All I want is (you)

      Чан стоит около этой двери двадцать минут. Напевает себе под нос еще не вышедшую мелодию, что заела в голове, старается найти недостатки и изъяны и ждет. Ждет, на самом деле, уже достаточно долго. Сейчас десять часов утра — достаточно рано для такой заядлой совы, как Чонин, но достаточно поздно для того, чтобы нормальные люди смогли услышать шум, встать с кровати и впустить гостей в свою квартиру. Особенно, если они стучат громко и оглушительно. Настолько, что сухонькая старушка из соседней квартиры вышла, раздраженно угрожая деревянной скалкой уже три раза, каждый из них недовольно причитая о развязности и пошлости подрастающего поколения. Сказала еще что-то про вселенский заговор и вторжение инопланетных существ, но Чан не вслушивался. То, что ему в этом году исполняется двадцать восемь, Чан не упоминает и лишь стыдливо поднимает уголки губ, прося прощения и покрываясь смущенным румянцем. Портить отношения с такими волевыми женщинами не хочется. И особенно, если с такими волевыми женщинами вас объединяет общая стена.       Музыка бьет по ушным перепонкам, когда Чан прибавляет громкость на телефоне, и обреченно стонет. Он лишь чудом удерживает себя от постыдного желания побиться головой о дерево двери и разрыдаться. Видимо, забывать ключи сегодня — тотальная ошибка. Вопрос лишь в том, как из этой ситуации выходить.        Гаджет звенит пришедшим уведомлением, что бьет своим бренчанием в самые уши. Глупая привычка постоянно оставлять звук включенным, из-за которой Чан пугается и инстинктивно вздрагивает, начинает его понемногу раздражать. Когда на работе случается завал и песни долгое время висят незаконченными черновиками, потому что руки до них не доходят, телефон буквально разрывается каждую секунду — надоедливее всего, когда это происходит ночью, что рушит не только его сон, но и спокойствие Чонина. А беспокойный и взвинченный Чонин — несчастный Чан. Это аксиома.        Чан без особого интереса читает сообщение, после чего принимает храброе и мужественное решение проигнорировать его.        «Скинул демку на почту. Проверь в ближайшее время и поправь, если посчитаешь нужным. Буду ждать твой ответ»       Следом приходит сообщение на почту, потом еще и еще, и Чан медленно округляет глаза, когда видит содержание. В каждом по три записи, каждая запись по четыре минуты, что страшно, просто катастрофически много. Больше, чем он в принципе мог ожидать. Больше, чем он хочет сейчас видеть.       Чан может ошибаться, но демка, которую ему должны были скинуть, вряд ли должна быть раздроблена на несколько отдельных. Мужчина решает проигнорировать их и забыть о работе на следующие два дня — блаженные выходные, которых он добивался, стоя на коленях и натурально умоляя. Но Чан не хочет вспоминать эти позорные минуты, потому что покрывается в таком случае румянцем и стыдливо отводит глаза.         Так что в эти два спасительные дня он собирается по-настоящему отдохнуть. Может, выехать куда-нибудь или куда-нибудь сходить и не получится, но Чан рад остаться дома, рядом со своим целительным камнем. Если честно, в настоящее время он нуждается именно в этом, а не в исследованиях мира и познании его тайн. Чан непрерывно работал долгий месяц, почти не ночуя дома и из-за этого чувствуя сжирающую вину перед своим прелестным парнем, но никак не мог выбраться из этой тюрьмы-студии, что в обычное время является его отдушиной. Только вот в последние дни воздух там спертый, мешающий нормально дышать, и Чан всем телом ощущал странные вибрации, желающие вырваться из-под кожи. Внутри него разыгралось желание убежать и спрятаться, потому что всего того, что его окружает: музыкантов, текстов песен, музыки и певцов — становится слишком много. Так что да, никакой работы и никаких звуков, как только он переступит порог их квартиры и действительно отдастся отдыху. Наушники за ненадобностью убираются в рюкзак, а телефон выключается — уши уже устали от непрекращающегося потока слов и тональностей.       Он погружается в тишину их подъезда.        Чан еще раз колотит по двери, параллельно набирая номер Чонина и пытаясь в тринадцатый раз дозвониться до этого сони. К счастью, его молитвы наконец услышаны, Боги, если они есть, сжалились над ними, и дверь открывается. Встречает его заспанный младший, очаровательно потирающий глаза и лицо, чтобы согнать сонливость, и открыто зевающий. Он кажется таким нежным и хрупким, пока не открывает рот и не превращается в раздраженное месиво. Чан умиленно кричит в своей голове.       — Хён, ты с ума сошел? — беспардонно заявляет младший и за воротник втаскивает Чана к себе внутрь, прижимая к ближайшей стене. — Это буквально твоя квартира, а сегодня суббота, понимаешь? Суб-бо-та. А еще конкретнее — десять утра гребанной субботы. Так скажи мне, хён, — напирает Чонин и приближает свое лицо к спокойному старшему, который никак не выказывает страха или неудобства, просто моргает часто и смотрит в чужие глаза, — почему ты разбудил меня именно сегодня и именно в это время? Когда у тебя есть ключи от этой квартиры?       — Потому что я их забыл? — Чан предпринимает попытку хоть немного себя оправдать. Довольно печальную и не принесшую никакого результата. Чонин лишь сильнее сжимает кулаки, натягивая чужую футболку, но почти сразу расслабляя руки.       — Плохой аргумент, меняй, — решительно заявляет Чонин и ладонью слегка шлепает по чужой груди, обтянутой простой черной футболкой.        — Но это действительно единственная причина? — все еще стремится оправдаться, вместо того чтобы признать вину и капитулировать, добровольно повесить на себя клеймо проигравшего и исполнять любые пожелания победителя. Зная Чонина — понежить его кинки и, может, даже встать на колени. Чонин странный.         — Все еще неправильно.        — Я… Чонин?       — Думай, хён, ты же умный, должен знать.        Чан озадаченно хмурит брови, старательно вспоминает, что умудрился сделать неправильно, но так ничего и не находит.        — Я не знаю, Чонин-а, — честно, наконец, говорит старший и кладет руки на чужую талию.        — Чонин-а? — спрашивает младший, намеками стараясь подсказать правильный ответ.       Чан лишь сильнее хмурится, и брови слегка накрывают его глаза, когда он осознает чужое желание. Которое ему не нравится.        — Ты серьезно, что ли?       — Ага, поэтому давай быстрее, и мы с тобой вернемся в нашу теплую кроватку. Еще слишком рано для таких игр, — в подтверждение слов зевает прямо в чужое лицо, и Чан находит это даже милым и очаровательным, чувствуя острую потребность потрепать его сладкое личико.        — Ну, справедливости ради, это ты тот, кто все затеял, — глухо бормочет Чан и отводит глаза. Чонин в отместку кусает его за щеку, угрожающе рыча. Или стараясь сделать этот звук похожим на дикое и пугающее рычание. У него, кстати, не получается.        — Давай, хённи, ты нас задерживаешь.        Чан медлит секунды, собирается с силами, немного краснея и мысленно — только мысленно — проклиная странные замашки своего парня. Он глубоко вздыхает, наконец-то решившись.        — Папочка, — он заикается, чувствуя комок в горле, но явное свечение, что сейчас исходит из тела младшего, мотивирует продолжить и закончить эту странную пытку, — Чонин.        — Да, Чанни? — полностью забывает о формальностях, покрепче прижимая к стене и приближаясь к его лицу.        — Прости, что я разбудил тебя так рано, хотя у меня были ключи. Я просто хотел привлечь твое внимание, — провокационная ложь, что понятно им обоим, но Чан хочет побыстрее это закончить и поэтому соглашается играть по чужим правилам, а Чонин… Чонин немного странный.        — Конечно, малыш, я понимаю, — гладит по волосам и использует покровительственный тон, немного раздражая этим старшего. — Папочка много времени проводит на своей глупой работе, пишет музыку и общается с глупыми людьми, которые так сильно бесят его любимого, самого лучшего парня. Обжимается там с ними, в кровати нашей общей не ночует, предпочитая проводить время с какими-то незнакомцами.        До Чана доходит, что это удар прямо в челюсть. Он испытывает стыд за свое поведение. Теперь, когда Чонин наконец прямо говорит о своем недовольстве, Чан чувствует желание извиниться самым лучшим способом, чтобы его обязательно простили, и зацеловать расстроенное лицо напротив. Хоть младший и выглядит злым, хмурит брови и сжимает пальцами черную футболку, Чан видит его насквозь.        — Йена, — жалобно шепчет он и, испытывая переизбыток чувств, притягивает к себе чужие губы, чтобы целомудренно прижаться к ним и попытаться немного загладить свою вину. Не застывают надолго и почти сразу отстраняются, и Чан кладет голову на крепкое плечо младшего, зарываясь носом в основание шеи и втягивая плоский аромат постельного белья и свечей.        — Самое время извиниться, хён, и мы сможем пойти в кровать. Кстати, дам тебе спойлер, — касается губами уха, игриво облизывая раковину и посылая мурашки по чужому телу, а руками зарывается в растрепанные волосы, — ты не вылезешь из нее ближайшие сутки. Поэтому давай, я жду. И сделай это так, чтобы мне понравилось.        — Ты чокнутый, — отвечает только Чан, но не может сдержать влюбленную улыбку. — Мне действительно очень жаль. Я каким-то образом умудрился проспать, поэтому спешил. Прости, что разбудил. Я знаю, что это твой первый выходной.          Старший ласково кладет руку на чужую щеку, пальцами очерчивая острую челюсть. Чонин обдумывает извинения, слегка щуря глаза, и, прийдя к чему-то в своей голове, удовлетворенно кивает.       — Ладно, сойдет. Теперь пойдем в кровать.        Чан следует за младшим по квартире, замечая, что шторы все так же, как и утром, закрывают окна и не пропускают дневной свет. Вероятнее всего, Чан и вправду вмешался в чужой сладкий сон, поэтому он останавливает медленно перебирающего ногами Чонина и мягко целует, то отрываясь от чужих манящих губ, то возвращаясь к ним. Если младший и выглядит удивленным, то никак это не показывает, лишь отвечает и ластится ближе. Через минуту они продолжают путь, только в этот раз крепко держась за руки. В их комнате царит приятный полумрак. На постели разбросаны подушки и одеяло, а простыни каким-то волшебным образом скомкались и половиной достают до пола. Выглядит как разрушенный беспорядок. Чан хочет переодеться в домашнее, но не успевает сделать и шага, как его в очередной раз беззастенчиво толкают, только теперь, к счастью, на мягкость кровати. Чонин усаживается сверху, но ничего не говорит, и старший предпринимает попытку его замедлить, приоткрывая рот.        Чонин лишь кладет длинный палец ему на губы, призывая хранить молчание, и качает головой, сверкая глазами, — показывает, что с этого момента любое движение воспринимается как попытка сопротивления и жестоко наказывается.        Чан выдыхает и расслабляется, отдавая всего себя в чужую власть.        Чонин медленно оглаживает его живот, втирая небольшие круги, переходит на грудь, небольно её царапая, после чего приступает к тому, для чего с самого начала затевал все эти игры, — раздевает старшего, чтобы укутать в одеяло и упасть на него сверху, придавливая и лишая возможности спрятаться и убежать. Вероятность такого события и так близка к нуля, но перестраховка все равно нужна. Как ни посмотри, но нулевой шанс на способность сопротивления лучше, чем его одна тысячная.       Они оба молчат, и Чан, слегка смущенный таким положением, доволен этим. Он слегка ерзает, чтобы устроиться поудобнее, и Чонин бросает на его лицо недовольный взгляд, зажимая чужой сосок и вырывая взволнованный писк. Это наполняет его удовлетворением, и он по-хулигански улыбается, совсем по-мальчишески.       У них здесь чаще всего царит звенящая тишина. Звук на телевизоре они почти не включают, потому что субтитры всегда могут их спасти, а песни и вовсе никому не интересны. Чану нравится это больше всего.        После долгих дней в студии, где все пропитано музыкой и где никогда не бывает тихо, Чан рад оказаться здесь, в своем маленьком гнездышке, которое он делит с Чонином. Тот шум тоже не любит. У него чувствительные уши, которые начинают болеть сразу же, как только окружающая его громкость превысит допустимую норму. Допустимая норма для него — тихий шепот.        Друзья все не могут понять, как именно они сошлись — известный продюсер, чья жизнь напрямую связана с самыми разнообразными звуками, и парень, что почти не способен эти самые звуки выдерживать. Да и Чан сам не знает, какое такое чудо совершил в прошлой жизни, раз в этой в партнеры ему достался столь удивительный человечек. Чан бы все отдал, чтобы быть вместе с ним все последующие жизни.        От мыслей отвлекает легкий шлепок и недовольное личико младшего, которого смеют так нагло игнорировать. Они все еще молчат, но теперь Чан дарит ему все свое внимание. Поэтому тот продолжает свои забавные игры, когда еще пару минут назад хотел побыстрее лечь в кроватку и не вылезать из нее ближайшую вечность. Чонин снимает раздражающую ткань, открывая себе огромное количество нежной и нетронутой кожи, любовно гладит её кончиками пальцев и, сдавшись, падает на чужую грудь. Он тихо вздыхает, явно удовлетворенный контактом с обжигающим телом, и Чан, поцеловав растрепанную макушку, обвивает его руками.        Они могли бы провести так столетия, просто обмениваясь теплом и позволяя тишине вокруг них быть ненарушаемой и почти что осязаемой. Чан прикрывает глаза, но не засыпает, вслушиваясь в размеренное дыхание сверху. В горле застывают все его мысли, которые так хочется облачить во что-то материально, более реальное — Чан чувствует жгучую потребность в словах. Хотя обычно именно он остро нуждается в тишине, в этот самый миг молчать физически невозможно.        — Я люблю тебя, — просто шепчет Чан прямо в чужое ухо, не уверенный в том, что его услышат.        Но Чонин ворочается, показывает глаза, не удивленные, а блестящие диким восторгом. А Чан слишком влюблен в него, чтобы бояться этих небольших искорок сумасшествия. Да и не может он отрицать, что ему это нравится — именно таким, со сверкающим лукавым взглядом, тихой поступью и плохо скрываемой игривостью, граничащей с небольшой дозой чудачества, Чан увидел его впервые. Произошло это, что неудивительно, в лесу. Посреди высоких деревьев, откидывающих тень, и в окружении колючих веток.        Их первая встреча была сумбурной и смутной, и Чану все еще сложно вспомнить подробности того дня.        — Ты был совсем как альфа, — под впечатлением однажды признался Чонин, пока они наслаждались звездным небом и прижимались боками друг к другу. Чан не думает, что младший критически оценивает ту ситуацию, потому что, по его мнению, все было совершенно наоборот, но не разубеждает его.         — Тебе стоит посещать меньше сомнительных сайтов и читать меньше сумасшедших историй, — тихо, но уверенно заявляет Чан, поднимает брови домиком и поджимает боязливо губы, словно озвучивает жуткий диагноз, но не сдерживает улыбку.        Они познакомились на природе, вдали от цивилизации. Чан тогда мучился от перманентного звона в ушах — последствие работы продюсером и музыкантом. Он сбежал подальше от шумного города, в котором никогда не бывает покоя и тишины, и до сих пор считает это своим лучшим решением. Уехал в лес, где снял небольшой домик, и, предупредив всех друзей заранее, отключил на телефоне уведомления, что могли помешать его отдыху и расслаблению. Чан хотел напитаться ощущением обособленности, хотел почувствовать себя «вне», словно все, окружающее его, — мираж и имитация реального мира, где он один — главный герой, а остальные — такие же второстепенные невзрачные персонажи, нужные лишь для продвижения сюжета. Он желал на недолгое время очутиться другим, позабыть о своих обязанностях и слиться с природой, которую восхваляют и которой восхищаются миллионы художников — Чану особенно нравится поэзия, хоть он и не сможет сходу вспомнить ни одно из прочитанных стихотворений.        Впрочем, в темном уголке у него все равно лежали простые проводные наушники. Для чего он привез их с собой, почему — непонятно. В него словно бес вселился, забрал контроль над телом и самостоятельно собрал сумки с вещами, не слыша истошно кричащего Чана. Но факт оставался фактом — мужчина настолько погряз в работе и музыке, что теперь просто не способен воспринимать мир без нее. Умываться утром — у телефона хорошие динамики, готовить завтрак — по телевизору на музыкальных каналах бывает что-то интересное, идти до работы пешком или даже ехать на машине — наушники с резкими басами, что определяют и его скорость, и его настроение.        Чан не мог представить свою жизнь без музыки, поэтому в конечном итоге пресытился ей. В темноте ночи, когда сознание уже уплывало, в голове появлялись строчки песен, ноты и, как следствие, их анализ и разбор. Что привело к ужасной бессоннице. Поэтому наушники были для него признаком его одержимости — болезни, как называл это он сам.        Сначала ему безудержно хотелось достать их, воткнуть в телефон и прибавить громкость, чтобы было не так скучно и… непривычно, но Чан постоянно одергивал себя, напоминая о тишине, что творилась вокруг. Разум подкидывал воспоминания о днях в городе, о машинах, проезжающих под его окнами вне зависимости от времени суток, о его кабинете. И понемногу отпускало. Чан закрывал глаза, еще раз вслушиваясь в обстановку, и, ничего не находя, выдыхал. Пока есть возможность, он постарается забрать от нее все.        Наушники забывались.        Но Чан и не думал об этом.        Природа манила его в свои объятия, звала звонким щебетанием птиц и игриво надоедала солнечными лучами, слепя и заставляя жмуриться. Чан просыпался ранним утром, наскоро умывался ледяной водой, надевал легкую и простую одежду и выходил наружу.       А потом до самого вечера ходил по бескрайнему простору, лежал на траве, в окружении колючих цветов, и молчал. Не сказал за время этих волшебно удивительных дней ни слова. Чан словно дал своему голосу отпуск, такой же, какой взял для своих ушей. Но в первые дни было странно ощущать вокруг себя тишину. Периодами мужчина четко ощущал отсутствие звуков и голосов, и это накатывало на него пугающими волнами. Он занимался своими делами, когда, резко приподняв голову и почувствовав расслабленность горла и рта, понял, что долгое время не издавал ни звука. Что беспричинно пугало. Не было никаких предпосылок, не было ничего — но именно это ничего грациозно прыгало по его расшатанным нервам, пуская в голову импульсы и кровь. Открытие было устрашающим. Чан боялся потерять голос, охрипнуть и лишиться способности к пению, из-за чего после пробуждения и перед отходом ко сну обязательно что-нибудь исполнял, в ходе чего можно было проверить все сразу: и высокие ноты, и низкие, и читку, и дикцию, и объем легких. На третий Чан успокоился. Перестал бояться всего подряд и просто наслаждался долгожданными минутами тишины и спокойствия. Потому что Чан наконец привык, и его отпустило.       А наслаждаться действительно было чем. Несмотря на то что природа никогда не молчала, Чан отождествлял этот звук с безмолвием. Трава, по которой он ходил босыми ногами, шелестела и словно играла с ним, зазывая к себе. Листва на деревьях смеялась и перешептывалась, стоило освежающему ветерку подуть и потревожить тонкие веточки. Птицы радостно щебетали, разнося звонкие голоса по всей мирной территории, и Чан мог провести часы, просто вслушиваясь в чужое открытое пение. Мелкие животные пробегали где-то у земли, пыхтели что-то, заставляя мужчину умиляться и смеяться. Ночью же природа словно перерождалась. Как будто жизнь начинала играть новыми красками, отпуская на заслуженный сон дневных обитателей леса. Кузнечики стрекотали, сидя в высокой траве и изредка высоко прыгая, оставаясь незаметными темными пятнами. Пение лягушек и жаб около ближайшего болота заставляли Чана непроизвольно улыбаться и хихикать. Около дома кто-то бегал, но Чан не боялся.        Чан был один, но он не был одинок. Он ни разу не оказался в тишине, но молчание природы его успокаивало.        А потом случилось чудо.        Чан встретил его в лесу. Он тогда только вышел из дома, когда солнце находилось в зените и беспощадно палило по земле, сжигая все на своем пути, особенно — нежную кожу бедных и простых людей. Мужчина собирался сходить к чистой речке, что находилась совсем недалеко и где можно было бы с удовольствием поплавать, смывая с себя липкий пот и небольшую сонливость, когда ему на глаза попался молодой парень с лисьим прищуром, проколотыми мочками ушей и с бесконечным количеством плетеных колец на пальцах. Тот не смотрел по сторонам, не любовался природой. Он шел босиком среди деревьев, наступая на колючие ветки и чуть ли не поскальзываясь на попадающих под ноги камнях, но все не замедляя ход.        И Чан не знает, что с ним случилось.        У него просто возникло желание самым наглым образом проследить за бедным пареньком, который даже и не подозревал о странных мыслях незнакомого мужчины. Поэтому, ловко обходя кустарники и выбивающиеся ветки, Чан поспешил за стремительно убегающим юношей, словно они, совсем не сговариваясь и даже не обмениваясь взглядами, приступили к детской игре. Мужчина чувствовал, как азарт захватывал его и наполнял собой его кровь, растекаясь по организму.        Они плутали по лесу, периодически тормозя, но чаще всего — срываясь на бег. В кровь царапали руки и ноги, не спрятанные тканью одежды, но не прекращали свою забаву. Они бежали минуты, хотя по ощущениям прошли целые часы, наполненные странной погоней и шелестом травы под ногами. Пока Чан не потерял парня из виду при резком повороте. Он остановился и внимательно смотрел по сторонам, для чего-то глубже вдыхая воздух в легкие — словно хотел почуять свою жертву. Но ничего не было. Тишину оглушало лишь его тяжелое дыхание, и скрипа ломавшихся веток, или шелеста опавших листьев, или даже пения птиц — ничто в эту минуту не звучало. Лес погрузился в блаженную тишину, пока Чан порывисто оглядывался в разные стороны, четким взглядом проходясь по каждому деревцу, каждой травинке, что только попадались ему по пути.        Ничего не было. Чан снова один.        В ушах набатом стучало сердце, решительно гоняющее кровь, и Чан словно начал чувствовать свинец, медленно растекающийся в его организме. Тело становилось тяжелее. Но везде была гнетущая тишина.        Чтобы через секунду разрастись в бурю.        Через секунду перед глазами пронеслись размазанные образы, весь мир завертелся, и Чан почувствовал острую боль в затылке. Кто-то накинулся на него, выпрыгнув из-за широкого дерева, что умудрилось спрятать за собой целое тело, и повалил на землю. Сильные, но все еще неловкие руки собрали в кулаках ткань на его груди, больно приложив мужчину о голую почву, и явно не собирались сдаваться без боя. Чан выпустил струйку воздуха через чуть сжатые губы, во все глаза таращась на парня над собой. Высокие стволы уходили куда-то вдаль, не пропуская солнечные лучи, и образовывали над чужой головой зловещий ореол.        — Ты так и будешь молчать или наконец скажешь, почему преследовал меня по всему лесу, — для устрашения юноша приподнял Чана за грудки, чтобы хорошенько стряхнуть и ударить о землю, выбивая болезненный стон. — Ты какой-то маньяк? Насильник? Педофил?       — А тебе нет двадцати лет? — озадаченно спросил Чан, хлопая глазами и хмуря брови.        — А тебе только это интересно? — громко прошипел неизвестный юноша и еще раз повторил свою пытку. — И вопросы тут задаю я. Поэтому не влезай и просто отвечай, когда тебя спрашивают.        А Чан словно находился не здесь. Он зачарованно смотрел на гибкое тело, восседающее на нем так же, как жестокий царь восседает на груде тел, убитых по его приказу. Юноша, еще совсем молодой, излучал неподдельную силу, которой не могли похвастаться и взрослые мужчины старше сорока, многое повидавшие на своем веку. Лисьи глаза сверкали чем-то потусторонним, что не позволяло отвести от них внимательный взгляд. Они просто приковывали к себе все внимание, готовые утопить в своей глубине, притягивали и втягивали в себя. Сережки в ушах поблескивали из-за редко попадающих на них лучей, ослепляя, и делались похожими на таинственные оберег, защищающий от невидимых существ и проклятий. Юноша над ним вел себя так, выглядел так и ощущался так, как владелец этого леса. Словно все обширные территории, населенные многообразием живности и растительности, единолично принадлежали ему одному. И Чан хотел этому подчиниться. Встать на колени и склонить голову, показывая свою покорность и преданность. Исполнить любой приказ, лишь бы заслужить поощрительную ухмылку и едкую похвалу.        Чан замотал головой, отгоняя непрошенные мысли. Он настолько глубоко ушел в себя, что не заметил, как парень немного сместился вверх и теперь гордо сидел на его животе, руками перейдя на шею. Глаза, что покорили Чана, нетерпеливо смотрели на него, все еще ожидая, но понемногу выходя из себя. В них появился раздраженный блеск, а жажда наконец убить предполагаемого маньяка только усиливалась.        — А я не знаю, — по-детски хлопая ресницами, честно признался Чан и миролюбиво улыбнулся, стараясь сгладить углы недопонимания и развеять царящее между ними напряжение.        — Ты идиот, — категорично заявил незнакомец, злостно поджимая губы, и еще раз отбил бренное тело Чана о землю. — В смысле ты не знаешь, тупая голова?       Каждое свое слово парень сопровождал ударом, и он даже не думал пока останавливаться. Чан взволнованно запричитал:        — Эй-эй, хватит, перестань, — Чан пытался вырваться из сильных рук, но ему не удавалось даже пошевелиться. — Хэй!       Незнакомец, видимо, решил сжалиться, поэтому великодушно перестал теребить чужое тело.        — Я не знаю, зачем побежал за тобой. Не надо меня бить! — заметив очередные поползновения в свою сторону, вскрикнул Чан. — Я серьезно. Просто, эм, ну, понимаешь, захотел?       Юноша сжал челюсти и захотел поколотить этого глупого человека, что его испугал и заставил понервничать. Но явно расслабился, каким-то образом прочитав оттенок правды в его словах и доверившись. Чан тоже заметно выдохнул, увидев это, и вес на нем слегка увеличился.        Чан поспешил этим воспользоваться. Не давая незнакомцу и секунды на раздумывание, он резко сконцентрировал всю энергию, собрал её в руки, все еще зажатые чужими, и перевернул парня на спину, поменяв их местами. Теперь глаза, до этого горевшие жарким пламенем, блеснули рассеянностью.        — Меня Чан зовут.        — Меня зовут отпусти меня, гребанный псих, — недовольно прошипел все еще незнакомец, кладя руки на чужую грудь и изо всех сил толкая. У него ничего не вышло.        — Если гребанный псих, как ты выразился, тебя отпустит, ты убежишь и мы больше не увидимся.        — И это было бы рационально. Отпусти меня, — потребовал юноша, не собираясь идти на контакт и налаживать общение.        — Эй, — мягко позвал Чан, прекрасно понимая чужое положение. — Прости за это. Я не хотел казаться странным, хорошо? Ты просто выглядел так удивительно среди этой листвы, что я машинально последовал за тобой.        — Тогда, может, отпустишь меня? — спросил незнакомец, складывая руки на животе и без страха смотря в чужие глаза. Чан, скорее, разглядел там искры веселья и вызова.        — А имя? — идет на компромисс Чан, широко улыбаясь.        — Чонин.        — Ты врешь, или это правда твое имя?       — Чан, отпусти меня уже, — спокойно приказал Чонин, легонько подталкивая уже не сопротивляющегося Чана.        И тот послушался. Перекатился на бок, освобождая своего пленника, и заложил руки за голову, всматриваясь в кусочки ясного неба. Чонин не спешил убегать. Он просто сидел и внимательным взглядом проходился по мощному телу рядом, изучал чужие черты и особое внимание уделял волосам. Чан не решался что-либо говорить, да и не чувствовал нужды в этом. Тишина не давила на них, а наоборот, словно приносила небольшую долю успокоения. Разносила по крови наркотик, в котором так долго нуждался Чан.        Мужчина посмотрел на юношу и столкнулся с ним взглядами.        — Хочешь искупаться?        Чонин лишь пожал плечами, но встал. Немного потянулся, оголяя тонкую полоску рельефного живота с сверкающей бусиной в пупке, и вопросительно посмотрел на Чана, все еще продолжающего лежать и наслаждаться видом, и тому пришлось подняться, чтобы не наслать на себя чужой гнев еще раз. Он кивнул в сторону речки, блестевшей под открытым небом, и радостно побежал в её сторону. Даже если в лес почти не попадают жгучие лучи солнца, освежиться и избавиться от давящего знойного воздуха хотелось нестерпимо. Чонин лишь покачал головой и лениво направился туда же.        Успокоившись, Чонин не сверкал молниями из глаз, не шипел разгневанной змеей и не сотрясал воздух едва сдерживаемой яростью. Сейчас он превратился в олицетворение спокойствия и молчаливой силы, что демонстрировала его уверенная походка и равнодушный взгляд. Только где-то на глубине темных глаз можно было прочитать заинтересованность и искру радостного безумия.        Чан манил его открытой улыбкой, и Чонин тянулся к нему, как ночной мотылек тянется к огню яркого костра.       Все то время, что они провели в воде, купаясь и плескаясь, обливая друг друга и в шутку стараясь потопить, они практически не говорили. Лишь периодически перешептывались, что-то спрашивая друг у друга и отвечая на заданные вопросы. Вода приятно холодила разгоряченную длительным бегом по лесу кожу, а солнце согревало макушку и лучами попадало на покрытые каплями спины. Этой ночью им наверняка стоит бояться болезненного загара.        К вечеру они, только познакомившиеся, но уже чувствующие в компании друг друга необъяснимый уют, лежали на прохладном песке и вглядывались в небо, усеянное мелкими звездами. Ни один из них не разбирался в астрономии, но мигающие небесные огни притягивали и манили к себе. Они держали расстояние между своими телами, никаким образом друг друга не касаясь, просто лежа рядом и деля одно пространство. Никакого контакта — единственное, что напоминало о неодиночестве, это тихое дыхание и память. В дальнейшем такие ночи стали их маленькой традицией. Чем бы они не занимались весь день, какими уставшими бы ни были, как бы ни поссорились накануне — они в любом случае ложились на грязную землю, пачкали одежду и волосы и смотрели наверх, туда, куда никогда не достанут.        — Ты завтра будешь здесь? — спросил Чан первым, когда они уже собирались расходиться.        — Я здесь всегда, — расплывчато ответил Чонин и пожал плечами. Чан на это кивнул и улыбнулся.        — Тогда, может, ты хочешь увидеться еще раз?       — Зачем? — но несмотря на с виду равнодушный вопрос, в глубине чужих глаз мелькало предвкушение. — Мы все равно молчим большую часть времени. Ты с таким же успехом мог бы провести время совершенно один.        А Чан не чувствовал уверенности в себе, чтобы сказать о собственной слабости сейчас. После целого дня, проведенного в компании другого человека — именно этого, — мужчина осознал, что вряд ли сумеет когда-либо достичь такого же блаженства, что он испытал сегодня. Состояния полного небытия. Нирваны. Наедине с собой он ощущал все иначе, но хорошо — рядом же с Чонином все стало намного лучше. Пусть они едва знакомы, пусть ничего друг о друге не знают, однако именно это добавляло перчинки и изюминки сегодняшней встрече. Чан ни с кем до этого не чувствовал такой близости, как делал это с Чонином, что определенно пугало.        Его словно приворожили и заколдовали, но он гнал такие мысли подальше от себя. Чонин, хоть и ощущался как сильный лесной маг, все равно оставался простым человеком.        — Мне тишина и нужна, — наконец ответил Чан и тоже пожал плечами. Он терпеливо ждал, когда Чонин придет к чему-то своему в голове, и все-таки дождался.        — Ммм… Да, было бы здорово, — шепнул себе под нос Чонин и слабо улыбнулся собственным мыслям, что остались загадкой для Чана.        — Тогда до завтра?       — Да, до завтра.        Чан не успел моргнуть, как Чонин стремительно исчез. Так же, как тогда выпрыгнул из-за дерева.        С того дня они проводили только вдвоем почти все время. Чонин показывал Чану секретные поляны, укрытые кроной деревьев и не освещаемые солнцем, приучил передвигаться босиком и не бояться маленьких синяков, общаться только взглядами и не повышать голос — лес такое не любит. А Чан научил Чонина веселиться. Парень, все детство лишенный совместных с другими ребятами игр, простого смеха и радости, просто не умел быть легкомысленным, не думать о последствиях своих действий и шутить. Поэтому они уравновешивали друг друга, раскрывали новые стороны и просто хорошо общались.        — Чанни, ты тут цветы перепутал, — на самое ухо сказал Чонин, сидя совсем близко к мужчине и касаясь своими коленками его. Он аккуратно забрал неуклюжий венок, который так самозабвенно старался сплести Чан, и беззвучно посмеялся.        Они только что вышли из воды, в которой провели весь день, и теперь сидели в уголке одной из полян, дорогу к которой трудно найти поверхностным глазам. Тень холодила намокшую кожу, пуская армию мурашек, и защищала от настырных лучей солнца. Температура перевалила за привычную им обоим, и сейчас они просто рады спрятаться от жары и возможного теплового удара.        — Они же одинаковые, — непонимающе пробубнил Чан, нахмурив брови.        — Если у тебя плохое зрение и ты не различаешь белый и тепло-молочным, то мне очень тебя жаль, — шикнул Чонин, распутывая бедные стебельки и затем снова сплетая все в один венок, в этот раз более приличный и опрятный.        — Опять ты фырчишь недовольно, — несмотря на явный упрек в голосе и скрытое напоминание, Чан улыбался.        — Потому что ты меня злишь.       — Не-а, — весело закачал головой и мягко похлопал по чужой голове, — ты просто старый ворчливый дедушка.        Чонин лишь закатил глаза и встал, отряхиваясь от прилипшей травы и пыли.        — Ты куда?       — На небо пошли смотреть, — Чонин не стал ждать реакции на свои слова, взял Чана за руку и потянул за собой. Мужчина послушно пошел.        Они вновь лежали на мокром песке.        С каждой новой встречей расстояние между ними медленно уменьшалось, почти совсем незаметно, но так правильно, что никто не стал обращать на это внимание. Точно не вслух. Чан наслаждался тишиной, в его голове перестали всплывать песни, которые беспрестанно крутились там в самом начале и мешали полностью окунуться в мир природы. Сейчас там блаженная пустота, нарушаемая лишь размеренным дыханием тела рядом. Чонин словно стал его личным громоотводом, дарящим покой и защищающим от страшной непогоды. Лишь около него Чан мог прикрыть глаза, отдаваясь во власть умиротворения.        Чан по сей день считает, что вступил в отношения с колдуном. Магом, владеющим волшебством и распространяющим вокруг себя свое собственное спокойствие, которым заражает остальных.        Чонин не любил говорить, но с удовольствием слушал истории, которыми с ним делился старший — как выяснилось, между ними четыре года разницы. Чан никогда не кричал, не повышал голос и предпочитал шептать, словно шелестел голосом, как листья на деревьях. Он не чувствовал рядом с Чонином стеснения, но с каждым днем боль в груди почему-то усиливалась. Чан обвинял в этом предстоящий конец отпуска, которого он совсем не ждал, но причина крылась в другом. Чонин наверняка не согласился бы уехать отсюда вместе с ним, однако мужчина понимал, что вряд ли сумеет выжить в шумном городе совершенно один, без успокаивающего присутствия младшего. Из-за этого он витал в своих мыслях, почти перестал говорить и все время смотрел куда-то вдаль.        К счастью, в скором времени Чонину это надоело.        В одну из ночей, когда они все так же лежали под звездным небом и молчали, а Чан не подавал признаков жизни, Чонин, резко собравшись с силами, оттолкнулся от земли и навис над старшим. Он упрямо смотрел на его лицо, хмурил брови и выглядел раздраженным.        — Хён, если ты сейчас же не скажешь, что с тобой происходит, я больше никогда, слышишь, никогда не буду с тобой контактировать. Тебе придется либо забыть обо мне, либо плакать каждый день до конца своих дней.       Теперь нахмурился уже Чан, стараясь понять, что могло вызвать такую вспышку гнева во всегда спокойном Чонине.        — Что-то случилось? — ласково спросил Чан, нерешительно положив руки на чужую талию.        — Случилось то, что ты идиот. А случится то, что я исчезну из твоей жизни, если ты мне не расскажешь.        — Чонин-а, ты же понимаешь, что нельзя шантажировать людей, чтобы они сказали тебе то, что они скрывают? — строго сказал Чан и устало вздохнул. Ему бы разозлиться на такое явное нарушение его личных границ, но злиться на Чонина, когда тот так явно переживает и просто хочет помочь — хотя можно было бы найти более миролюбивый способ показать это, — не получалось.        — Чан-а, скажи мне уже, — младший заметно сдулся из-за чужого выговора, но постарался не показать это слишком явно.        — Ладно, ладно. Я скоро уеду. Мой отпуск закончится.        — Ну да. Ты же говорил, что до конца лета здесь, — Чонин кивнул головой, соглашаясь, но никак не показал своего волнения. Словно ему действительно все равно.        Чан гулко сглотнул и отвел глаза в сторону. Да. Наверное, он для Чонина очередная летняя интрижка, с которой он хорошо провел время и с которым пришлось бы расстаться в любом случае.        — И, — Чан сделал здесь паузу, стараясь придумать какую-нибудь отговорку. Если он и был полон надежд и собирался на самом деле рассказать правду, то после реакции Чонина решимости немного поубавилось. Точнее, она полностью исчезла. — Я просто думаю о всех тех проектах, которые ждут меня после возвращения.        Чонин долго вглядывался в него и резко поднялся, бормоча что-то себе под нос и направляясь в глубь леса. Чан приподнялся и озадаченно смотрел ему вслед.        — Чонин-а? Ты куда?        Младший развернулся и зыркнул так грозно, что Чан отпрянул.        — Исчезаю из твоей жизни.        — Но…       — Ты солгал, а я держу свои обещания, — после чего, не говоря больше ни слова, Чонин легкой поступью ушел. Скрылся среди деревьев и затерялся в зелени крон.        Чан упал на землю и закрыл глаза. Может, это даже к лучшему. Если последние дни они проведут порознь, то прощание и разрыв пройдет менее болезненно. Ему будет немного проще, он вернется к своей прежней жизни, будет творить. Наверное, каждые три месяца выпрашивать неделю отдыха и самую малость набираться сил. Чан понимает, что после встречи с Чонином будет тяжело. Один раз испробовав наркотик, избавиться от жажды не получится. Но Чан считал себя сильным. Думал, что сможет выжить и зажить нормально и спокойно.        Хотя с определенной долей тоски.        Его бок кто-то резко ударил. Чан испуганно открыл глаза и встретился со злым взглядом Чонина, что был готов убить его со всей жестокостью, на которую только способен. Младший сел на все еще лежащего Чана, придавив своим весом, и ногтями вцепился в плечи. Словно хотел оставить кровоточащие царапины. Показать, кому принадлежит эта чистая, ничем не запятнанная кожа.        — Хён, я чувствую неудержимое желание задушить тебя, — словно в подтверждение слов хозяина его руки потянулись к беззащитной шее. Чан сглотнул, и его кадык дернулся под натиском чужих пальцев. — Вместо того чтобы побежать за мной, остановить и объясниться, ты предпочел остаться здесь, словно я для тебя пустое место. Так вот, хённи, — его челюсти на миг сжались, — у тебя не получится избавиться от меня.        Чонин хотел сказать что-то еще, но не успел. Чан, решив действовать и поняв, что шанс у него только один, схватил чужие предплечья и потянул их в сторону, вынуждая младшего потерять равновесие и рухнуть на него сверху. Чтобы не терять время и не ждать пока Чонин оклемается, мужчина взял того за подбородок и притянул его губы к себе.        Чан прикрыл глаза, когда Чонин расслабился и перестал сражаться, и отпустил себя, вместе с этим отпуская и чужие руки. Старший отдавал всего себя этому моменту, считая его последним и единственным.        — Я не хотел уезжать от тебя, вот и думал об этом, — резко и неожиданно прошептал Чан, пока Чонин прислонялся лбом к его груди и старался отдышаться. После этих слов младший поднял свой взгляд, отчего-то смотря с еще большей ненавистью. — Ты… Что сейчас не так?!       — То, что ты на самом деле идиот, — не хуже змеи прошипел Чонин, снова ощущая желание кого-нибудь прикончить. — Так трудно было сразу сказать, тупица?        — Эм, ну, — Чан неловко почесал затылок и отвел глаза, — не знаю. Да и ты сам виноват! Нечего вести себя так, словно тебе плевать на мой отъезд.        — Чего? — возмущенно прорычал младший. — Когда это я так себя вел?       — Так вот недавно, когда допрашивал меня.        — Тупица, а что мне надо было делать? Рыдать? Умолять тебя остаться?       — Почему ты продолжаешь оскорблять меня? — пораженно спросил Чан, хмуря брови. Ему, может и стоило привыкнуть к такой странной манере общения, но это все равно обидно. Да, Чонин вырос вместе с дедушкой, которому надоел весь этот мир, мало времени общался с обычными людьми и не знал простые правила приличия. Но это уже переходило все границы дозволенного. — Если я тебе так не нравлюсь, то не понимаю, почему ты все еще здесь. Можешь идти.        Чан столкнул ошарашенного и ввиду этого несопротивляющегося Чонина и захотел встать, чтобы отправиться к своему домику, спокойно собрать вещи и уехать. Может, после этого поплакать в подушку.       — Эй, хён, — Чонин наконец ожил и поспешил догнать уходящего старшего. Тот к нему не повернулся и просто продолжил идти дальше. — Хён, прости-прости.       Чан остановился и немного устало посмотрел на Чонина. Тот повис на его руке, а его взгляд вернулся к щенячье-раскаивающемуся.       — Я просто сильно разозлился. Но не на тебя, а на себя. Ты же знаешь, что я вспыльчивый, вот и взорвался. Я так не хотел расставаться с тобой, а ты ничего об этом не говорил, да ты вообще со мной почти не говорил, и вел ты себя так, как будто я тебе надоел. Если это так, то все нормально, правда! Нет, мне, конечно, будет обидно, и больно, и грустно, но я постараюсь пережить это, — залепетал Чонин на чужое ухо, сильными руками обвивая его тело и не давая сдвинуться. — Но если это правда, то я справлюсь, честно. Оттолкни меня, если это правда.        Чан все продолжал стоять так же, как стоял до этого. Это сказало Чонину обо всем, что ему было нужно.        — Я так сильно не хотел расставаться с тобой, а ты вел себя так, будто тебе все равно на этот разрыв. Я вообще считал, что у тебя там кто-то есть и ты мечтаешь вернуться к нему, это заставило меня, ну, ревновать, — совсем тихо закончил Чонин, смотря в сторону и не ослабляя своей хватки. Чан наконец растаял, не выдержав и, видимо, сочувствуя чужим эмоциям, и посмотрел на него цепким взглядом.        — Чонин-а, почему ты прямо у меня не спросил?       — Так именно это я и сделал?        — Чонин-а, люди не любят, когда ими манипулируют, понимаешь? Это оттолкнуло меня. И им не нравится, когда их постоянно оскорбляют. Я понимаю, что ты редко контактируешь с другими, но если ты хочешь уехать со мной в город, то тебе просто придется научиться жить в обществе, — Чан сделал маленький намек на возможное развитие их истории.        — То есть… ты хочешь забрать меня с собой? Правда? — глаза, бывшие до этого потухшими и пустыми, заблестели потусторонним светом, вспыхивая радостью и восторгом.        — Да, Чонин-а. Я хотел предложить тебе это, но боялся твоей реакции.        — Хённи, я так рад, ты просто представить не можешь, — Чонин счастливо прыгал вокруг Чана, положив руки на его плечи, и широко улыбался, освещая темную ночь своей улыбкой. — Может, ты хочешь пригласить меня в свой домик, раз уж на то пошло?       Чан закатил глаза и очарованно выдохнул.        — Чонин-а, хочешь поспать сегодня рядом со мной? К сожалению, у меня только одно одеяло, но вместо него ты сможешь использовать меня.        — Да, я только рад, — множество раз кивнул Чонин и замолк.        Чан давно понял, что младший говорит только в стрессовых для себя ситуациях, когда все напряжение нужно куда-то вывалить. В остальное время Чонин предпочитал молчать, обмениваться информацией с помощью мимики, каких-нибудь жестов или касаний. Огромного количества касаний. С первого взгляда могло показаться, что Чонин не тактильный — он избегал любого рода контакт, отталкивал от себя чужую голову, когда Чан хотел положить её на крепкое плечо, чурался даже легких ударов по ноге для привлечения внимания. Но только потом, когда они сблизились и узнали друг друга намного лучше, Чонин оттаял. Именно он теперь инициировал большую часть прикосновений между ними, ластился к рукам и из дикого лисенка превратился в домашнего кота (Когда Чан сказал об этом, его жестоко поколотили скалкой). То, что с легкостью можно было сказать, Чонин заменял действиями. Но Чан и не желал просить иного. Он в большем и не нуждался.        — Если честно, — решил откровенно признаться Чан на следующее утро, наблюдая за тем, как младший лениво потягивался под теплым солнцем. Они только проснулись, проведя всю ночь в объятиях друг друг, и пока не собирались вставать. — Я не думаю, что смог бы выжить без тебя в городе. Ты стал моим воздухом.        Чрезмерная слащавость, ненавистная Чонину, заставила его мило сморщить носик и смущенно улыбнуться. Он подполз к старшему и, как всегда, перекинул через него ногу, усаживаясь сверху.        — А ты моя вселенная, без которой я не смогу существовать, — прошептал Чонин и наклонился, чтобы оставить легкий поцелуй в чужом уголке губ. Чан чувствовал, как загорелось это место.        Это было первым признанием между ними, но не последним.        — Ты моя вселенная, без которой я не смогу существовать, — шепчет Чонин сейчас, вспоминая тот самый день, в который так сильно был погружен Чан.        Старший нежно улыбается, вплетая руку в чужие волосы и мягко перебирая отросшие пряди.        После этого они ничего не говорят. Просто лежат вместе. За окном шумит оживленная улица, но этот звук доносится до них сквозь какую-то толщу воды. Он сливается с движением света, становится неуловимым и ничего не значащим.        Сейчас ценность имеют только они, переплетенные друг с другом и распространяющие вокруг себя умиротворение.        Звон в ушах затихает только в этих объятиях.