All I want is (you)

      Чан щипает младшего за щеку, чтобы раздражить и вызвать недовольное шипение, и радостно смеется, надувая губы и до неприличного повышая голос. Сюсюкается, как с маленьким ребенком. Ногтями случайно впивается в нежную кожу, оставляя следы полумесяцев, и блестит глазами. Минхо размахивает небольшими кулачками, стараясь избить приставшего к нему старшего и отцепить от себя. К несчастью для него, все его попытки оказываются безрезультатными и плачевными.        — Хён, отпусти меня немедленно, — шипит он и не оставляет попыток спастись. Миллионная обязательно станет успешной, даже если для этого придется вспотеть и испортить все нервы.         — Ну, Минхо-я, — плаксиво тянет Чан и теперь решает осторожно перейти к следующему этапу. Пока его маленькая жертва стоит тут и не особо стремится к освобождению, он не постесняется этим воспользоваться. Отвлекает младшего легким ударом по лбу, выбивая его из равновесия, и тут же тянет руки к не сопротивляющемуся телу, прижимая к себе, надоедливо и часто проводит ладонями по спине, комкая ткань футболки и через нее оставляя красные следы на коже. Минхо это ненавидит.        — Отпусти меня, — драматично вскрикивает и предпринимает очередную попытку вырваться и уйти к себе в комнату, потому что это его первый выходной и он бы хотел отдохнуть, посмотреть дораму или поспать. Но кто-то чересчур активный для столь раннего часа уже отравляет ему жизнь.        Чан мелко смеется себе под нос и радостно улыбается, напоследок сжимая кулаки на чужой талии, совсем мимолетно, но так, чтобы удовлетворить маленькую потребность в этом контакте.          — Ладно, прости.       — Ты почему вообще все еще дома? — спрашивает Минхо, перестав пускать пар из носа и успокоившись — он никогда не мог долго злиться на участников и тем более на Чана, особенно когда они такие глупые и милые, даже если зачастую очень его бесят. Минхо подходит к графину с водой и, наполнив стакан, залпом осушает его, проливая пару капель мимо рта. Минхо легкомысленно и необдуманно вытирает уголки рта рукавом, после чего обливает сухие губы.        Чан внимательно наблюдает сначала за движением убежавшей жидкости, потом — за ловким языком, что привлекает его внимание.        — У меня сегодня тоже выходной вообще-то, — отстраненно бормочет Чан и не отрывает свой взгляд от чужого тела. Он в очередной раз чувствует непреодолимое желание сделать… хоть что-то, потому что дальше так продолжаться не может. Слишком долго он терпит и сдерживает свою небольшую, но постыдную, скрытую ото всех мечту, позволяя себе лишь мимолетную грубость и касания, что проходят мимо чуткого ума.        Не потому что Минхо немного глупый или рассеянный. Просто настолько привык к чужой тактильности и вниманию, что теперь не обращает на это никакого внимания.       Чан влюбленно улыбается. Его милый дружок так часто не замечает того, что происходит у него прямо перед носом, насколько бы явным все ни было. Но это лишь делает игру чуть слаще, добавляя приторности взбитых сливок и клубничного сиропа. Но одновременно с этим — более горькой, терпкой. Железной — сказал бы Чан, в последний раз блеснув чем-то красным в глазах и развернувшись, чтобы уйти в свою комнату.        — Посмотрим сегодня фильм, — спрашивает он в самом проходе и замечает чужое долгое раздумье. У Минхо могут быть сегодня планы, о которых тот не предупреждал, потому что милая кошечка, вольная и свободная, отчитываться не должна. Хочется подтолкнуть этого гордого человека чуть ближе к пропасти. — Это, кстати, не вопрос. Приди ко мне, если я сам не выйду.         Он отворачивается, чтобы поскорее сбежать от чужого гнева — на деле лишь осознанно разжигая чужое раздражение. Минхо не имеет возможности выплеснуть его сейчас и спастись от этого покалывающего сгустка энергии под кожей, потому что не на чем и не на ком. Чан успевает словить блеснувшие в чужих глазах вызов и недовольство и всеми силами старается сдержать тщеславную улыбку. Он знает, на какие места следует надавить и на каких темах прыгать, чтобы вывести из себя и заставить встрепенуться всю наружность и нутро Минхо. До ушей долетает пара проклятий, но нож не летит и не парализует его, что пусть немного — самую малость — и радует Чана, но заставляет вспыхнувшее возбуждение усиливаться и жаждать большего.        Чан громко хлопает дверью, отрезая себя от остального мира квартиры и недовольного Минхо, и низко стонет, совершенно не прячась. Ему хочется немного чудаковато рассмеяться, потому что все его эмоции нуждаются в высвобождении и рассеивании, пока он медленно не сошел с ума.        И как-то так вышло, что освобождать все копившиеся в нем эмоции хочется только на одного человека. На Минхо.        Чан сглатывает, задумавшись о чем-то своем, и живот приятно скручивается от картинок в голове, воспоминаниях сегодняшнего дня — Минхо вошел на их кухню растрепанный и сонный, мягко зевающий в свой кулак и почесывающий свой подбородок, бормоча что-то себе под нос явно недовольным голосом; футболка трогательно оголила его деликатное и девственное плечо — Чан чувствует нестерпимое желание впиться в него зубами, вырывая громкий скулеж и заставляя небольшие пальчики оставлять едкие царапины — и приоткрыла острую ключицу, откровенно нуждающуюся в ярких красках; глаза у него были опухшие и такие округлые, почти что встревоженные из-за резкого подъема и похода на кухню, что Чану хотелось ошарашить его, подловить в столь уязвимый момент и растрясти. Старший напал из-за спины, толкнув к столешнице, и, словно в шутку и как будто в приступе любвеобильности, грубо сжал чужое личико в своих больших ладонях. Писк и та струйка воздуха, покинувшая Минхо из-за страха, прокатились по телу Чана волной огня и остановились в низу живота, задерживаясь там и скручиваясь в клубок.        Сейчас он прокручивает в голове утро, сжимая зубы и до боли закусывая нижнюю губу.        Минхо выглядел таким невинным и греховным, что Чан хотел прямо там нарушить все границы и просто взять то, что ему так хочется, — на самом деле то, что уже долгое время принадлежит только ему одному. Он бы впился пальцами в чужие манящие бедра, окрашивая их синяками и оставляя свои метки, перешел бы на ягодицы, сжимая кожу и наслаждаясь их мягкостью, обязательно вырывая высокий стон из горла. Чан напал бы на его губы, терзая их и доводя до ноющего покалывания, после чего добавил бы в игру пальцы — ворвался бы в теплую полость рта, обвел кончиками ровные зубы и чувствительные десна. Минхо будет недоволен, как только в скором времени Чан сделает именно это — Чан обязан сделать это хотя бы из-за чужой реакции, что только сильнее распалит его. Мужчина бы раздел младшего, наказывая за любое неповиновение и одновременно с этим мазохистски наслаждаясь им, расцарапал бы все его тело и оставил бы синяки, чтобы Минхо видел и ощущал все следы, чтобы каждый день вспоминал о том, кто именно имел право дотронуться до его тела и кто принес ему непередаваемое удовольствие.          Чан глухо стонет при этих мыслях и бьется головой о стену, распаляясь и подрагивая кончиками пальцев. Не выдержав этого явного мучительного наслаждения и все еще не прикоснувшись к себе, он посылает к черту всякие принципы и желание подождать до последнего. Руки тянутся к узелку на спортивных штанах, суетливо распускают его и достают наружу пульсирующий член. Чан невесомо бегает по нему пальцами, размазывает выступившую смазку и чуть сильнее сжимает у самого основания, заземляя себя, но лишь сильнее разгоняя кровь по организму. В голове продолжают вспыхивать картинки разгоряченного младшего, стоящего перед ним в разных позах и подчиняющегося каждому его требованию. Минхо наверняка кусался и царапался бы, чтобы забрать у него контроль. Но не потому, что хотел бы уйти. Нет, точно не из-за этого, и Чан это прекрасно знает. Минхо старался бы занять ведущую позицию, поработить и подчинить себе.        Они развлекаются с помощью этой игры долгие годы, вышагивая по самому острию, но не находя в себе сил и желания сдаться первыми. Крутятся вокруг друг друга, поджидая, когда второй погибнет, и можно будет падальщиком на него напасть. Но Минхо никогда не позволит себе упасть первым, даже если от этого будет зависеть его жизнь, потому что мальчик слишком помешан на контроле и власти — Чан обожает это в нем. Ведь было бы так приятно этот вечный контроль из его рук забрать.       Чан кончает с приглушенным стоном, когда в мыслях ставит Минхо на колени и притягивает к своему члену, безмолвно приказывая. Когда тот пылает злостью, но покорно приоткрывает рот и приступает к работе. Он будет давиться, а слезы потекут по его щекам, когда головка будет достигать стенки его горла, но Минхо продолжит насаживаться дальше, только чтобы довести Чана до исступления. Его рот безбожно маленький — туда вряд ли бы поместились и три пальца старшего, до предела растягивающих уголки губ, и это делает всю ситуацию только слаще, а мечты — желаннее. Минхо был бы таким послушным и аппетитным.        Чан смотрит на грязные руки, зажимает язык острыми зубами и тянется к салфеткам, лежащим на его прикроватной тумбе. Которые он положил туда на всякий случай, когда почувствовал, что силы начинают немного сходить на нет. После этого Чан откидывается на кровать и закрывает глаза. Широко улыбается, чтобы проспать до самого вечера, и уже ждет того, какой трюк выполнит Минхо — независимый и свободный.       Через пару часов Чан выходит из комнаты с острым намерением поприставать к Минхо и взбесить его, потискать и помять всего младшего, доводя до ворчания и нелепых попыток вырваться из чужого захвата. Он напевает под нос глупую и веселую мелодию, а широкая улыбка змеится на губах.        — Минхо-я, — кричит он на все общежитие, когда не находит Минхо на кухне и в его комнате. Что заставляет нахмуриться и одновременно с этим чувствовать предвкушение. Потому что он не просто знал, что так будет, — он терпеливо ожидал это, потому что вольный младший не готов мириться с грубыми и прямыми приказами, как бы сильно в последнее время ни старался доказать обратное.       Минхо ушел, хотя они явно договорились о совместном вечере сегодня, и Чан в нетерпении поджимает губы. Вот и очередной повод наказать провинившегося Минхо, который в последней время вел себя безответно и постоянно слушался. Даже не возникал, когда им помыкали и просили его что-нибудь сделать. Это бесило и раздражало, потому что Чан знает, что тот не такой. Что не следует беспрекословно каждому чужому требованию или просьбе, что не оставляет без ответа шутки и безобидные насмешки. Чан хочет выбить младшего из этого кокона защиты, в который он для чего-то себя спрятал. Поэтому стоит начать действовать чуть жестче.        Ему бы сделать вид, что он злится или обижен, и тогда младший будет более сговорчивым и мягким, в самом деле не желая расстраивать своего любимого лидера и единственного хёна. Но это не то, что сейчас нужно Чану. Ему не хочется этого слепого покровительства и подчинения, автоматически появляющегося у младшего, когда кто-то из детей страдает или кому-то больно. Это на самом деле тепло и мягко, так, как иногда очень важно и необходимо, так похоже на Минхо, но не самое притягательное, что в нем в принципе есть. Чтобы добиться желаемого и докопаться до самого низа, туда, куда доступ никогда не бывает открыт, Чану стоит до тысячи очков повысить характеристику «наглость», и только в этом случае получится добиться хоть каких-то сладких и опьяняющих эмоций.        Входная дверь хлопает, и в мыслях проносятся разные исходы событий и его действий. Он либо прячется и снова прыгает из-за спины, чтобы грубо прижать к стене и начать свой пристрастный допрос, либо подходит к Минхо и дразнит уже там, в прихожей, пока тот все еще витает где-то в своих мыслях и не особо обращает внимание на окружающую обстановку. Младший же решает все за него, когда проходит в глубь квартиры и направляется прямо на кухню, где за дверью прячется Чан. Который уже растянул губы в опасной улыбке. Жертва сама идет в его кровожадные лапы.        Минхо не в состоянии сдержать позорный вскрик, когда в очередной раз за этот день его толкают и придавливают мощным телом.        — Хён, какого черта ты постоянно меня пихаешь, — Минхо хмурится и сжимает челюсти до скрипа, ладошками стараясь сохранить между ними дистанцию.        Чан лишь сильнее улыбается и напирает, практически лишая младшего возможности спастись или увидеть что-либо за его спиной. Не отвечает на чужой вопрос, в ответ задавая свой, — раззадоривает и распыляет Минхо, чтобы поближе познакомиться со вкусом разгорающегося пламени.        — Ты где был, Минхо-я?        — На свиданку ходил, — ребячески бормочет Минхо и показывает красный язычок. Чан сглатывает.        — Ты должен был провести этот день со мной.       — Нет, — категорично качает головой и не сомневается в своих словах, — то, что ты захотел это сделать, не значит, что этого хотел я, — эта дразнящая и резкая фраза слетает намеренно, и Минхо исподлобья наблюдает за чужой реакцией. Бегает глазами по его лицу, как коршун за маленьким зверенышем, смотрит, как на лбу медленно появляются морщинки и как губы слегка подрагивают — то ли чтобы расплыться в безумной улыбке, то ли чтобы недовольно сжаться.         Минхо удовлетворенно улыбается, думая, что остался в победителях и выиграл этот так и не разгоревшийся до конца спор, но Чан не собирается отпускать его так быстро. Точно не сейчас, когда ему фактически дали разрешение на любые эксперименты, пусть и сделали это не так, как привыкли все окружающие, нормальные люди. Минхо дает зеленый свет своей пытливостью и жаждой порезвиться, читаемой в радужке сверкающих глаз. Чан свой шанс упускать не планирует, даже если теперь у него есть все время мира, чтобы пытать и пытать, пока чужие руки не поднимутся в знаке капитуляции, и они оба не сгорят в пламени своей страсти.        Он хватает Минхо за запястье, наслаждаясь возмущенным шипением, и тянет к дивану, чтобы кинуть сверху, как безвольную куклу, и устрашающе нависнуть. Хотя, если учитывать то, как младший сразу подбирается и готовится к атаке, Чан не особо хорошо справляется с основной задачей. Старший заключает Минхо в ловушку между своим телом и скрипучим диваном, заставляет сильнее вдавливаться спиной в шуршащую ткань и пытаться отстраниться. Выглядит приторно привлекательно.        — Уйди, Чан, — бросает беспечно Минхо и закатывает глаза. Складывает руки на груди, чтобы показать свое отношение к творящемуся сейчас беспределу — его он вообще не трогает и не касается.        — Я же сказал, что сегодня мы смотрим фильм, так почему ты ушел? — продолжает допытываться Чан и резким движением захватывает чужие запястья в плен, раскрывая младшего и выставляя его пусть и не на показ, но без какого-либо мнимого препятствия между их телами. Тот недовольно брыкается и снова зыркает, но ничего не говорит и на время смиряется с таким положением дел.        — А я сказал тебе нет.       — Минхо-я, — сладко тянет Чан и мило улыбается, приближаясь к чужому краснеющему уху, что так и манит к себе острые клыки. Они чешутся, и в нем растет необъяснимо притяжение к чужой крови, словно он на мгновение превратился в дикого вампира, но мужчина храбро и отважно сдерживает животный порыв, решая поиграть по-другому, немного невиннее, — если я сказал, что мы смотрим фильм, ты должен послушно сидеть на этом самом диване и ждать меня.        Издевается. Давит. Толкает в пропасть.        Чужие зрачки расширяются. От негодования? Возбуждения? Неизвестно.        Минхо не должен делать ничего из этого и в праве самостоятельно распоряжаться свободным временем, и Чан уважает желание другого человека быть свободным в своем выборе и решении — но эта гордость и мания независимости так удачно сочетаются в столь безмятежном и обычно отстраненном человеке, которого старший слишком сильно желает укротить, что не воспользоваться чужой слабостью просто нельзя. Грешно. Чан не имеет в виду то, что говорит, но Минхо, блеснувший глазами и вмиг ставший напряженным, считает иначе.       — Такую чушь будешь говорить своим сучкам, а меня трогать не надо, — фурией рычит Минхо, сжимая челюсти и мечтая Чана уничтожить. В его мыслях проносится множество всего самого различного, начиная самыми извращенными пытками и заканчивая теми способами, с помощью которых можно будет спрятать тело. На деле же он лишь недовольно смотрит, надувая губы.       — Но, милый, — опасно начинает Чан, и Минхо гулко сглатывает, не в состоянии себя удержать, — ты тоже моя сучка.       Заискивающе и столь соблазнительно, что Минхо сжимает в порыве чувств бедра вместе, сталкиваясь с чужим коленом. Такое явное… заявление своих прав на собственность хоть и разжигают и злят, но пальчики на ногах сладко сжимаются, когда волны тока проходят по его телу.       — Нет смысла ревновать, потому что тебя я люблю больше всех, — ластится макушкой к чужой шее, щекоча пушистыми волосами, и шутливо прикусывает подбородок. — Мой сладкий котенок, ты лучше всех остальных, поэтому не нужно обижаться и выпускать наружу свои коготки. Не волнуйся из-за остальных, когда ты моя главная и любимая маленькая сучка.       Это Минхо уже не нравится.       — Хён, — опасно начинает он и сжимает ладони до побелевших костяшек, — не забывай свое место. Ты хоть и старше меня, но лицо я тебе набью с удовольствием.        — Своими маленькими кулачками? — усмехается старший и бросает насмешливый взгляд на чужие пальцы, что активно стараются поцарапать его и выбраться. — Ты даже вырваться не можешь, так о каком избиении в принципе может идти речь?        — Вечно ты меня держать не будешь, поэтому тебе не поздоровится, как только ты меня отпустишь. Можешь уже писать себе завещание, — рассерженным котом шипит Минхо, и Чан еле различает произносимые им слова. Но они лишь заставляют его внутренне умилиться и запищать, как маленькую и впечатлительную девчонку, и он, не отказывая себе в желаниях, ловко обхватывает два чужих запястья одной своей рукой, чтобы вторую положить на мягкое личико. И сжать, потянуть за щеку, вызвать недовольный скулеж, спрятанный за рычанием, как это было в начале дня. Показать свое превосходство в этой ситуации. Показать, что именно он продолжает владеть всей ситуацией и что контроль принадлежит только ему.       — Какой ты милый, когда послушно сидишь и не брыкаешься, — подстрекает, заметив чуть успокоившегося младшего. Старается вновь вызвать хоть какие-то эмоции, что питают его и насыщают.       — Ага, наслаждайся, — в очередной раз шипит, но уже не так активно и воинственно, из-за чего Чан только хмурится и нетерпеливо поднимает чужое лицо за подбородок. Глаза Минхо спокойные и невозмутимые, такие, что Чан уже всей душой их ненавидит.        Не то, что ему нравится. Не то, что его удовлетворяет в полной мере, даже если глубокий взгляд, не по годам мудрый и внимательный, тянет за собой, под воду, как песнь сирены привлекает влюбчивых и неосторожных путников, чтобы затем погубить.         Чужие эмоции яркие и вкусные. Они поражают и захватывают все окружающее, превращаясь в непокорное пламя и разрушая все на своем пути. Питаться ими и чувствовать их — наивысшее удовольствие, которое Чана приходилось когда-либо испытывать. Сейчас же их нет. Сейчас на их месте истлевшие угольки, что пылали самую малость, совсем недолго, освещая чужую жизнь и согревая её в течение каких-то жалких минут. Чану этого недостаточно.       — Малышу просто хотелось, чтобы сильный и взрослый мужчина его чуть успокоил и поставил на место, — провокационно бросает Чан, с явным удовольствием смотря на в одно мгновение изменившееся лицо младшего. На его лбу тут же проступают глубокие морщины, когда он хмурится, а зрачки уменьшаются, выдавая всю степень его возросшего возмущения. Чану приходится приложить чуть больше усилий, чтобы успокоить Минхо, начавшего бороться с ним чуть активнее и серьезнее. — Ну-ну, милый, не хулигань, иначе мне придется тебя наказать.       Чан шепчет на чужое ухо, чтобы проникнуть в самую глубь и вырвать наружу все самые страшные и потаенные чувства. Минхо все еще сдерживается, пытается заглушить огонь, который настырно излучает своим телом и который безудержно клубится в нем, и старший хочет, чтобы защита наконец пала. Это произойдет не сегодня, но Чан успешно атакует и делает первые трещины.        — Отпусти меня сейчас же, и я надеру тебе задницу.        В ответ на грубость Чан лишь улыбается и сильнее сжимает нежную кожу запястий. Показывает, что вести себя необходимо иначе. Переносит свободную ладонь на сильную шею, мимолетно её обнимая, и вслушивается в сорвавшийся выдох, что приносит ему физическое удовольствие. Чан бежит этой ладонью ниже, кружит кончиками пальцев по груди и мягко чешет живот. После чего резко переходит на мощное бедро, сжимая и проминая кожу, и приподнимает его, сильнее вдавливая в диван. Минхо испускает дрожащий вдох, не ожидая этого, и Чан притягивает не сопротивляющуюся ногу к чужой груди, складывая младшего пополам и забирая себе полный контроль.        Минхо смотрит на него большими кроличьими глазами, а Чан в это время ощущает себя хищным волком, дорвавшимся до сладкой добычи. Он хочет пометить этого испуганного мужчину, присвоить себе, но отчаянно сдерживает это животное желание. Чан приближается к чужому растерянному лицу.        — Видишь, малыш, стоило мне немного надавить, как ты уже расслабился и подчинился. Ты уверен, что в состоянии справиться со мной? Ты уверен, что хочешь справляться со мной? Отныне веди себя послушно, и я дам тебе все, что тебе нужно, — бормочет в самые губы, чувствуя при их движении тепло чужого тела. Нестерпимо хочется вцепиться в них, искусать и поранить, пустить струйку крови и обменяться ей, что сильнее скрепит их союз.        Не сдержавшись, Чан грубо хлопает по чужой ягодице, освобождая успокоившиеся запястья. Он смотрит вниз, замечая явное возбуждение и подрагивающие ноги, и звучно сглатывает. Желание послать все к чертям лишь возрастает, но мужчина прикрывает глаза.       Но нет. Все еще нет.        Их совместно падение должно быть до скрипа зубов приторным, а сладости добавляет томительное ожидание. Тот, кто умеет наслаждаться каждой секундой своего страдания и терпения, получает в разы больше, чем тот, кто не сумел противостоять низменным плотским утехам. Чан идти на поводу у инстинктов не хочет. Не сейчас.       Пока Минхо не пришел в себя, Чан оставляет мокрый, слюнявый поцелуй на чистой шее, немного касаясь заострившимися клыками, и отпускает его. Чтобы позорно сбежать и оставить младшего наедине со всеми этими разыгравшимися чувствами и эмоциями.       За секунду до того, как хлопнуть дверью, Чан слышит яростный крик, из-за которого только сильнее возбуждается и кусает нижнюю губу.        — Какая же ты сука, Бан Чан!       Чан точно на верном пути. 

***

      Семилетний Чан с любопытством рассматривает в телевизоре новостной эфир о лесном пожаре. Диктор равнодушно, но с нотками сопереживания и сочувствия рассказывает о пострадавших животных, показанных в кадре ранеными и не способными подняться на лапы, и людях, которые в это время отдыхали на природе. Камера старается запечатлеть весь ужас разыгравшейся стихии, её масштаб и непобедимую силу: деревья объяты пламенем, ветки рушатся и падают в самое пекло прямо на глазах, вместе с собой роняя и птичьи гнезда с маленькими птенцами. Дым поднимается высоко вверх, затмевая собой ясное, словно насмехающееся над людской суетой небо, и пока не думает исчезать. Спасатели храбро стремятся потушить угрозу, идут прямо в эпицентр трагедии, желая спасти оставшихся выживших, и ничего не боятся. Ведущая перечисляет все их имена, восторженно отзываясь о героях их страны, но Чан не обращает на её слова внимание. Он с интересом наблюдает за игрой оранжевых, ярко-красных лучей, медленно поглощающих на своем пути все живое и уничтожающих его до пыли, и не может отвести внимательный взгляд. Чан водит маленькой ладошкой по экрану, невесомо и восхищенно обводя могучее пламя. Это красиво.        — Видишь, Чани, — говорит ему мама, когда проходит мимо и заглядывает к нему в комнату, — вот что происходит, когда люди неосторожно ведут себя в лесу и из-за них появляется огонь. Он опасен, поэтому соблюдай правила безопасности и не старайся самостоятельно разжечь огонь, хорошо?       — Да, омма, — мальчик не слушает её, плененный силой природы, и яркий огненный свет падает на его лицо, подсвечивая и лишь сильнее затягивая в себя. Он на рефлексах соглашается со всеми просьбами матери, лишь бы его не отвлекали от завораживающего вида, и понимает, что теперь просто обязан познакомиться с бушующим пламенем чуть ближе.        В далеком детстве Чан пообещал матери вести себя правильно и безопасно, чтобы случайно не вызвать огонь. Чтобы поступки не несли разрушительных последствий и чтобы из-за его безрассудных действий не пострадали другие, ни в чем не повинные люди. Но кто говорил, что он не захочет вызвать пламя специально, желая еще раз окунуться в привлекательные искры и тепло? Чан игрался с кусочками битого стекла, найденного в песке, подставляя его под солнце и тем самым поджигая тоненькие сухие веточки — к сожалению, вызывая лишь сизый дым; коллекционировал красивые зажигалки, расписные и одноцветные, истраченные и все еще функционирующие — более тридцати штук побывало в его карманах и тайниках, и каждую из них ему приходилось старательно прятать от родителей; а в его рисунках постоянно присутствовал красный и оранжевый, ставшие его любимыми цветами. Хотя одежду он все равно предпочитал носить черную — как пепел, оставшийся после гибельного пожара. Пепел как доказательство мощи и величия одной из страшнейших природных сил, дико поглощающей любой предмет.       А потом Чан встретил Минхо. Худого и нескладнго, местами неловкого и смущенного парня, что моментально притянул к себе остальных детей и администрацию. И самого Чана, что смотрел на него с раскрытыми от восторга и детского, пока что не осознанного вожделения. Потому что привлекал просто всем, что в нем было собрано и из чего был сделан, но в особенности тем, что скрыто от невнимательных глаз. Истинный огонь в человеческом теле, таком выносливом и страстном, таком заботливом и молчаливом. Дикий и отзывчивый. Обжигающий и отрезвляющий своим жаром. Болезненный и исцеляющий. Освещающий тьму и затмевающий собой любой свет. Потому что намного ярче и намного мощнее. Чан всем сердцем возжелал присвоить это пламя себе, никогда до этого не желая ничего с такой же страстью и жгучей потребностью — потому что ничто в этом жалком мире не способно сравниться с Минхо, столь пылким и привлекательным юношей.        С самого детства Чан отчаянно следит за огнем.        С самого начала их карьерного пути Чан зорко следит за развитием и ростом Минхо.        Бездействие не приведет ни к чему. Оставит все таким, каким было долгие годы до этого — оставит все статичным и неподвижным. Скучным и ничего не значащим. Косным. И только при активных действиях, только после пролитых литров пота и слез появятся небольшие искры. Они не могут возникнуть из ниоткуда — не могут появиться благодаря дуновению воздуха и восстать из земли, как монстры из комиксов или мультсериалов, если не приложить для этого непомерное количество усилий и немного пороха. И только из искр вырастет манящий огонь, поднимающийся вверх на многие мили и заглатывающий своим жаром. Пожирающий.        Чан желает прочувствовать на себе это пламя, порожденное миллионом маленьких частиц, таких ничтожные по отдельности, но вместе возрастающих в страшную и разрушающую стихию.        До безумия в глазах он хочет этих крохотных искр, которые способны превратиться в безудержный пожар — гнев, сотканный из раздражения, усталости и слез, что вот-вот готовы выкатиться из красных и опухших глаз. Чан хочет их, чтобы обжечься, а после — любоваться оставшимися ожогами и следами. Он мечтает войти в это пламя, как в объятия родной матери или небесного ангела, и почувствовать его всем телом, не оставляя на себе ни одного живого места. В очередной раз, а может, и в первый. Точно не последний, зато, возможно, самый сильный, освобождающий и дарящий то самое удовлетворение от всего ненормального и больного.        Но всему нужно трение.       Чану нужно всего лишь надавить чуть сильнее, и тогда огонь сдастся самостоятельно. Не выдержит и покорится ему.  Подчинится, чтобы окружить и забрать в свою власть.

***

      С того момента Чан всеми силами старается превратить жизнь Минхо в самый настоящий ад. Он старается подавить его волю, приказывая и заставляя слушаться, а в противном случае наказывая и оставляя синяки на нежных запястьях. В качестве предупреждения, потому что по-настоящему ранить его не хочется. Чан играется с его телом так, как ему нужно и как только заблагорассудится: хватает за предплечье и тащит за собой, как непокорного ребенка, упирающегося пятками в пол, за талию переставляет с одного места на другое, не вслушиваясь в чужое раздражение, и, если хочет, просто берет его и закидывает на свое плечо, чтобы отнести туда, куда нужно именно лидеру. Старший заставляет Минхо спать только с ним в кровати, потому что тот хоть и любит это делать, но сейчас бесконечно негодует и сердится, и это отличный шанс толкнуть его на самый край.        Само падение происходит темной ночью, после их расписания. Резко и неожиданно. Не так, как того ожидал Чан, и не при тех обстоятельствах.       Минхо измученно лежит на диване, громко дыша и отдыхая после дикой практики. Приятная боль растекается по его телу, и он счастливо улыбается, удовлетворенный этим ощущением. Дети уже давно посапывают в своих кроватках, так что мужчина и не думает о них, с удовольствием вслушиваясь в мирный стук часов. Но его покой нагло нарушается телом, нависшим над ним и схватившим за бедра. Минхо невозмутимо открывает один глаз, уже зная, кого там встретит, и не показывает недовольства.        — Ты почему все еще не в кровати? — достаточно миролюбиво спрашивает Чан, вглядываясь в уставшее и вымотанное лицо напротив.        — Я наслаждался своим свободным временем, пока ты не пришел и не нарушил его, — ворчливо отвечает Минхо и надувает губы, потому что его все равно никто здесь не увидит.       — Ну, у меня для тебя достаточно плохая новость, — ничуть не оскорбившись и не обидевшись, весело говорит Чан. Так как его руки все еще не сменили свое положение, он подхватывает Минхо под коленки и, поднимая, тянет к себе, после чего разворачивается и направляется в свою комнату, — тебе придется провести со мной все сегодняшнее и, кстати, не только сегодняшнее время.       Минхо довольно лениво закатывает глаза, но послушно скрещивают ноги за чужой спиной и руками обвивает сильную шею. Льнет ближе к груди, чтобы потереться, как милый ласковый котенок, и уснуть в обволакивающем его тепле. Чан ставит его посреди прибранной комнаты, освещенной лишь напольным светильником, и подходит к шкафу с вещами, чтобы переодеться и не быть таким вонючим и противным.        Но одежда прилетает в руки Минхо, что удивляет его, и он хмурится, до конца не понимающий, что ему с этим делать.        — Надевай, — простой приказ, бесчувственный, что горячит в Минхо кровь и заставляет ее кипеть, как воду, нагретую до самого предела на огне. Не самими словами и значением, которое в них вложено, а той интонацией, с которой они были сказаны. Словно у него в самом деле нет права и свободы выбора, и все, на что он единственно годен, — исполнять чужие приказы и быть покорной куклой.       — Не буду. У меня и своя одежда есть, а твоя неудобная и пахнет, — Минхо направляется к выходу из комнаты, чтобы прийти к себе и переодеться — может, даже запереть дверь и лечь на свою кровать. Он мечтал о своей постели в течение нескольких дней, и у него наконец появляется шанс отдохнуть на своих мягких простынях и под своим теплым одеялом. Минхо уже мечтательно прикрывает глаза, но не успевает и шага сделать из комнаты, как его за руку тянут обратно, с гулким стуком прижимая к стене.       Чан для вида хмурит брови, пальцами сжимает чужую талию и слегка встряхивает, выбивая все мысли. В глубине сердца он наслаждается впервые показавшимися клычками, все еще крохотными и ничтожными, но до боли острыми.         — Ты никуда не пойдешь, — равнодушно говорит мужчина, не выпуская младшего из своего плена. Он дает ему одежду еще раз, показывая, что сделать это все равно придется, но сегодня Минхо не готов мириться с этим. Не тогда, когда выходки старшего уже довели его до крайности.        — Нет, — резко и твердо.        — Тогда будешь спать около меня голым, — словно идет на компромисс, сверкая игривыми глазами.        — Я не буду с тобой спать сегодня. Отпусти меня, — требует Минхо и начинает предпринимать попытки вырваться.        — Нет, Минхо-я, я сказал, что ты спишь сегодня здесь. В моей комнате. Со мной в одной кровати. И полностью голым, потому что ты захотел побыть капризным и непослушным, как глупый ребенок. Ты уверен, что заслужил быть хёном для шести малышей? Когда ничем от них не отличаешься.        Минхо смотрит на него широко раскрытыми глазами, но плещется там не удивление и любопытство, а самая настоящая ярость, что готова в любой момент вырваться на свободу. Минхо трепетно относится к своему месту в иерархии их группы и требует постоянного уважения к себе, потому что справедливо считает, что заслужил это. Он уравновешенный и спокойный, такой, какой нужен хаотичным участникам их группы, и этот удар прямо в сердце бьет сильнее, чем должен был.        — Это уже чересчур, — бормочет себе под нос Минхо. — Отпусти меня.        — Я же сказал нет, так что будь послушным и разденься.        — Пошел ты, — рычит младший и резко хватает Чана за шею, выводя из равновесия, тянет к себе, чтобы забрать наконец контроль.        Чан позволяет это в первые мгновения, слишком озадаченный резким движением, но за это время к стене оказывается прижат именно он.        — Чан-хён, — Минхо хватается за чужое горло, угрожая сжать его до болезненного щелчка, а его волосы превращаются в беспорядок, — ты так заебал меня за эти дни, Чани-хён, — откровенно рычит, но все еще пытается сдерживать себя, лидер видит это. — Скажи же мне, что тебе от меня нужно. Скажи прямо сейчас, и мы решим эту твою ебаную проблему на месте.        А Чан, наконец получив возможность дотронуться до привлекательного и такого долгожданного огня, не готов отступать. Не готов отказываться от своих действий и «решать его проблему на месте». Поэтому он ухмыляется.        — Ты уверен, что у меня есть какие-то проблемы? — наконец срывает маску с добродушной улыбкой, и его лицо делается острым и жестким. Чересчур неожиданным для Минхо, но кажущимся ему таким правильным и подходящим для Чана. — Потому что это ты сейчас прижимаешь меня к стене. Ты устроил истерику из-за обычной одежды. Ты взорвался, когда я просто предложил поспать вместе. Так скажи же мне, что тебе от меня нужно, и мы решит твою ебаную проблему на месте.        — Сука, — едко бросает Минхо, сжимая пальцы и оставляя на бьющейся в искушении жилке полумесяцы. В его глазах проносится сейчас столько всего разнообразного и затягивающего, что Чан не успевает насладиться этим зрелищем по полной, получая лишь отголоски и маленькие остатки. Младший громко и учащенно дышит, неровно и с перерывами, и смотрит на него. — Какая же ты сука.        Пора продолжать их забавную игру. Чан не выдерживает и, вырываясь из тисков, за затылок прижимает к себе чужие губы. Он не сдержался, поддался мимолетному желанию, хоть и хотел мучать младшего намного дольше, но не жалеет об этом. В первые мгновения они, удивленные резким порывом, бездействуют, просто делясь теплом и касанием, но в следующие просыпаются. Минхо не желает отдавать весь контроль Чану, кусает ему нижнюю губу и всячески старается проскользнуть языком внутрь. Он впивается ногтями в широкие плечи и наверняка оставляет там болезненные царапины, чувствуя мнительное удовлетворение от этого. Чан хватает его за волосы и собирает их в кулак, больно ударяя чужое тело о стену. Они не собираются уступать друг другу. Готовы биться до последнего издыхания.         Разгоряченная кровь бежит по их телам.        Чан толкает Минхо к расположенному тут же рабочему столу, на котором раскиданы тетрадные листы и карандаши, и одним безумным движением руки скидывает их на пол. Они падают с громким стуком, прозвучавшим на все общежитие, но это никого не волнует. Старший хватает Минхо за бедра и приподнимает, грубо кидает на стол и обязательно ставя болезненные, сине-фиолетовые синяки. Об этом они вспомнят потом. Минхо за воротник рубашки тянет чужое лицо к себе, комкая ткань так, что она почти лишает старшего воздуха, но тот никак этого не показывает. Лишь по-змеиному улыбается.       — Если у малыша есть кинк на удушье, — шепчет Чан между их остервенелыми поцелуями, — то я с радостью удовлетворю все его мечты.        Лидер, не давая Минхо одуматься, одергивает его руку от себя и сам кладет свою на чужую шею. Слегка сдавливает, вызывая хрип, и наблюдает за реакцией. Минхо старается бороться, потому что не в его натуре подчиняться и отдаваться — ему хочется брать и брать, до криков в горле и боли во всем теле. К несчастью для него, Чан не позволит этому случиться. Они продолжают грубо обмениваться слюнями и кусать друг другу языки, руки неконтролируемо бегают по коже, сжимая и останавливаясь там, где им хочется.       — Давай, милый, просто отпусти себя и отдай весь контроль мне.         — Ты такая сука, Бан Чан, — в очередной раз заключает Минхо, но не спешит отстраняться от горячего тела.        — Эта сука сейчас тебя трахнет, Минхо.        — Эту суку сейчас трахну я, — спорит младший и с вызовом в глазах смотрит на ухмыляющегося лидера.        Тот ничего не отвечает. Лишь резким движением снимает с него спортивные штаны, а вместе с ними и нижнее белье, оставляя Минхо полуголым и краснеющимся.       — Детка, ты уверен, что сумеешь со мной справиться? Когда так мило смущаешься передо мной? — Чан кладет руку на его щеку, мягко и невесомо поглаживая, словно это не он сейчас толкает себя в очаг возгорания.       — Я убью тебя, — уверенно говорит Минхо, дико впиваясь ногтями в чужой затылок, и тянет за отросшие пряди волос, вырывая из губ Чана первый рык.        — Ты такой стервозный, — шепчет Чан и хватает Минхо под коленями, вынуждая упасть спиной на твердую поверхность. И открывая его всего для своего беззастенчивого глаза. — С чего хочешь начать? С того как я тебя отшлепаю, потому что ты все еще маленькая сучка, или с того как я поставлю тебя на колени?        Старший терпеливо ожидает, когда в голове Минхо мысли соберутся воедино и покажут хоть что-то. Сам он в это время бесстыдно и нагло рассматривает картину перед собой — настоящее произведение искусства, вылепленное и созданное величайшим художником, настоящим талантом. Тонкие светлые волоски украшают бледную кожу бедер, большую часть года лишенных солнечного света, а выцветшие и совсем трогательные растяжки пробегают по нижней части живота и чуть захватывают собой и ноги. Чан любовно оглаживает их взглядом. Нетолстый, но достаточно длинный член призывно стоит перед его глазами, принуждая притронуться к нему и приласкать. Чан пока это желание сдерживает, хоть и сглатывает вязкую слюну.        К счастью, стол широкий, поэтому без проблем помещает на себе не только огромные бедра Минхо, но и часть его спины, вынуждая изо всех сил привставать на локтях. Но почти невозможно сделать это, когда твое тело находится под постоянным прицелом обжигающих пальцев.        — Ты уже так ошарашен, что даже ответить мне не можешь? — ласково говорит Чан.       Он всей ладонью поглаживает сначала напряженные плечи, растирая кожу, потом медленно переходит ниже, задевая чувствительные соски и грубо сжимая их, чтобы вырвать мучительно сладкий стон — Минхо привлекательно дергается, стараясь хоть немного приглушить вырывающиеся из него звуки. Рука в то время скользит все ниже и ниже. Щекочет живот и пальцем обводит заживший спустя столько лет, но все еще выделяющийся на коже шрам. Минхо наблюдает за этим, медленно моргая, и не ерзает, не пытается сбежать от удовольствия и усиливающегося возбуждения. Чан легким движением пару раз гладит красную головку, вдоволь налюбовавшись и в конечном итоге не сдержавшись. А потом раздается громкий шлепок, пришедший прямо на ягодицы, разошедшиеся волнами.       — Малыш, ты должен отвечать, когда я спрашиваю.        — Пошел… в пизду, — находит в себе силы Минхо и хрипит. Теперь он возвращается в их маленькую игру, елозит на столе и пытается выбраться.        — У тебя нет пизды, милый, — грустно говорит Чан и в подтверждение своих слов сжимает полностью вставший член, слегка сдавливая яйца и щекоча мошонку. Минхо стонет, но вовремя поднимает ладонь, чтобы спрятать и заглушить любой громкий звук. — Чего прячешься? Боишься, что дети проснутся и узнают, кто делает тебя таким счастливым и довольным?       — Ты… ты только и делаешь, что языком мелешь, а на деле полный неудачник.        Наказывая, Чан опускает сильную ладонь на нежную кожу еще три раза и заставляет Минхо подавиться воздухом. С ним обращаются как с нерадивым ребенком, который капризничает в людных местах и всеми силами привлекает к себе внимание посторонних.        — Я буду тебя воспитывать, раз ты вырос таким непослушным.       — Тебя бы кто воспитал, грубиян, — бормочет себе под нос и Минхо и решает уже начать действовать. Он не готов лежать на этом столе и соглашаться с унижением. Он заставит Чана попотеть, а потом поставит перед собой на колени, потому что это именно старший плохо вел себя всю предыдущую неделю.        Минхо резко поднимает ноги со стола и обхватывает ими чужую поясницу, давит пятками, притягивая не ожидающего этого Чана к себе. Тот валится на него сверху, в последний момент успевая поставить ладони на стол, чтобы не раздавить младшего. Минхо тянет руку к чужой заднице, чтобы подразнить, но Чан успевает первым.        — Веди себя хорошо, — Чан шлепает Минхо еще пять раз, наблюдая за чужим выражением лица. Рука Минхо падает без сил на стол. — Если так хочешь поактивничать, можешь постонать или всё-таки встать передо мной на колени.       Минхо грозно зыркает на ухмыляющегося старшего и в этот раз меняет траекторию своей ладони — она идет прямо к вставшему члену, спрятанному тканью спортивных штанов, которые на деле ничего и не скрывают. Младший сначала касается только кончиками пальцев, как будто благоговейно, а потом уверенно и крайне неожиданно для Чана сжимает его хоть и не до боли, но вполне ощутимо. Так, что удовольствие простреливает в позвоночнике и вырывает глухой стон. А Минхо и не думает останавливаться, когда его опасный хищник прямо на глазах превратился в маленькую добычу. Он не позволяет Чану встать, удерживая бедрами, и подвергает сладостной пытке, делая недостаточно для того, чтобы в полной мере дать насладиться этим, но ровно столько, чтобы дать прочувствовать абсолютно все. Чужая выпуклость находится аккурат над членом Минхо, и эта картина завораживающе и привлекательнее, чем что-либо другое.        — Ты уверен, что это я маленькая сучка? — мстительно бросает Минхо, стальной хваткой не разрешая старшему двигаться и предпринимать попытки выбраться. — Стоило мне прикоснуться к тебе, как ты уже валишься на меня без сил.        — Малыш, — Чан возвращает себе самоконтроль, оставляя на красной щеке легкий поцелуй, — не нужно ругаться и истерить только из-за того, что я к тебе все еще не прикоснулся, хорошо? Хён все сделает, чтобы ты остался этой ночью без сил.        Его рука приземляется на бедро еще семь раз. Он не стремится попадать по одному и тому же месту, не стремится причинить большую боль и вызвать слезы — слезы у Минхо должны быть вызваны только либо благодаря его пальцам, причем находящимися в нем и растягивающими узкие стенки, либо благодаря члену, который способен удовлетворить любую извращенную сторону младшего. Хотя Чан думает, что Минхо не заслуживает послабления, продолжая быть таким хулиганом. Настоящим мальчишкой, на самом деле нуждающимся в наказании.        Минхо считает иначе, поэтому снова хватает Чана за затылок и притягивает к своим губам. Кусает жестко и излишне напористо, не дает старшему ни секунды, чтобы собраться с мыслями. Просто продолжает грубо и собственнически брать, оставляя кровавые ранки и с извращенным удовольствием слизывая выступившее железо. Он хочет отвлечь его, хочет наконец-то слезть с этого неудобного деревянного стола и перейти на удобную мягкую кровать, к которой он сможет привязать Чана и вытрахать из него всю душу, чтобы тот в будущем и мысли не допускал о таких играх. И раз уж Минхо смирился с тем, что чужой член в любом случае окажется сегодня в нем — он заставит дать его ему — то Чан обязан хотя бы заслужить его шикарную задницу.        С такими мыслями Минхо резким движением разворачивает их с Чаном, лишь каким-то чудом не падая на пол. Стол жалобно скрипит, недовольный теми непотребствами, что сейчас вытворяются на нем.        Старший больно ударяется лопатками о стену и шипит, впервые по-настоящему выходя из себя. Он настолько ушел в ощущение чужих губ на своих, что просто забыл о том, каким по-настоящему диким и отчаянным может быть желание вести. Минхо сейчас сжигает плотину, сдерживающую поток безумной воды, и вынужден теперь встретиться с последствиями.        — Я вытрахаю из тебя всю дурь, — едко плюет он, после чего делает рывок и опрокидывает их двоих на пол. Минхо наверняка болезненно ударяется лопатками, хоть и ворс ковра заметно снижает уровень вреда, но младший лишь шипит, ничем более не показывая свое неудобство. Он снова пускает в бой ноги, захватывая ими и лишая способности двигаться, а губами нестерпимо всасывает кожу на мокрой шее. В голове пробегает шальная мысль — широким мазком языка слизать солоноватый пот, а потом до крови прикусить, заявляя свои права. Он не отказывает себе в этом. Чан почти не реагирует на это, но приглушенно рычит, хватая Минхо за затылок и нападая на припухшие губы.         Они ни на секунду не замедляются, постоянно царапают друг друга и тянут за волосы, стараясь установить свою власть, но никак не могут подчиниться. Сражаются до конца. Короткие, но все равно острые ногти игриво бегают по широкой спине, раздирая кожу, а зубы скрипят.        Чан щипком в бок пугает Минхо, и тот мешкает. Этим небольшим мгновением полной уязвимости и спешит воспользоваться старший, собственнически зажимая запястья в своих руках и прижимая их к деревянному полу. За время борьбы они оба превратились в беспорядок: волосы наэлектризовались и растрепались, а одежда, которая и так была на них в ограниченном количестве, вся измялась и покрылась легким слоем пыли.       Они тяжело дышат, полуприкрытыми глазами смотря друг на друга.        — Минхо, раз уж мы с тобой не можем договориться, то давай найдем компромисс, — достаточно мирно предлагает Чан, сильнее сжимая руки, и не удерживает желание нежно поцеловать младшего. Их поцелуй сейчас разительно отличается от тех, что были до этого, — неторопливый и чувственный, он словно рассказывает им историю о любви и привязанности.        Они отстраняются медленно, надеясь продлить это мгновение.        — Ты предлагаешь компромисс, когда все еще держишь меня в заложниках и коленкой трешься о мой член? — скептически поднимает одну бровь Минхо.        — Это мягко, — словно по команде они оба смотрят вниз, туда, где ничего мягкого и нет.        — Ты идиот, — расслабленно смеется Минхо и откидывает голову слегка назад, обнажая горло.        Чан тут же примыкает к нему, впервые дорвавшись до этого запретного плода, и хочет забрать его полностью себе. Начинает с легких поцелуев и лишь шуточно угрожает зубами, самым уголком почесывая тонкую кожу. Руки он нерешительно отпускает, как будто ожидая новой волны сопротивления, но её не следует. Огонь затих и успокоился, словно ничего и не было. И Чан, как бы ни пытался уверить себя в обратном, рад этому. Пламя прошло и исчезло, и именно он оказался той волной чистой и спасительной воды, потушившей его, — до этого так удачно и виртуозно заставив его разгореться.        — Теперь ты решил вести себя послушно? — остаточные поддразнивания все еще слетают с губ, но теперь не с целью уколоть и подчинить. — Хорошо, что малыш оказался способен к учению. Папочка его наградит.        Минхо не сдерживает задушенного смешка.        — Господи, как это банально, — посмеиваясь говорит младший, аккуратными пальчиками зарываясь в темную шевелюру, чтобы притянуть ближе к себе. — Так и знал, что быть отцом шести непослушных отпрысков чревато последствиями. Да еще какими…       Он не сдерживается и снова хихикает себе под нос, поражая Чана своей миловидностью. И как этот милый пупс несколькими минутами ранее мог кусать и царапать его, остервенело рыча?       — Да помолчи уже, — ворчит Чан и дарит Минхо пару быстрых чмоков.        — Папочке не нравится, когда малыши становятся взрослыми? — он не удерживается от пары смешков, показывая белозубую улыбку.        — Папочке не нравится, когда милые зайчата выпускают наружу свои клычки.        — Мне не нравятся твои кинки, — категорично и серьезно заявляет Минхо.        — Потому что зайчонок тоже хочет побыть крутым и взрослым? — Чан сюсюкается с ним и тянет за мягкую щеку, вслушиваясь в недовольный гундеж.       — Чан, я сейчас врежу тебе, — откровенно честно признается Минхо и чувствует, как давление чужой коленки на его член усиливается. Он не сдерживает стон.        — Минхо-я, веди себя хорошо, — припечатывает Чан, легонько шлепая по бедру. После этого он хватается руками за ноги, чуть ниже ягодиц, чтобы приподнять Минхо и раскрыть для себя.       — Эй, ты что творишь? — раздраженным котом шипит Минхо и начинает брыкаться, желая сменить положение. Чан же не обращает на него никакого внимания. Просто смотрит внимательным взглядом. — Отпусти меня.        Но Чан не слушает.        — Если ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя на этом полу, пойдем на кровать.        И не ждет, без осложнения приподнимая Минхо, идет к своей постели и, словно мешок, бросает чужое тело. Теперь желания тормозить нет никакого. Минхо неловкими пальцами раздевает Чана, мечтая уже просто разорвать мешающую ткань, и в качестве мести проводит ногтями по всей груди, задевая соски и оставляя белые полосы. Чан в это время занят чужими ногами — он гладит упругую кожу, изредка пощипывая, когда младший заигрывается, осматривает тело под собой руками и любуется, после чего резко и совершенно неожиданно раздвигает чужие бедра.        — Ты когда-нибудь был в этой позиции? — спрашивает Чан и кончиком пальца касается сухого колечка мышц. Минхо такой недотрога.       — Нет конечно, — младший закатывает глаза, — А вот ты в моих извращенных мечтах — еще как.        Чан смеется, но предупреждающе сжимает одно яичко, вызывая громкий стон.        — Извини, милый, но твоим желаниям не суждено сбыться, — тут он вмиг делается серьезным и внимательным. — Давай, скажи мне честно, было ли у тебя что-то. Если нет, я не думаю, что мы готовы дойти до самого конца, потому что… — Чан смотрит вниз, как бы намекая на размер.        — Хёни, члены во мне не бывали. Но, если это важно, бывали мои собственные пальцы. И, если тебе интересно, в своих желаниях я чаще всего трахал тебя задницей.        — Ты… ты бесстыдный! — озадаченно вскрикивает Чан.        — Поэтому сделай хоть что-нибудь, иначе трахать задницей будешь уже ты.        Чан закатывает глаза, но послушно приступает к выполнению чужих требований. Не начатый бутылек смазки резво оказывается в его руке, и прозрачная густая жидкость окрашивает его пальцы.        — Ты уж извини, что я без прелюдий. Если хочешь, можем поцеловаться.         — Хён, наши прелюдии длятся уже пару лет. Поэтому давай уже быстрее.        — Вот именно, — ворчит Чан, размазывая смазку по чужому анусу, но пока не входя, гладит мошонку и всеми силами старается успокоить, — столько лет кружим вокруг друг друга, а ты решил сдаться мне только сейчас.        — Я же не виноват, что ты выбрал такую стремную тактику, — Минхо машинально сжимается, когда чувствует давление одного пальца. — Бесить меня и донимать не самая лучшая дорога к моему сердцу.        — Но ты все равно здесь, — он наклоняет голову к плечу, легко улыбаясь и смотря на Минхо влюбленными глазами, но через секунду возвращает все свое внимание обратно на чужой низ. Второй, чистой, ладонью он мягко обхватывает все еще твердый член, стараясь расслабить и убрать любой страх. Оттягивает крайнюю плоть, оголяя красную головку, и чешет ее кончиком большого пальца, вырывая несдержанный стон. — Не сжимайся, хорошо? Иначе тебе будет больно.         — Давай уже.        И Чан слушается, аккуратно надавливая средним пальцем на чужое отверстие. Тугие стенки еле поддаются, и если бы сам Минхо не сказал, что уже использовал собственные руки, то он бы в жизни не поверил, что внутри этого сильного тела что-то было. Но Чан чувствует натуральный огонь, когда Минхо непроизвольно напрягается. Горячие стенки так плотно обтягивают его пальцы, что волны мурашек и тока проходят от кончиков фаланг до пяток. Чан начинает осторожно растягивать младшего, второй рукой стараясь успокоить и заземлить. Он ласково проводит по чужой щеке и наклоняется, не сдержавшись, чтобы слиться в поцелуе, неглубоком и чувственном.        Чан старательно избегает простаты, касаясь её самыми кончиками, но не надавливая. Хочет подготовить Минхо как можно скорее, пока не взорвался сам. Младший уже давно прикрыл глаза, полностью отдаваясь в чужую власть, и лишь кулачками зажимает простынь, комкая её и натягивая до предела. В это время Чан решает немного повеселиться — дети им спасибо не скажут, обязательно плачась завтра в плечо и ноя на несправедливую жизнь, но сейчас это будет забавно. Он, словно о чем-то задумавшись, вытаскивает пальцы из чужой дырочки, терпеливо дожидаясь возмущения и криков. Минхо же действует почти сразу, как только удовольствие перестает прошивать все его тело. Он приподнимается на локтях и невпечатленно смотрит на старшего, приподнимая бровь.        — И почему ты остановился? — с вызовом спрашивает он и уже даже приподнимает ногу, чтобы в качестве наказания пнуть зазнавшегося Чана.        Только он не успевает. Чан резко вгоняет пальцы обратно, и Минхо не успевает задержать громкий стон. Его ладонь взлетает к лицу, чтобы быть тихим и не приносить младшим неприятности, но Чан не дает ему опомниться и начинает таранить чужую припухшую дырочку. Он входит и выходит, наблюдая за наслаждением, раскатывающимся по покрасневшему лицу, и лишь усиливает свое давление. Его руки напрягаются, и Минхо очарованно смотрит за перекатом мышц. Он не может думать связно, когда его простату атакуют сладкими ударами, и не в состоянии хоть как-то себя заглушить, поэтому звонкие стоны вылетают изо рта.        — Почему ты… ведешь себя так громко? — с придыханием дразнит Чан, не замедляя выбранный темп. Смазка хлюпает, создавая неприличный звук, а чужой член, призывно стоящий прямо перед ним, так и манит дотронуться до него. Что только вырывает очередной стон. — Если так хочешь, чтобы они пришли и посмотрели, как я разрушаю тебя, мы можем им позвонить.        — За… заткнись, — с трудом произносит Минхо, откидывая голову назад и открывая шею, на которой уже цветут темно-фиолетовые засосы. Но его член немного дергается, и этого достаточно, чтобы Чан вновь стал злым.        Пальцы продолжают двигаться внутри, пока свободная рука тянется к выброшенному куда-то рядом телефону. Щелчок начала съемки — Минхо в ужасе прикрывает глаза, но не может собрать мысли в порядок.        — Хён… — задушенно хрипит он между чужими атаками, но больше не может связать и двух слов.        — Да, милый? Покажи всем детям, каким послушным ты бываешь. Будь хорошим мальчиком, — в этот момент он как будто полностью себя отпускает, бешено работая пальцами и запечатлевая этот красивый кадр.        Минхо не нужно много, чтобы кончить, но он не может сделать это, пока до его члена кто-нибудь не дотронется, поэтому он тянет ладонь вниз, чтобы достичь разрядки. Однако Чан неожиданно останавливается, оставляя пальцы глубоко внутри чужого тела и заставляя младшего недовольно заскулить.       — Чего ты хочешь сегодня? — уверенно спрашивает Чан, направляя камеру телефона на чужой анус, припухший и покрасневший. Он на пробу двигает запястьем, хлюпая смазкой и вырывая писк, и прекращает.        — Я хочу кончить. Дай мне кончить.        — Ммм, — задумчиво шепчет Чан, стараясь охватить телефоном все, что только можно. — А что насчет детей? Может, они не хотят, чтобы ты кончал. Стоит ли мне сходить и спросить у них разрешение для тебя?       — Что? Нет! — кричит Минхо на всю комнату, и его голос наверняка долетает до чужих ушей.        Чан усмехается и продолжает то, на чем остановился. Двигает рукой, теперь не замедляясь и позволяя Минхо получить то, что он хочет. Через пару секунд младший кончает и расслабляется. Чан осторожно выходит из его тела, чтобы не сделать больно сверхстимуляцией, и падает рядом с ним на кровать. Минхо тяжело дышит, а его тело потное и липкое, но старший все равно сгребает его в объятия, чтобы немного понежиться.        — А ты? — хрипит Минхо, прикрыв глаза.        — Ты замечательно стонешь, — Чан пожимает плечами, нисколько не смущаясь.        — Ты… гребанный музыкант. У тебя отвратительные фетиши.        — В следующий раз ты будешь называть меня папочкой.        — В следующий раз я тебя трахну, — Минхо приподнимает бровь, удобнее устраиваясь в чужих объятиях.        — Нет дэдди кинку, значит, нет дэдди кинку, — покладисто кивает Чан, целуя теплую щеку.        Телефон лежит забытым на прикроватной тумбе, куда он полетел сразу, как только Минхо кончил.        Воспоминания о произошедшем волной проносятся перед глазами. К своему стыду, Чан даже готов признаться, что снова возбуждается, просто закрывая глаза и мысленно пролистывая картинки того, как его пальцы исчезают в чужой глубине.       — Ты обещал выебать из меня всю дурь, — резко вспоминает Минхо и с возмущением смотрит на отдыхающего Чана.        — Ты не похож на того, кто снова готов наброситься на меня и покусать, — беспечно отвечает Чан, даже не думая что-либо делать.        Злые глаза впиваются в старшего, обещая испепелить его и превратить в жалкую пыль, которую позже можно выкинуть на помойку.        — Хён, я засуну в тебя ногу, как в самых отвратительных порнушках, если ты сейчас же не поднимешься и не дашь мне свой член. Я не собираюсь довольствоваться малым. Да и ты сам, — взглядом намекает на вновь вставший орган, упирающийся головкой в мокрые штаны, — явно не против.        — Какой же ты приставучий, — обреченно бурчит Чан, но поднимается, нависая над хитро улыбающимся Минхо.        Уже не церемонясь, сразу вставляет четыре пальца, расправляя их так, как только позволяет чужое тело. Тюбик смазки, небрежно брошенный около подушки, щедро поливает чужое анальное отверстие, заталкивая теплую жидкость с движением руки.        — Чан, блять, какого черта ты все еще медлишь? — не на шутку злится Минхо, и старший сразу его наказывает.        — Видимо, выбил я из тебя не всю дурь, раз ты все еще разговариваешь со мной так, — моментально включаясь в продолжение игры, он ударяет Минхо по бедру, давит резко и грубо на простату, не позволяя младшему выдохнуть и склеиться обратно. — Встанешь передо мной на колени?        — Нет, — бормочет, качая головой, между стонами. —Хо… хочу… так. Видеть тебя.        — Оу, какой ты очаровательный, — воркует Чан, нежно положив ладонь на лицо Минхо и оставив невинный поцелуй. Только вот вторая его рука и не думает останавливаться.        Наперекор чужой просьбе, Чан переворачивает разморившегося Минхо, ставая на колени и надавливая на чужую поясницу. Заставляет прогнуться и сильнее выставить мокрую дырочку.        — Жаль, конечно, что руковожу всем процессом я. И я выбираю, как это будет происходить.       С этими словами он неаккуратно вытаскивает пальцы, наслаждаясь смущающим звуком хлюпанья смазки. Чан неторопливо размазывает остатки по всему члену, высвобожденному из-под плена ткани, и чуть ли не напевает себя под нос. Ждет чего-то.        — Я не буду умолять, — упрямо ворчит Минхо, краем глаза наблюдая за нерасторопным старшим.        — Еще как будешь, милый, — говорит и крепко сжимает чужие бедра вместе, а между ними проскальзывая своим возбуждением. Низко стонет, когда мышцы напрягаются и практически заключают его в кокон. Двигает бедрами равномерно и неторопливо, чтобы каждым дюймом кожи и каждой веной почувствовать жар чужого тела.       Минхо прикусывает губу, потому что это хоть и приятно, но недостаточно. Лишь до крошечных электрических волн, пробегающих по его телу, а не до поджимающихся в наслаждении пальцев ног.        — Заставил меня подняться, когда я все еще отходил от оргазма, и удовлетворить все твои жалкие желания. Повел себя как самый настоящий жадный и капризный ребенок, которому всегда… всего… мало. Поэтому я обязан научить тебя вежливости, малыш, — Чан низко стонет, одно рукой сжимая бок, а другой зарываясь в потные волосы, мягко перебирая их.        — Чани, — жалобно зовет Минхо по прошествии минуты, когда Чан не останавливается и продолжает использовать чужое тело для своего удовольствия. — Чани…       — Что случилось, котенок? — ласково спрашивает старший, заправляя прилипшие ко лбу волосы за ушки.        — Я хочу… хочу тебя в себе, Чани, — стонет и почти что плачет, потому что для него это слишком много. Чужой толстый член мягко стимулирует его чувствительные бедра, на каждом толчке проезжаясь по его возбуждению, гладя его и лишь сильнее распаляя.        — Так давай, милый, — шепчет, как самый настоящий дьявол, склоняющий свою жертву к свершению греха, чтобы после в полной мере насладиться сладкой и порочной душой. Проводит языком по смущенным ушам, прикусывая мочку, и ждет. Взгляд случайно цепляет молчащий телефон, поэтому, отстраняясь от горячего тела, он снова начинает съемку, чтобы не пропустить ни одного момента.        — Чани, я… — в нем словно продолжают бороться две противоречивые стороны: одна хочет достичь разрядки и упасть в бездну удовольствия, а другая — сохранить остатки гордости. Но итоги уже очевидны. — Пожалуйста.        Говорит на грани шепота, но Чан не настаивает. Лишь надеется, что камера сумела запечатлеть каждую деталь этого разрушения.        — Хороший мальчик, — поощрительно бросает Чан и исполняет, наконец, чужую просьбу.        Член входит без сопротивления, хоть Минхо в первые секунды и зажимается, впервые ощущая все это. Чан дает время привыкнуть, гладит спину и ягодицы, чтобы напомнить о своем присутствии и близости.        Первые толчки робкие и нерешительные, но с каждым ударом они нарастают и нарастают, вырывая все более громкие стоны, рвущие чужое горло. Чан шипит себе под нос, кадр на телефоне немного смазывается, но об этом он сейчас не вспоминает. Свободной рукой бегает по телу Минхо, кое-где надавливая и оставляя будущие синяки. Головка на каждом толчке попадает аккурат в простату, и Минхо натурально хнычет, потому что кончать дважды за один вечер в его-то возрасте уже чересчур. Или он излишне чувствительный.        Чувствуя, как начинают подрагивать сжимающие его стенки, Чан осознает чужую близость к оргазму, поэтому ускоряется. Контакт кожи, шлепки бедер, звучащие до омерзения горячо, и задушенные стоны. Все это доводит. Чан обхватывает пульсирующий член Минхо, надрачивая быстрыми движениями и вслушиваясь в негромкое, совсем обессиленное мяуканье куда-то в подушку. Там же Чан замечает и мокрое пятно, оставленное текущим ртом младшего, и ему бы вставить туда пальцы, вырывая хрипы, но сейчас хочется лишь одного — выдоить Минхо до белых пятен перед глазами.        Поэтому он активно работает бедрами и рукой и в конце концов не выдерживает сам. Кончает внутрь чужого тела с несдержанным стоном, сопровождающим хныканье Минхо, испачкавшегося своим семенем и свой живот, и простынь. Чан громко дышит, но не спешит выходить. Он направляет телефон к раскрытому вокруг него отверстию, большим пальцем немного больше раскрывая и так до предела растянутую дырочку.        — Вот котенок и устал, — влюбленно заключает Чан, кончиками пальцев оглаживая припухшие края. Минхо никак не реагирует, все еще пытаясь отдышаться.        Чан выключает телефон, засняв разрушенного младшего, и, аккуратно вытащив обмякший член, переворачивает Минхо на спину, придерживая за поясницу.        — Давай, детка, потерпи немного, — умоляет Чан, прося вернуться и не засыпать.        Минхо смотрит полузакрытыми глазами, дышит открытым ртом и активно пытается наполнить вмиг опустевшие легкие. Чан любуется им и мягко целует в плечо, прямо в болезненный отпечаток зубов. После этого он валится рядом, закидывая руку на чужой торс.        Они лежат в тишине недолго, просто набираясь сил.        Телефон мигает пришедшим сообщением рассылки, и Чан тотчас же вспоминает об интересных видео. Минхо уже пришел в себя, поэтому просто нежится в тепле старшего, покорно принимая его благоговейные прикосновения.        — Мне отправить эти видео младшим? — интересуется Чан, когда включает телефон и смотрит на то, что видел вживую несколько мгновений назад. Минхо краснеет.        — Не думаю, что они оценят такой подарок с самого утра.        — А мне, наоборот, кажется, что они будут очень счастливы. Ты же не откажешь детям в маленьком подарочке?        — Ты же понимаешь, что нагло манипулируешь мной, да? — устало бормочет Минхо, прикрывая глаза.        Чан умиленно смотрит на него.        — Тогда… давай спросим у них прямо сейчас? — прежде чем Минхо успевает возразить, Чан кричит на все общежитие с вопросом, и в ответ ему прилетает согласный гул, заставляющий смущенного младшего пораженно застонать.        — Какие же они изверги.        — Они просто тебя любят, — без сомнения отвечает Чан и пожимает плечами.        — Они теперь никогда от меня не отстанут, — грустно говорит Минхо.        — Ты не хотел, чтобы я им отправлял?        — Нет, я не против. Но я типа их второй хён. Теперь они не будут меня уважать.        Чан хмыкает и притягивает чужое грязное тело к себе.        — Они теперь перед тобой хвостом вертеть будут, чтобы заслужить твое расположение и трахнуть тебя так, как ты того заслуживаешь.        Минхо лишь закатывает глаза, окончательно расслабляясь.        — Если ты меня не помоешь, тебе конец.        Чан удрученно выдыхает, но послушно встает, поднимает Минхо и несет его в ванную комнату. Посадив спокойного парня в ванну, он подходит к зеркалу, чтобы рассмотреть себя. В отражении на него взирает взлохмаченный мужчина, чья спина и грудь покрыты страшными царапинами и следами от ногтей. Кое-где на шее видны укусы зубов, а один, самый явный и яркий, отпечатан с левой стороны, прямо на бешено бьющемся сердце.        Минхо, откинувшись на бортик, наслаждаясь горячей водой, замечает действия Чана и то, на что именно направлен сейчас чужой интерес. И это заставляет его дико ухмыльнуться, словно в итоге победителем вышел именно он. Словно Чан проиграл, когда позволил воткнуть в себя клыки.        — Чтобы ты не забывал, чем чреваты игры с огнем, — кокетливо дразнит Минхо.        А Чану теперь хочется гореть еще сильнее и еще отчаяннее, чтобы растаять в чужом огне заживо.        Он садится на корточки перед ванной, чтобы помыть младшего и избавить его от грязи.        — Минхо-я, в следующий раз я тебя трахну так, что ты будешь рыдать и умолять меня о разрядке, потому что в этот раз ты отделался очень легко, — пророчествует Чан, намыливая его тело.        — Сначала тебе следует это заслужить.        И Чан обязательно заслужит, даже если ради этого ему придется добровольно упасть в пропасть. Он все равно будет там не один.