан делает паузу. За запястья хватает этих заноз в его заднице и приближается к их вискам, чтобы прошептать на самое ухо: — После концерта мы поедем к кому-либо в квартиру, где я выпорю вас так, что в ваших очаровательных головушках никогда больше не возникнет желания играться со мной, понятно?
На Чана смотрит два ошарашенных лица, и он чувствует себя хоть немного отомщенным.
— Дикарь, — шепчет Сынмин и убегает на диван к Феликсу и Джисону, но Чан может видеть его пылающие щеки.
Лидер смотрит ему вслед, потом поворачивается к Минхо и вопросительно приподнимает бровь.
— Что скажешь, Минхо-я?
— Что ты сошел с ума, — плаксиво жалуется Минхо, позорно сверкая красными ушами, после чего подходит к наконец освободившемуся Чонину, что уже снова заснул, и прячется под его боком. И показывает язык, как очень взрослый ребенок.
Чан пока что не находит в себе сил на злость, да и отголоски на нее не появляются. Лишь умиление из-за их дикого уличного котенка.
— Очень по-взрослому, Минхо, — доверительно говорит Чан, для убедительности кивая и широко раскрывая глаза.
Чан наконец спокойно выдыхает, утихомирив шумных участников.
Пока не замечает Хёнджина, который застыл у автомата с водой и пытается что-то с ним сотворить. Чан очень надеется, что не сломать или, что еще хуже, но очень даже вероятно, украсть и забрать домой. Эти дети хотят взять от жизни все.
— Джинни, — неожиданно шепчет в чужое ухо, пока младший сосредоточенно наблюдает за тем, как за бортики пластикового стаканчика выливается вода.
Хёнджин, что ожидаемо, пугается и вскрикивает до звона в ушах. Он драматично, как ему и полагается, хватается за сердце и громко и часто дышит, словно одно лишь слово чуть не довело его до потери сознания. Он смотрит еще так обиженно и разочарованно, словно лидер не похвалил его новую прическу, или не ответил на сообщение в течение трех минут — что, объективно, случается чересчур часто, — или не пришел на их командный традиционный киновечер. Причин на обиду у Хёнджина обычно очень много. Но Чан все равно его любит, и сейчас это даже не так сильно действует ему на нервы, в отличие от того, что происходило в самом начале.
— Хёнджин-а, пожалуйста, не нужно попусту тратить воду.
— Хён, — слишком самодовольно и высокомерно тянет младший, ухмыляясь и сверкая глазами. — Вода все равно остается в кулере, и её используют повторно. Ну чтобы воду попусту не тратить, — передразнивает, как будто недовольный, но все равно подходит ближе к лидеру, притираясь и требуя ласки перед выступлением.
— Ты… С чего ты это вообще взял? — удивленно восклицает Чан и осматривается по сторонам, надеясь, что работники сцены и хозяева их не заметят. Он послушно гладит чужую спину, чувствуя пальцами позвонки и невесомо щекоча худые бока.
— Ну это же очевидно, разве нет? — приподнимает бровь и складывает руки на груди. — Куда она еще может деться, по-твоему.
— Ну, может, остается там внутри, пока не начнет тухнуть и её не нужно будет сливать?
— Нет, — заявляет категорично Хёнджин в чужую шею, в качестве предупреждения слегка прикусывая основание.
— Хёнджин, — Чан бормочет предупреждающе, стараясь добавить в голос строгости и серьезности, и мягко отстраняет прилипнувшего к нему младшего. Тот снова передразнивает. — Суть все равно не в этом. Зачем ты воду-то сливал?
— Чтобы другим не досталось.
— Хёнджин!
— Что? Я не виноват, что они не захотели покупать мне кофе. Я просто хочу отомстить.
— Хёнджин, я куплю тебе столько кофе и закусок, сколько ты захочешь, — глаза Хёнджина широко раскрываются и начинают довольно сверкать, — если ты оставишь бедную воду и пойдешь к остальным, хорошо?
— Да, спасибо, хён. Ты самый лучший! — восклицает и быстренько убегает к Феликсу, пока еще не успел разозлить старшего и не заставил его передумать и отказаться от столь щедрого предложения.
— Не взрослые люди, а маленькие манипуляторы, — побежденно говорит сам себе Чан и обессиленно падает на диван.
Их гримерная на время затихает, но никогда не молчит. Кто-то смеется, кто-то распевается, кто-то записывает короткие видео для их канала, а кто-то волшебным образом умудряется поспать, привыкший постоянно находиться среди непрекращающегося гама. Чану искренне стыдно перед работниками, которые жмурятся и спешат покинуть громкую комнату, но он бессилен против энергии этих мальчишек, что продолжают сеять свой хаос, куда бы ни пошли. Лишь Чанбин спокойно сидит в своем уголке, прячется, чтобы его не заметили и не кинули в дикий шум, и ведет себя тихо.
Подозрительно тихо. Лидер щурит глаза.
Чан идет к нему, но глаза все равно цепляются за незаметный выход, а руки подрагивают, но он старается скрыть это в карманах штанов. Несмотря на то что Чан горит желанием спрятаться от беспорядка своей группы, у него нет такой возможности. Потому что Чанбин, его друг, сейчас отчего-то подавлен и грустит.
Не говорите остальным, да и сам мужчина унесет эту мысль с собой в могилу, но у Чана в сердце есть определенное место именно для него, этого сурово милого рэпера. Он не сможет это объяснить — о нет, он еще как сможет это объяснить — и оправдать самого себя. Это просто факт. Чан всегда стремится удостовериться, что все дети на месте, но больше всего внимания уделяет именно Чанбину, чтобы убедиться в его состоянии и настроении. И невозможно винить в этом Чана, когда они столько времени проводят вместе, заперевшись в студии и действительно творя рядом друг с другом, как и было обещано много раньше.
— Бин, как ты тут? — мужчина не прячет в глазах вопрос и волнение, но дает право выбора. Не настаивает, не принуждает к откровению, но показывает, что он всегда рядом и готов поддержать.
Чанбин некоторое время пристально на него смотрит, а после откидывается на спинку дивана и моментально сутулит плечи, с губ срывается усталый выдох, и он отводит глаза. Чан неосознанно смягчается, заметив полную уязвимость и доверие перед собой, и пододвигается ближе, чтобы притянуть обмякшее тело ближе к себе.
— Давай, Бинни, расскажи хёну, что случилось.
— Просто устал, ты же знаешь.
— Но есть что-то еще, ведь так?
— Просто… — Чанбин медлит, закусывая губу, — не знаю. Просто ощущение постоянной усталости, нежелание что-то делать. Мне даже вставать утром не хочется, хён, понимаешь? — он спрашивает тихо и осматривается по сторонам, боясь, что кто-то услышит его слова.
Чан хочет провести рукой по лицу, смазывая макияж, но сдерживает порыв. Это сейчас точно не поможет. К его огромному стыду, он не очень хорош в поддерживающих речах, когда разговор заходит о тяжести их работы. Потому что это неоспоримый факт. Невозможно пообещать, что потом будет легче и они смогут расслабиться, потому что это определенно не так. Да, они наслаждаются выступлениями, им искренне нравится музыка — они горят музыкой, утопая в ее пламени, — но у всего есть определенная цена. Чтобы добиться успеха, нужно непрестанно работать и работать, пока в теле не закончатся силы, пока ноги не начнут подкашиваться, а руки — не начнут мелко трястись. Потому что конкуренция в индустрии развлечений жуткая. Ты либо прорвешься, истекая потом и втирая в кожу кровь, либо попадешь в капкан и свалишься в самую бездну. Тут либо ты, либо тебя. В будущем тренировок станет только больше, хореография — намного сложнее, а песни более сумасшедшими и энергичными. У них не будет покоя, пока не истечет срок контракта.
Чан просто не может сказать обратное.
За столько лет работы он все еще не нашел подходящую манеру поведения в таких случаях, он просто остается рядом и слушает чужую боль, проводя её через всего себя.
— Бин, мне жаль, что ты так чувствуешь себя, но…
— … но с этим мало что можно сделать. Я знаю, хён. Но это не успокаивает, — заканчивает с горьким смешком, прикрывая глаза.
Чан надувает губы и тянет их уголки вниз, внезапно потеряв весь свой запал.
— Иди ко мне, давай зарядимся энергией и чувством любви, — Чан раскрывает руки и подзывает младшего к себе.
Чанбин сначала колеблется, боясь испортить наряд и прическу, но в итоге решает на минуточку забыть о своей обязанности быть красивым и всегда идеальным. Если что, стилисты всегда могут вернуть их прежний вид и подравнять тон кожи.
— Давай, детка, не бойся. Я защищу тебя, если злые нуны будут к тебе приставать, — говорит Чан в шутку и заключает Чанбина в объятия, похлопывая по мощной и сильной спине нежно, чтобы не навредить и случайно не сломать. Что очень маловероятно.
— А тебя от злых нун кто защитит? — Чанбин спрашивает вроде и ворчливо, но в тот же момент в его голосе звучат серьезные нотки.
Чана это умиляет.
— Мой малыш так волнуется обо мне, — Чан, позабыв обо всем на свете, хватает младшего за щеки и сдавливает их, приближая к своему лицу и смазывая макияж. Играется, как играют с маленькими детьми, чтобы побыть раздражающим. Чанбин всеми силами старается отбиться, но сдается. Обмякает и позволяет делать с собой все, что только угодно старшему. — Меня не надо защищать. Я сам со всем могу разобраться.
— Ну если ты так говоришь, — с сомнением соглашается Чанбин и панически осматривается, когда сообщают, что до их выхода тридцать минут.
Чан последний раз прижимает к себе младшего и ощутимо сжимает его шею, показывая свою близость, после чего отстраняется. Им все еще нужно разобраться со стилистами и их возможным недовольством. К счастью, Чан улыбается очень мило, поэтому на них лишь пару секунд ворчат, после чего быстро приводят в порядок и шутливо наказывают так больше не баловаться.
Чанбин и Чан низко кланяются, почти что доставая носом до обуви, и не перестают их благодарить. Они, кстати, ничего не обещают.
Менеджер приходит к ним за десять минут до начала, выстраивая перед собой и в последний раз давая необходимые указания. То-то не делаем, того-то не трогаем, то-то не говорим — простая и повторяющаяся из раза в раз ситуация, к которой они все уже привыкли. Чан послушно внемлет и для приличия что-то уточняет. Другие, к счастью, решили не действовать на нервы их молоденькому менеджеру, на лбу которого уже образовались ранние морщины, и болванчиками кивают на каждое требование.
Чанбин держится рядом с Чаном и старается не привлекать много внимания, кончиками пальцев слегка дотрагивается до чужого запястья, посылая по телу старшего электрические разряды и пробуждая колючие мурашки.
Им дают еще минуту перед началом, говорят собраться с мыслями и выложиться на полную, потратить все силы и упасть после всего замертво, но сделать все идеально. Чанбина в процессе забирают к себе младшие, которые еще не успели над ним поиздеваться, и Чан неловко кидает взгляд в ту сторону, наблюдая, как Хёнджин и Феликс нагло лапают чужие руки. Лидер заламывает пальцы, чтобы успокоиться, и тут же ловит блеск внимательных глаз.
Потом снова и снова, пока им наконец не приказывают выдвигаться.
Чан ободряюще улыбается снова примостившемуся рядом с ним Чанбину, погладив его по плечу, и они наконец идут к выходу на сцену, зарядившиеся на успех.
Лидер еще раз пересчитывает количество уложенных волос, удостоверяясь в их полном составе, и в очередной раз смотрит на Чанбина, старающегося привести дыхание в норму и стабилизировать легкие. Они переглядываются в последний раз, когда их окутывает тьма подсобного помещения, через который они выйдут на сцену, но за мгновения до оглашающего крика их фанатов Чан чувствует чужую ладонь, хватает её и крепко сжимает, таким глупым образом желая удачи и успеха.
Чанбин лишь благодарно смотрит на него, прежде чем ступить наружу, взять в руки микрофон и перевоплотиться в сурового артиста.
Чан подключается в ту же секунду.
***
Чан вытягивает руки вперед и чувствует, как приятно тянутся мышцы. Он широко зевает, не прикрывая рот рукой, и пару раз сонно моргает. Голых щиколоток касается прохладный воздух, попадающий в комнату через плотно закрытые шторы. На улице абсолютная тьма, а в студии горит слегка приглушенный свет, чтобы не раздражать глаза. Чан заперся здесь полдня назад, когда его личное расписание закончилось, а участники ушли домой, чтобы отдохнуть после загруженной недели. Но лидер, не готовый пока что отправляться в кровать и засыпать, все еще сидит здесь, в компании. В голову, как назло, лезет непрекращающийся поток мыслей обо всем на свете сразу: Чан напевает под нос мелодии старых песен, когда лирика совершенно другая, думает о погоде и скором тепле и с этой мысли плавно переходит на глобальное потепление, которым обеспокоены сейчас абсолютно все. Чан не может сосредоточиться на мониторе перед собой, смотрит на него пустыми глазами, раз за разом пробегая взглядом одну и ту же строчку. Чан небольно ударяет себя по лицу, грубо и жестко трет глаза и проводит рукой до подбородка, не изменяя силы надавливания. Хочет освежиться. Нужно прийти в себя и наконец поработать, потому что иначе драгоценное время уйдет впустую. Хотя глаза уже слипаются самым противным способом. Незаметно, чтобы не поняли раньше положенного времени, сон подкрадывается из-за спины, не давая Чану ни мгновения подумать, и уносит его с собой. В голове тут же начинают вспыхивать картинки из прошлого, появляются воспоминания, о которых хотелось бы забыть, и те проблемы, которые нуждаются в решении прямо сейчас. Чан подпрыгивает на месте и часто моргает, желая избавиться от любых отголосков сна. Ну уж нет. Лидер трясет головой, жмурится и более осмысленным взглядом смотрит на монитор, находя в себе силы и мотивацию на дальнейшее творчество. Иначе время действительно утечет, испарится и никогда больше не вернется. А Чан не собирается сидеть и бездельничать, смотря в потолок и ловя баранов. Чан весь подбирается, словно в ближайшие секунды планирует покорить Эверест, и пару раз сжимает кулаки до боли в мышцах, чтобы немного заземлиться и почувствовать себя тут, в уютной студии, а не где-то далеко. Потому что… тонуть в мыслях не хочется. Чан искренне нуждается в отдыхе, здоровом сне, может, хотя бы одном дне без техники и всех дарах цивилизации, одном дне на природе и свежем воздухе, в полном одиночестве и спокойной тишине. Но он не может позволить себе это. Тишина. Столько разных значений можно подарить одному только слову, на одно только слово можно посмотреть с разных сторон. Двух кардинально разных сторон. Противопоставляющихся друг другу. Тишина снаружи приведет к безостановочному шуму глубоко внутри. В черепной коробке. Тишина даст выход всему, что таилось в самом низу, где-то на бессознательном уровне, куда никогда не доходят рутинные и громкие мысли. Чан откидывается на спинку кресла и накрывает лицо ладонями, после чего сгибается пополам. Голова болит, но он все еще не вымотан полностью, что не дает ему со спокойной душой отправиться в свою квартиру. Ветер слегка качает его кудряшки, немного освежает покрытую потом шею и отрезвляет. Чан не хочет иметь дел со своими мыслями. Он хочет бежать от них, пока на это есть силы, хочет прятаться и скрываться за постоянной работой и бессонницей. Потому что отдых не принесет ему облегчения. От этой мелкой мысли, проскользнувшей в его голове только один раз и при этом стремительно быстро, хочется натурально зарыдать. Стены, собственноручно возведенные в его сознании, крепчают с каждым днем, становятся только толще и толще, пока совсем скоро не станут непробиваемыми. И тогда Чан уже ничего не сможет сделать. В животе снова что-то фантомно, совсем незаметно ворочается, и мужчина озадаченно кладет руку на живот, где это странное ощущение чувствуется лучше всего. Он водит пальцами по коже, чуть надавливает, но ничего нет. Ни единого намека на то, что внутри может что-то быть. Чан не романтик, но он верит в души. Он ребенок своего времени, большую часть времени проводящий в интернете и перед компьютерами, поэтому нет ничего удивительного в том, что у него сформировано научное мировоззрение. Но он верит во что-то антинаучное, в то что не доказано и в то, что, на самом деле, никогда на свете не найдет никаких подтверждений. В то, что каждый человек, помимо жизненно важных органов, хранит внутри себя что-то бестелесное, инородное. Что невозможно заметить человеку, но что видно и понятно в любом случае. Душа. И у Чана есть ощущение, что это именно она, этот клубок нитей, переплетающихся между собой, израненный и побитый, сейчас мечется внутри него, бунтует и возмущается. Просит наконец отдыха и спокойствия. Это его мятежная душа, которая никак не может найти себе тихую гавань, где можно запрятаться и излечиться, помазать раны целебным бальзамом и избавиться от возможности появления новых. Его глаза всегда цепляются за неприметные двери, побуждая пойти туда, всегда ищут наушники с шумоподавлением, чтобы спрятаться от грохота вокруг. Чан так часто хочет куда-то сбежать, но у него это не получается. Никогда. Вместо маленького чулана, где можно спокойно переждать время до концерта, он идет в самый эпицентр взрыва — к своим шумным детям. Наушники убираются в рюкзак и там же забываются, потому что Чан всегда должен слышать то, что творится около него — полностью изолироваться опасно и для него, и для окружающих, которые имеют непосредственный контакт с взбалмошными мужчинами. Поэтому Чан не сбегает хотя бы здесь, насколько полезным ни был бы этот побег. Чан идет к маленькому черному диванчику и падает прямо на него. Мысли заняты всем, чем только можно, но работы в них нет. Слова песни не хотят складываться во что-то цельное, тональность не подходит этому моменту, поэтому нужно переделать, но только пока не понятно, что именно. Менеджер три дня мучает по поводу предстоящего возвращения, которое так-то не предвидится еще около шести месяцев, и концертов в других странах, где нужно резервировать стадионы и куда покупать билеты. Чан не может думать об этом, поэтому прячется поздней ночью в студии. Мужчина прикрывает глаза, кладет голову на неудобный подлокотник и складывает руки на груди. Может, у него получится безболезненно поспать. Чан вспоминает отвлеченные образы, вкусную еду или членов группы. Но все это не то. Чан выругивается себе под нос и резко поднимается. Он злится, потому что не может успокоиться в достаточной степени, чтобы заснуть безмятежным сном. Он злится, потому что не дает своим мыслям выхода в течение дня, из-за чего они появляются сейчас, когда в них нет никакой пользы. Он злится на себя за свою собственную беспомощность. Он мечется, путается в собственных желаниях, но прекрасно осознает одно — он хочет в этой жизни только одного. Гармонии. Этого прекрасного чувства душевной стабильности и порядка, которого ему не хватает. Чан хочет, но не может. Он продолжает заглушать мысли в своей голове, оттягивая любую возможность на обретение долгожданного покоя, потому что он просто боится. Мужчина бьет себя по лицу, стонет себе под нос что-то нецензурное и закусывает губу. Старается ровно дышать. Да. Он просто боится. Телефон гудит из-за пришедшего сообщения. Чан хмурится, потому что время уже позднее и дети должны сладко посапывать в своих кроватях, но послушно слепит глаза яркостью экрана. Чанбин (3:21): Хён, ты спишь? Можешь спуститься ко мне, пожалуйста. Чан (3:21): Да, сейчас, Бин. Подожди тридцать минут. Младший ничего не отвечает, но Чан надеется, что тот не видит ничего подозрительного в его сообщениях. Все-таки, чтобы спуститься на два этажа, тридцати минут будет чересчур много. Чан стремительно собирает немногочисленные личные вещи и быстрым шагом идет в сторону квартиры, лишь из-за чувства гражданской ответственности соблюдая все правила дорожного поведения. Он заходит сначала к себе, мысленно извиняясь перед Чонином за то, что может случайно его разбудить, и переодевается в домашнюю одежду. Чтобы не вызвать ненужных вопросов. Потом он со спокойной душой идет к супружеской паре, что живет совсем близко, и без препятствий заходит через открытую дверь — верх глупости, по его мнению, но он прощает и понимает. Хёнджин лежит в гостиной, развалившись на диване и не выключив играющий телевизор. Чан бросает беглый взгляд, останавливаясь на пару минут и для чего-то оттягивая момент встречи с Чанбином. Мужчина приподнимает чужую ногу, что упала с дивана и упирается в пол, накрывает бессознательное тело пледом, который так удачно здесь лежит, и выключает телевизор. Под шею Хёнджину кладет подушку, желая минимизировать возможную боль. — Чанбин? — спрашивает Чан негромко, когда стучит в комнату младшего. Он снова не получает ответ, но без промедления входит, стараясь особо не шуметь. Даже если Хёнджина не разбудит и взрыв атомной бомбы, быть громким не хотелось. — Хён, иди ко мне, — стучит по своей кровати, но не отводит глаз от телефона. Заинтересованно что-то читает — может, статью, или пост в социальных сетях, или историю незнакомца. Чан не смотрит и не узнает. — Что-то случилось, Бин? — Чан садится рядом, радуясь своей предусмотрительности, и внимательно смотрит на младшего, ожидая дальнейших слов. А тот словно и не спешит — продолжает смотреть в телефон, улыбается чему-то и что-то печатает. — Да, хён, только залезай ко мне, — Чанбин терпеливо ждет, когда старший заберется к нему и залезет под одеяло, и немного ерзает, устраиваясь удобнее, но на деле лишь собираясь с мыслями. — Просто хочу полежать сегодня с тобой. — Ты… — Чан осекается, не до конца понимая столь странное желание младшего, но проглатывает все вопросы. — Да, конечно. Если ты так хочешь. Лидер поворачивается к Чанбину лицом, наблюдая, как тот убирает телефон на прикроватную тумбу и полностью накрывается одеялом. Они встречаются глазами, но оба молчат. Не хотят нарушать спокойную и тихую атмосферу. Пока Чанбин наконец не решается и не хватается за чужую широкую ладонь, сосредоточенно выводя какие-то свои узоры на немного загрубевшей коже. Чан наблюдает за этим, подобравшись, и боится лишний раз пошевельнуться. Они проводят так, в одной кровати и с легкими касаниями, долгие минуты, вслушиваясь в стук настенных часов. Изредка сталкиваются глазами, на самый миг, а после — разрывают невинный контакт. Чанбин массирует старшему пальцы, переходит на косточки, слегка царапая их постриженными ноготками, и, совсем осмелев, но все еще нерешительно и медленно, накрывает всю ладонь своей. Словно обнимает. Чан глухо сглатывает и переворачивает руку, обнажая бешено бьющуюся венку на запястье. И обнимает в ответ. Мягко переплетает их пальцы, наслаждается этим неудобным положением и оживает. Большим пальцем потирает пясть и смотрит. Они все еще молчат. — Спокойно ночи, хён, — говорит наконец Чанбин и ближе придвигается к старшему, закидывая на него свою ногу. Младший глубоко вздыхает и прикрывает глаза, тут же расслабляясь. — Спокойной ночи, Бинни, — шепчет Чан уже в пустоту и кладет руку на чужую талию, оставляя на его лбу легкий поцелуй. Находясь между сном и реальностью, он слышит на самое ухо тихие, еле различимые слова и не понимает их смысл. — В этот раз я не выпущу тебя из кровати раньше семи. Голос Чанбина, так же, как и поцелуй в самый уголок губ, проходит мимо восприятия Чана. Он уже давно провалился в сон.***
В следующий раз Чан сталкивается не с чужой привязанностью. В следующий раз он имеет дело с чужой истерикой. Чан уходит из студии поздно ночью, когда время давно перевалило за полночь, и не спешит попасть в квартиру. Он задерживался как мог, искал себе занятие, чтобы отвлечь мысли и занять их работой и новыми записями. Ничего удивительного в том, что в итоге мысли отключились, а вместе с ними и разум. Желания Чана опустились до биологических потребностей — до ужаса банальных в жизни продюсера и участника известнейшей группы, но помогающих хорошо отвлечься. Ему сейчас нужно лишь принять душ, смыв с кожи остаток дня и пот, и затем лечь в кровать, полежать пару часов, а потом, набравшись необходимого минимума сил, встать еще до того, как проснется Чонин. Все просто и легко. Свет везде выключен, комнаты закрыты, но что-то все же настораживает Чана. В первое мгновение он хочет пойти к Чонину в комнату, проверить его и удостовериться, что все в порядке. Что Чонин в безопасности и с ним все хорошо. Но шорох из его собственной комнаты останавливает и самую малость пугает. Чан хмурится и замирает на месте, пытается понять, что сейчас делать, когда дверь медленно приоткрывается, показывая нарушителя. — Чанбин? — тихо зовет Чан, чтобы не разбудить Чонина. — Ты чего здесь так поздно? — А ты почему так поздно? — грубо отвечает Чанбин. Чан сглатывает, прокручивает в голове прошедшие часы, пытается вспомнить, не обещал ли чего сегодня, но на ум ничего не приходит. Но оставлять явную резкость в чужих словах и пропускать её мимо ушей он не собирается. — Чанбин, — предупреждающе начинает старший, но больше ничего не говорит. — Ты ответишь? — Я был в студии. Нужно было закончить пару дорожек и довести их до идеала, чтобы потом больше не возвращаться. — В чем смысл, если ты все равно к ним вернешься, потому что уже завтра будешь ими недоволен? — говорит Чанбин резко и складывает руки на груди, не пропуская в комнату и заставляя предстать перед ним с вывернутой наизнанку душой, со всей честностью. — Чанбин, — начинает Чан, но его перебивают. — Ты отправил меня домой пять часов назад, сказал, что тоже скоро пойдешь, а в итоге я узнаю, что ты даже и не думал о том, чтобы заканчивать. Не хочешь объясниться? — Чанбин-а, успокойся. Йена спит, и я не хочу, чтобы он проснулся. У него плохой сон в последнее время. — А ты вообще не спишь, хён. Подумай хотя бы на секунду о себе, а не о других. Чан вздыхает, как умудренный жизнью старец. Знает, что младший не отстанет ни при каких условиях, пока не получит желаемое, поэтому необходимо выйти из этой ситуации с меньшими потерями. — Пойдем в комнату, пока он не проснулся. Чанбин на минуту затихает и терпеливо ждет, позволяя Чану собраться с мыслями и придумать очередную отговорку. — Я все еще жду. — Ну что ты хочешь от меня услышать? — поражено спрашивает Чан, присаживаясь на кровать и снимая одежду. — Какого черта… — Язык, Чанбин. — Какого черта, — намеренно повторяет Чанбин и игнорирует чужой дернувшийся глаз, — ты просидел в студии до четырех часов ночи? Какого черта ты каждый день сидишь в студии до утра, а потом утром возвращаешься? Когда не проходит даже трех часов. Почему у тебя под глазами бездонные мешки, но ты все продолжаешь упорно возвращаться на работу и не проводить достаточно времени в кровати? — Я просто не могу уснуть, — достаточно расплывчато отвечает Чан и отводит взгляд. — Врешь, — моментально и уверенно отрезает Чанбин, словно был готов к таким словам. — Не вру. — Недоговариваешь. — …Может быть. Вероятно, вид Чана, чувствующего себя не совсем уютно и комфортно сейчас, заставляет сердце Чанбина немного смягчиться. Младший пододвигается к старшему и, кладя широкую ладонь на чужое бедро, мягко его потирает. — Давай, хён, расскажи мне все. Обещаю, что твои секреты останутся в пределах этих стен и моего мозга. Больше нигде. Чан глубоко дышит, но не может найти в себе решимости поделиться мыслями и озвучить все, что происходит внутри него. Потому что тем самым он признает свою слабость. Проблему, от которой больше не получится сбежать. — Не могу, — оглушающе шепчет в тишину комнаты, сутулит плечи и смотрит куда-то в окно. Глупый червячок сомнения гложет внутри, корчится в стенках желудка и не исчезает. Чан не хочет показаться слабым перед ним, человеком, для которого всегда был опорой и поддержкой. Чан не хочет показаться слабаком, не хочет быть трусом хотя бы для него. — Хён, — озадаченно говорит Чанбин, притягивая старшего к себе за шею и утыкая лицом в свою грудь. Чан вслушивается в мирный стук чужого сердца, жмурит глаза и кривит губы, чувствуя в волосах пальцы, мерно перебирающие его пряди. — Чанбин, — словно откровение бормочет Чан в попытке немного заземлиться и взять себя всего под контроль. Младший сжимает ладонь, захватывая волосы и неосторожно царапая затылок, но не думает об этом сейчас. Он резко, до хруста в шее поднимает чужую голову, их глаза встречаются — одни решительные, готовые на что-то радикальное и серьезное, другие — удивленные, не имеющие ни малейшего представления о том, что последует дальше. Губы сталкиваются неожиданно. Никто из них не может сказать точно, кто потянулся первым и кто сократил последние миллиметры между ними, но поцелуй, немного отчаянный, воспринимаемый сейчас как спасательный жилет, что кинули утопающему, произошел. В груди не было ни фейерверков, ни взрывов. Простое принятие. Обыденное тепло. Приятный трепет. Чанбин обхватывает широкими ладонями лицо старшего, мягко ведет, не стремясь углублять поцелуй и использовать язык. Не кусает. Это лишь касание двух людей, но касание намного интимнее и глубже того, что Чану удалось пережить за эти годы. Сейчас это не про страсть. Сейчас это про нежность. Привязанность. Близость. Чан не шевелится, полностью утонув в чувственном касании, руками неконтролируемо сжимает простынь, а слезы беспрерывно текут по его щекам. Он кусает чужие губы, чтобы сдержать всхлипы и позорное икание, и Чанбин терпит. Не показывает недовольство или неудобство. Терпит и принимает. Делает то, что делал с самого начала. Поцелуй становится соленым, из-за чего хочется истерично засмеяться. Чан не отказывает себе в этом странном желании, издавая булькающие смешки прямо в чужие губы, но не отстраняется. — Считаешь меня слабаком? — спрашивает, когда воздуха в легких уже катастрофически не хватает, но не стремится покидать тепло крепкого тела, прячась в липкой и потной шее. — Нет конечно — как само собой разумеющееся отвечает Чанбин и за затылок притягивает старшего к своему лицу, лишь слегка касаясь губами других губ. — Знаешь, чувства и слабости не делают нас плохими. Но они делают нас людьми, хён. Чанбин не дает старшему ответить, вновь втягивая в невесомый поцелуй, что говорит больше чего-либо другого. — Поплачь еще, — не то просьба, не то приказ. — Говорят, со слезами все уходит. «Со слезами не может уйти все, что долгие годы копилось внутри меня и лишь приумножалось», — думает Чан, вглядываясь в чуть прикрытые глаза напротив. Но они могут дать то, в чем Чан нуждался все это время и чего не позволял себе получить из-за собственной трусости. Заживляющую нить. Так, когда Чану двадцать семь лет, первые кусочки неаккуратно соединяются друг с другом, объединяются во что-то целое, пусть все еще такое же поломанное и изорванное. Когда Чану двадцать семь лет, он впервые не хочет убегать.
