All I want is (you)

      — Закройте глаза, — отстраненно, но одновременно с этим ласково говорит их новый инструктор, словно ведет диалог с группой пугливых детишек. — Почувствуйте, как по вашему телу проходит энергию. Дайте ей пройти через вас.        Чан с сомнением прикрывает глаза, тревожно оставляя один открытым. Что-то ему здесь… неловко.        Среди девушек-женщин-старушек он, единственный мужчина, чувствует себя немного неправильно.        Чан пришел сюда по совету Чанбина, который натурально затолкал его сюда, в эту странную комнату. Стены волнообразно выкрашены в разные цвета — от светло-голубого до ядрено-насыщенного фиолетового. Ловцы снов, ласково сплетенные талантливыми пальчиками, замысловатые деревянные фигурки и узоры, украшающие не только полки, но и потолок. Панорамные окна пропускают океан солнечного света, что подсвечивает их молодого инструктора.        Атмосфера, конечно, бесконечно милая и уютная, но… просто непривычно. После его постоянно темной завешанной комнаты, обставленной в основном эстетично темной мебелью, на котороq раскиданы миллионы журналов, нахождение здесь удивляет. Настораживает. Пугает.        Чан вообще хотел сблизиться со своей беременной сестрой, поэтому пришел сюда с ней, смущенно пригласив и оглохнув из-за последующего визга. Только вместо того чтобы смотреть на нее и обмениваться легкими улыбками, он то и дело посматривает на продолжающего говорить и дышать парня. Единственного, кто поддерживает его в этом женском государстве, где правит-то как раз таки он сам.        Виват император?       — Позвольте своему телу расслабиться, — советует он, волнообразно двигая тазом и словно танцуя руками. — Пусть оно двигается прямо в такт вашему сознанию.        Чан искренне пытается, только вот гибкостью он не обладает, вести себя на глазах — третьем оке? — незнакомых людей глупо и так раскрепощенно не в состоянии, особенно, когда его собственный глаз все пытается запомнить побольше линий чужого лица. Выглядит знакомо, но он никак не может понять, где именно ему доводилось встречать этого молодого парня.        — Чан, — предупреждающе шепчет Ханна с закрытыми глазами, щипая чужой бок. Она физически чувствует, как брат постоянно отвлекается и не следует простым указаниям инструктора.         — Прости, — пристыжено и уныло.        На самом деле, Чан пытается прислушаться к словам симпатичного йога, пытается пропустить через себя всю свою энергию, но это трудно, когда в последние дни уровень его энергии находился столь близко к нуля. К счастью, не на нем самом, что позволяет продолжать работать без отдыха и выходных. Он двигается неловко и, задевая коленями чьи-то чужие, глупо, так по-детски часто извиняется.        — Прислушайтесь к себе, — продолжает говорить инструктор и бросает неожиданный взгляд на Чана. Цепкий взгляд, настойчивый. Словно возвращает обратно к земле, давит и побуждает быть потише. Чан лихорадочно кивает и кланяется, извиняясь. — Забудьте о людях, представьте, что вы совершенно одни в этом мире.        Чан не знает, как симпатичный парень-инструктор сдерживает смешки и говорит таким серьезным тоном, но послушно подчиняется и всеми силами пытается… представить, что он в этом мире совершенно один?       Возможно, это немного абсурдно.       В конце занятия все посетители рассаживаются в круг, держась за руки.        — Сейчас, чтобы подчеркнуть весь эффект освобождения и расслабления, давайте вместе покричим. Не думая, не боясь. Прокричите то, в чем нуждаетесь больше всего. Помолчим пару секунд, а потом громко-громко вскрикнем, — инструктор затихает, прикрыв глаза, и Чан все еще смотрит на него.        Он не совсем думают о мечтах и желаниях — Чан думает только об этом парне, молодом и наверняка учащимся в университете. Хотя что он делает здесь, на этом мероприятии взрослых и уставших от жизни людей, не совсем понятно.        Чан аккуратно скашивает глаза, чтобы рассмотреть своих соседей, которые увлеченно докапываются до самой своей сути и пытаются понять, в чем именно нуждаются больше всего. Ханна, сидящая справа, ласково улыбается, ладонями обнимая округлившийся животик, а женщина с левой стороны кусает нижнюю губу, приоткрывая рот, и громко-громко дышит, приподнимая брови. Ее глаза закрыты, и она полностью увязла в своих страстных и сладких грезах. Чан в ужасе медленно отворачивается, звучно сглатывая. О чем думает эта женщина, не трудно догадаться, но он хотя бы рад, что стоны не звучат и не долетают до него. Иначе это было бы жутко неловко.        — Да, господин, — всё-таки шепчет она, прикусывая уже язык, и Чан в шоке раскрывает рот. Он бросает беглый взгляд на инструктора, который в то же время насмешливо смотрит на него. Чан глазами просит помощи, потому что женщина мертвой хваткой вцепилась в его запястье и в ближайшее время отпускать точно не планирует.        Инструктор лишь качает головой, беззвучно хмыкая, и Чан обреченно откидывает голову назад. Куда он влип.        — Время прошло, поэтому через некоторое время готовьтесь во всю мощь глотки выкрикнуть свою самую главную мечту, — наверное, парень всё-таки решает сжалиться над ним, раз призывает к вниманию, и Чан облегченно выдыхает, когда женщина отпускает его руку. — Через три…        Проблема в том, что Чан так и не решил, чего хочет на самом деле. Он подсматривал за другими, но о себе так и не подумал, из-за чего сейчас вынужден быстро соображать.        — Две…       Господи. Господи. Господи.        Этот господин Хан заставляет его мозги работать с бешеной скоростью! Даже задачки по физике в школе не обладали таким свойством, хотя Чан жутко не любил их.       А господин Хан, такой простой и свойский, рушит его внутреннюю гармонию       — Один…       — Господин Хан, — вторя мыслям, выкрикивает он одновременно с этим господином Ханом. Только через пару секунд до него наконец доходит, что такое по-настоящему абсурдная ситуация.        Он внутренне орет, давая себе несколько отрезвляющих пощечин. Придурок.       На Чана смотрит пятнадцать пар глаз, выражающих самые разные эмоции: чьи-то горят, готовые к неловким сценам, чьи-то презрительно пылают, чьи-то просто слегка блестят, не особо заинтересованные в разворачивающейся драме, а чьи-то, перед которыми стыдно в первую очередь, теперь глядят не насмешливо и снисходительно, а смущенно и самую малость униженно. И убийственно. Господин Хан весь краснеет, и его лицо почти что сливается с красной футболкой, что мягко и невесомо обволакивает гибкую и миниатюрную фигурку.        Ханна смеется, так сильно, что у нее выступают капельки слез, которые она пока не спешит вытирать. Все так же хватается за живот, но уже чисто инерциально, и заваливается на Чана — он уверен, что она никогда не забудет об этом. Будет припоминать в каждую встречу, расскажет всем родственникам, и Чан прослывет среди них всех неловким и неуклюжим… медведем. На ближайшее десятилетие ему, наверное, стоит исчезнуть, спрятаться и не показываться никому на глаза, пока позор этого момента не рассосется.       Чану никогда в жизни не было настолько стыдно. Он сам краснеет, превращаясь то ли в спелый томат, то ли в редиску. Но точно во что-то полезное и то, что так презирается детьми. В общем в эту минуту Чан сам себя начинают беспрестанно презирать.        — Я… прост… изв… я немного, — заплетающимся языком лепечет Чан, стараясь хоть немного снизить градус напряженности.        — Пожалуйста, давайте… — пытается собраться с мыслями господин Хан, продолжая жутко краснеть, но все еще стараясь взять себя под контроль. — Давайте продолжим нашу практику. Это почти конец, поэтому предлагаю… еще раз подумать о том, чего вы хотите больше всего, и прошептать, чтобы услышать и быть услышанными вселенной.        Недолго думая, Чан шепчет себе под нос:       — Умереть.        Каким-то образом, это звучит слишком громко в образовавшейся тишине, и все позабавленно смотрят на него. Мда.       — Какой же это позор, — стонет и начинает рыдать, пряча лицо в ладонях.        Что теперь эти люди подумают о нем?       Ханна кладет ручку ему на плечу, успокаивая, но через пару мгновений убирает её. Вокруг все затихает.       — Вы можете перестать самоуничтожаться? Ну, или делать это хотя бы не здесь. Мне нужно уйти.        Резкий, немного ехидный голос заставляет вздрогнуть. Господи, Чану некуда бежать.        — Я… — он приоткрывает один глаз, смотря им на теряющего терпение господина Хана, и снова стонет. Господин Хан все еще выглядит красным и немного смущенным, но стоически прячет это от любопытного взгляда. — Извините еще раз, пожалуйста.        — Вы и в первый раз так и не извинились, — инструктор закатывает глаза, ходя по комнатке и выключая везде свет и задувая свечи — они, кстати, электрические. Накидывает на футболку черную кофту и прячется за капюшоном.        — Мне встать перед вами на колени, господин Хан?        — Упаси боже, — в шутку пугается и дергается в сторону, вставая в защитную позу. — И перестаньте называть меня господином Ханом. Наше занятие уже закончилось, а я все еще жду, когда вы наконец уйдете.        — Тогда как мне вас называть?       — Никак. Уходите, — довольно грубо обрывает любые попытки поддержать разговор, рукой махая в сторону двери.        — Заслуженно, — принимает Чан и встает.       Ищет телефон, который почему-то оказался спрятан под горой маленьких декоративных подушек, ищет ключи от машины — что уже странно, — которые скрылись за деревянным шкафом, и начинает сильнее нервничать. Господин Хан посматривает на него и, раздраженно постукивая ногой, опирается на косяк.        — Бан Чан-щи, если вы не планируете покидать эту комнату, то скажите сразу. Я просто запру вас здесь.        — Сейчас-сейчас, господин Хан, — бормочет Чан, ползая по полу. Куда-то запропастилась его обувь, что терпеливо должна была ожидать его на входе, но теперь её нет. Коленки, несмотря на постеленный ковер, покрываются тонким слоем пыли и одинокими волосками, а голые локти, которые спасают его нос от болезненной встречи с полом, натираются о мягкий ворс. И это все еще достаточно твердо.        Чан удрученно вздыхает и садится. Наверное, сегодняшний день официально можно считать самым отвратительным днем в его жизни. А его самого, наверное, самым большим неудачником.        — Ладно, господин Хан, вы можете закрывать меня здесь. Уйти у меня не получится, — драматично вздыхает и падает на спину.        Инструктор цокает, подходит ближе и теперь нависает над ним — благо, не пытается отпинать этими своими белоснежными кроссовками. Из Чана вырывается дрожащий и болезненный вздох. Нет, что-то он поспешил с выводами.        Вселенная не терпит таких ошибок.       — Вы мне тут не нужны, — для подтверждения своих слов снова тычет носком прямо под ребра, заставляя Чана ерзать и извиваться. — Вставайте и уходите.        — Я не могу уйти, — жалобно тянет Чан, смотря в чужие глаза.         — Если вы хотите начать оправдываться тем, что занятие выжало из вас все силы, то не получится. Я видел, как вы бездельничали и смотрели по сторонам.        Чан лишь недовольно и жалобно стонет. Он не привык к тому, что его так жестко и недружелюбно отчитывают, но он не имеет права голоса.        — Если быть честным, то оно вряд ли смогло выжать все силы хоть из кого-то, — резонно замечает Чан, бросая взгляд на парня.        — Если быть честным, я серьезно. Мне нужно закрыть помещение, потому что я не приду сюда еще неделю. Вы точно уверены, что хотите прожить это время здесь?       — Я не могу найти кроссовки, — признается Чан, ища помощи и поддержки. Может, его хоть немного успокоят. Если сильно повезет, то погладят по головке и назовут хорошим мальчиком и умницей.        — Вы… издеваетесь надо мной?        — Нет, я просто очень вас люблю, — бормочет бездумно заученную когда-то давно фразу, но тут же осекается. Господин Хан выглядит так, словно собирается задушить его, наступив на беззащитно открытую шею. — Простите, пожалуйста. Я не знаю, что происходит в моей голове.        — Ваши кроссовки лежат там, где вы их оставили — под грудой мячиков в том левом углу, — парень кивает в сторону того самого углу, самого дальнего от двери, и Чан снова презирает самого себя. Как можно было заходить так, чтобы растерять по пути все вещи, чтобы потом долгое время их искать.        — Спасибо большое. Это… все глупая голова.        — Чан-щи, я понимаю. Но поймите и вы меня. Мне нужно поехать домой, чтобы успеть по оставшимся делам.        — Да-да, извините еще раз.         Чан в рекордно короткие сроки надевает обувь, распихивает по карманам все свои вещи, и они вместе с инструктором выходят на улицу.        — Спасибо большое за занятие, господин Хан, — низко кланяется Чан по самый пояс. — Вы все понятно объяснили, и я прям почувствовал себя… эм, свободно?       — Оставьте, Чан-щи. Я знаю, что вы были заинтересованы милой госпожой Чхве, что сидела прямо рядом с вами. Это же к вам она обращалась как к господину? — ехидно спрашивает парень, с удовольствием наблюдая, как по чужому лицу разносится симпатичный румянец. — Перед тем как прийти ко мне в следующий раз, не забудьте немного потренироваться, хорошо? За вами забавно наблюдать, но это не то. До свидания, Чан-щи.        Парень коротко кланяется и стремительно исчезает, заставляя Чана в недоумении оглядываться по сторонам. Что это было?       И как ему тренироваться, если он ни черта не запомнил?       Если… струны души? оказались незатронутыми? Так ведь говорят? 

***

      — Нет, извините, я не заинтересован в знакомствах, — отнекивается Чан, пока его прилюдно прижимают к стене около кассы.        Настойчивая женщина, безусловно симпатичная и привлекательная, подошла к нему и теперь пытается вынудить бедного мужчину разделить с ней постель.        — Какие знакомства, красавчик? — водит она пальчиком по чужой груди и, соблазняя, смотрит исподлобья. Чану лишь кажется, что он на прицеле у опасной акулы. — Я просто хочу подарить тебе незабываемую ночь.        — В таком я тоже не заинтересован, извините.       — Красавчик, если ты хочешь, чтобы я прямо здесь доказала серьезность своих намерений, то я готова, — женщина начинает расстегивать ажурную блузку, оголяя нижнее белье и слишком много лишней кожи.        Чан хочет сгореть от неловкости, потому что все чертово кафе смотрит на него с весельем в глазах и любопытством. Какой же позор. Позор-позор-позор. На него все смотрят, чтобы потом обязательно промыть ему косточки и поиздеваться.       — Извините, я не заинтересован в таких встречах.        — Какие же правильные сейчас пошли молодые люди, — ворчит себе под нос женщина. — Раздражаете даже. Хорошо, ты не хочешь спать со мной, потому что хочешь серьезных отношений?       — Да?       — Тогда заделай мне ребенка. Мне нужен ребенок, тебе — серьезные отношения, ведь так? — Чан по инерции сначала хочет кивнуть, не особо вслушиваясь в чужие слова и осознавая их смысл, но, когда он наконец доходит, хочет лишь исчезнуть с этой планеты.        — Что вы такое говорите? — удивленно шепчет Чан, глазами выискивая хоть кого-нибудь, кто может ему помочь.        Чанбин опасно сильно опаздывает, подвергая опасности уже Чана. Он тут совершенно один против этой самки богомола и гиены в одном лице, которая прижимается к нему всем телом.        — Мальчик, мне нужен ребенок, а ты отлично подходишь на эту роль, — шепчет в самое ухо, опаляя дыханием ушную раковину.        — Нет-нет, отойдите, — пищит Чан, краснея и обреченно оглядываясь по сторонам.       В этот момент из глубины кофейни раздается громкий мужской голос, незнакомый и чуть режущий слух.        — Да че ты ломаешься, как девка. Кончи в эту шлюху и живи спокойно.        Женщина перед Чаном даже не смущается, продолжая настойчиво потираться о чужое тело.        — Тогда, может, вы её себе и заберете? — предлагает Чан, стараясь сохранить между ними хотя бы небольшую дистанцию.        — Нужен мне этот уродец. Его генофонд точно отравлен.        — Эту уродку даже трогать не хочется.        Кричат они одновременно, не смотря друг на друга, и Чан сглатывает, когда видит, как чужое лицо темнеет.        — Че ты вякнула, собака? — спрашивает мужчина, поднимаясь из-за стола и грозным взглядом пригвождая женщину к месту.        — А ты че там кудахчешь, петушок? Думаешь, такого уродца, как ты, кто-то хочет трогать? Уверена, что ты до истерики доведешь, если увидеть тебя голым.        Они идут друг другу навстречу, нахмурив брови и кидаясь оскорблениями.        — Да это у тебя там не вагина, наверное, а мусорное ведро.        — А у тебя маленький тонюсенький шланг, — показывает большим и указательным пальцем предположительный размер чужих половых органов, подойдя вплотную к мужчине.        Чан в это время спешит убежать стратегически отступить, чтобы не попасть под раздачу. Всё-таки раздавать свой драгоценный биоматериал он не хочет.        Хотя матушка наверняка захотела бы, чтобы он согласился на предложение этой чокнутой. Внуки ждать не будут.        — Красавчик, поделись со мной своей спермой, — внезапный томный шепот заставляет испуганно ойкнуть. Чан разворачивается и хватается за сердце, часто и громко дыша, и возмущенно смотрит на заливающегося смехом господина Хана.        — Господин Хан, — Чан смотрит на парня как на величайшего предателя, продавшего не только родную мать, но и всю планету, — как вы можете так издеваться надо мной? Это было так стремно.        — Чан-щи, я же сказал, чтобы вы перестали меня так называть. Меня зовут Хан Джисон, — говорит парень свое имя и кланяется.        — Бан Чан, — по привычке Чан кланяется в ответ, снова с негодованием замечая чужие насмешливые глаза. — Ой, да ладно вам. Хватит издеваться надо мной.               — Вы тут один?        — Пока что да. Чанбин все еще опаздывает, хотя это, впрочем, и неудивительно, — ворчит Чан и неловко чешет голову, отводя взгляд.        — Чанбин? У вас тут свидание?        — Э? — Чан в непонимании раскрывает глаза и рот, делаясь похожим на забавную рыбку, и Хан, довольный своей выходкой, мило хихикает себе под нос.       — Джисони, хватит издеваться над Чани, — грозный бас раздается за его спиной, и Чан резко разворачивается, тыча в чужую грудь пальцем.        — Ты! Почему пришел только сейчас?        — С машиной проблемы возникли. Да и вы, — он кивает головой в сторону Джисона, подошедшего ближе, — как я посмотрю, хорошо ладите.        — Он просто издевается надо мной и считает это крутым, — Чан закатывает глаза и складывает руки на груди.        — Никогда бы не подумал, что такой взрослый мужчина будет жаловаться на меня хёну.        — Я тоже, Джисони, —поддакивает Чанбин, своими острыми словами раня Чана в самое сердце. — Вроде такой большой мальчик, а все равно сопли о мою юбку вытираешь.        — Какие же вы отвратительные.        Чан направляется к кассе, чтобы сделать заказ и наконец выпить свой долгожданный литр кофе. Всю ночь он просидел за бумажками, стараясь подготовиться к скорой конференции, а утро провел, маскируясь и пряча следы усталости от внимательных и слишком опекающих его глаз.        — Ему литр эспрессо, — кричит Чанбин, и Чан понимает, что его такой надежный и, главное, эффективный план провалился.        Чан извиняется перед девушкой, но ей, видимо, сейчас плевать на все. Она настойчиво смотрит на него, ожидая заказ, но не торопит. Словно ей самой нужна эта минутка тишины. Сделав наконец заказ, предварительно узнав у своей полунеожиданно-полуожиданной компании, что им нужно, Чан садится за столик и расслабляется. Вытягивает перед собой ноги и закрывает глаза. Готовится уснуть прямо тут.        — Чани, спать, когда я хочу познакомить тебя со своим другом, некрасиво.        Чан не отвечает, и парни уже могут слышать, как он начинает тихонько сопеть.        — Что это с ним? — спрашивает Джисон, откидываясь на спинку дивана.        — Он просто идиот, который любит свою дебильную работу.        — А ты его работу особо не любишь, да?       — Хани, — Чанбин мягко кладет ладонь на плечо друга, поглаживая, — мы с ним вместе работаем. Он мой коллега.        — А. Тогда дебильная работа твоего друга тебе очень нравится?       — Ага, без ума от нее, — Чанбин закатывает глаза, приступая к напитку, который официант поставил перед ним, и вкусному десерту из клубники. — Как же я люблю, когда Чани превращается в хорошего хёна.        — Я всегда хороший хён, — ворчит Чан, открывая глаза, словно ничего не произошло, и натурально присасывается к своему стакану.        — Когда не похож на труп, — заговорщически шепчет Чанбин Джисону, но Чан лишь отмахивается от этого.        Они за пару секунд уничтожают все, что ждали долгие минуты.        — Кстати, Джисон, — Чанбин, внезапно получивший заряд энергии, подскакивает. — Расскажи мне, как хён вел себя на твоем занятии. Надеюсь, он не заснул?       Чан стонет и, замечая сверкающие глаза самого младшего, падает лицом в стол.        — Ооо, это было незабываемо. Он себе даже подружку нашел.        — Подружку? Чани? — Чанбин приподнимает бровь, не веря этому.        — Ага. Она называла его господином, и они даже успели переспать. Потом Чани признался, что все это время хотел меня, и разбил этим сердце своей возлюбленной, а в конце, чтобы добить меня или завоевать — если это его изощренный метод флирта, ползал по моему полу и не мог найти кроссовки. И все это в течение одного занятия. В течение одного часа.        — Чан, — восхищенно свистит Чанбин, удивленно смотря на старшего.        — Заткнись, просто заткнись.        — А хочешь еще кое-что забавное? — Джисон явно перевозбуждается и теперь готов натурально сплетничать о Чане, когда он сидит прямо рядом с ними.        — Его подружка подошла сейчас к нему, прижала к стенке и стала настойчиво требовать его сперму.       — Это не она была, — пытается возразить Чан, чувствуя, как краснеют щеки.        В ответ ему прилетает по голени.        — Тихо, — шикает Джисон, но в качестве извинения той же ногой, которой он пнул, начинает гладить чужую ногу. Чан в непонимании смотрит на него, открывая рот.       — Видишь, Чани, а ты думал, что девственником умрешь, — подбадривает его Чанбин и, присоединяясь к Джисону, любовно гладит макушку.        — Я так сильно вас ненавижу, — откровенно шепчет Чан, начиная рыдать.        Впрочем, он сам виноват.        Пригрел на груди двух ядовитых змей. 

***

      — Давайте, милые люди, сильнее выгибаем спинку и глубже дышим, — Джисон говорит размеренно, немного равнодушно, но стремится спрятать эту ужасающую — для посетителей — интонацию. Он мягко парит между телами, каждого хваля и давая небольшие советы. — Госпожа Чхве, перестаньте ерзать!        В этот момент Чан, до этого пытающийся посильнее расслабиться и уйти в дзен, в ужасе открывает глаза. Голос раздается совсем рядом — значит, госпожа Чхве, которую видеть сейчас не особо хочется, совсем рядом. Чан хочет как можно незаметнее покрутить головой, но моментально же натыкается на игривые глаза. Которые находятся прямо около его собственных.        — Чани, чего же ты так испугался? — шепчет прямо в лицо Джисон, стоя на коленях. — Это всего лишь я.         — Джисон, ты что творишь? — шипит Чан и смотрит по сторонам. Вроде как все полностью погружены в поиск дзена? вибраций? состояния сансары?        — Чан-щи, я пришел к вам, чтобы помочь отыскать вибрации, раз уж вы оказались таким плохим учеником, — Джисон, все еще играя, недовольно ворчит и качает головой.        — Джисон, — чересчур громко шипит на этот раз Чан, чувствуя на своем теле небольшие ладошки.        — Вы слишком напряжены, — Джисон заслоняет собой всю комнату. Теперь Чан может видеть только его сильную и накаченную грудь и слегка темный взгляд, что внимательно проходится по всему его телу. Он начинает водить руками, сжимая бедра, торс, руки, плечи и невесомо переходя на шею. — Давайте же, отпустите все это. Выпустите напряжение и расслабьтесь. Это самый сложный шаг.        Джисон продолжает лапать чужое тело, все еще требуя расслабления, и несильно шлепает за непослушание.        — Джисон, я не могу расслабиться, если ты… прикасаешься ко мне так.        — Так — это как? — мурлычет Джисон, наслаждаясь упругостью и мягкостью большой груди.        — Так… откровенно!       Джисон внимательно смотрит на него, о чем-то сосредоточенно и усиленно думая, пока его лицо не озаряется наверняка ужасной идеей. Он тут же садится на скрещенные бедра, лишая Чана возможности сбежать.        — Давай же, Чани, будь хорошим мальчиком и расслабься, — его руки вмиг становятся мягче и легче и теперь не с нажимом исследуют сильное тело, а любовно и мягко ласкают. Хотя Чан не знает, что для него все-таки лучше.        Но он пытается расслабиться. Закрывает глаза, понемного выпуская напряжение из каждой части и размеренно дышит. Джисон в качестве поощрения снижает градус нажима еще сильнее.        — Вот так вот. Какой большой молодец. Теперь загляни прямо в свое сознание, посмотри на него и подружись с ним. Теперь загляни чуть ниже — в свое сердце, и подружись с ним.        Чан дрейфует где-то в полудреме, почти что не вслушиваясь в слова Джисона. Тот все продолжает его трогать и сжимать, как большую мягкую игрушку, но Чан уже не обращает на это внимание. Он почти что уснул, убаюканный мирным голосом и сладкими наставлениями.        — Чани, у тебя все отлично получается, — Джисон поощрительно кивает.        А Чан уже заснул, и лишь теплое тело сверху удерживает его в сидячем положении. Когда же Хан планирует вставать, потому что он, по его мнению, великолепно сделал свою работу, старший, чуть придерживая себя, валится набок, тут же засыпая вновь.        У Джисона дергается глаз.        — Ты — маленький говнюк, — он мстительно, но все равно не слишком сильно пинает в чужие ребра, уходя к своему месту.        Чан подскакивает, разбуженный всего на мгновение, но тут же отключается.        — Идиот, — ворчит Джисон, но все равно не сдерживает слабую улыбку.        Чанбин проел ему все уши, что их общий знакомый старший снова всего себя отдает служению руководителю и совсем не заботится о себе. Вот и пришлось пригласить этого глупого Чана на очередное свое занятие. Хотя Чан верно и добросовестно приходил на каждое еженедельное занятие, лишь чудом не засыпая и не зевая на все помещение.       — Давайте сделаем глубокий вдох, — сам следует своим словам, проходясь взглядом по своим постояльцам. Это в основном пожилые дамы, которым несем заняться на старости лет, но есть парочка совсем молоденьких девушек, что исправно ходят сюда каждую неделю. Джисон знает их только по именам и только то, что они дочки подруг его матери. Поэтому он намеренно не обращает на них внимания. Его матушка может и отстать от его жизни. — Медленно, словно с этим из вас выходит весь негатив, выдыхаем. Отлично. Сейчас повторяем еще пару раз, расслабляя каждую мышцу, и в конце обязательно улыбаемся. Потому что?       — Наша улыбка может озарить весь свет красотой, — нестройный хор женских голосов, изредка прерывающийся парой мужских заставляет гордиться собой.       Еще год назад об этом месте никто не знал, а теперь у него есть ряд милых старушек поклонниц и их недовольных мужей, которые, впрочем, все равно относятся к нему как к родному внуку. Хвалят, приносят гостинцы и мягко бранят, если он выглядит нездоровым и чересчур бледным.         Это… приятно.        Только вот то, что Чан продолжает лежать в том углу, привлекая чужое внимание, не совсем приятно.        — Хён, — Джисон мягко тормошит его, присаживаясь на корточки. — Хён, вставай.        Чан мычит в ответ что-то низкое и хочет уже перевернуться на другой бок, но тут же резко подскакивает.        — Привет, Джисон-а. Можешь сказать, который час?       — Час провести время рядом со своим очаровательным другом, под которым ты просто заснул, — Джисон болезненно щипает за бок, сжимая губы.        — Джисон-а, — жалобно тянет Чан, надеясь на внезапную благосклонность друга. — Мне нужно завершить отчет, пока день не закончился.        — Зачем?       — Что зачем?        — Зачем завершать его сегодня.        — Чтобы… не думать об этом завтра?        Вместо ответа Джисон в очередной раз щипает чужой бок, надеясь вызвать хоть какую-нибудь реакцию.        — Ауч, да что с тобой.        — Ты обещал накормить меня мясом.        — Я не обещал! — восклицает Чан, насупившись, как маленький хохлатый воробушек.        — Ты не обещал? — опечаленно переспрашивает Джисон, подползая чуть ближе и приближая свое лицо прямо к чужому удивленному.        — …Я обещал.        Слабак.        Джисон радуется про себя, что удалось одурачить этого милого и покорного добряка, и уже представляет, как с наслаждением будет таять во рту нежное и сочное мясо, как ароматы изысканности и богатства заполнят собой все пространство, как золотые тарелки и столовые приборы будут блестеть, как в королевской столовой… Счастье так близко. Джисон закрывает глаза, уже представляя всю эту красоту, и потирает живот, требовательно заурчавший от таких сладостно мучительных картинок.        — Только не сегодня.        Все рушится в один миг.        — Знаешь, как говорил мой учитель, когда класс жестко тупил? — недовольно сопит Джисон, складывая руки на груди.        — И как же?       — Строили-строили весь урок и рухнули. И начинал заново объяснять старую тему, чтобы вдолбить нам хоть что-то в мозги.        — И… жалко вас, конечно, но что ты этим хочешь сказать?       Джисон бьет себя по лицу.        — Хорошо, Чани-хён. Раз мы тоже строили-строили и рухнули, то буду говорить с тобой по-другому, — Джисон внезапно хватает опешившего Чана за плечи, притягивая к себе и болезненно растягивая мышцы на бедрах. Старший хмурится, пристально разглядывая Хана, но пока терпеливо ожидает чужого приговора. — Ты сейчас пойдешь со мной и накормишь меня мясом.       Он кричит это в чужое ухо, заставляя хотеть отшатнуться и избежать такой безжалостной атаки.        — Нет-нет, отойди от меня, — Чан начинает кричать в ответ, отталкивая смеющегося во все горло Джисона и отползая подальше.        — Ты идиот, — заявляет Джисон и валится на спину, надуваясь и всем своим видом показывая недовольство.        — Извини, Хани, начальник убьет меня, если я не доделаю отчет.        — Пускай Чанбин сделает.        — У него давно закончился рабочий день, а в последнее время он выглядит не очень здоровым, — отмахивается Чан, аккуратно ложась рядом с младшим.        — Ты такой скучный, — расстроенно тянет Джисон, но через мгновение его лицо немного озаряется. — Хён, если ты не накормишь меня мясом, я донесу на тебя в правительство.        — Джисон, но у нас не тоталитаризм… У нас не принято доносить на своих соседей и друзей.        — Почему это не принято. Ты не слышал, что ли, что наш президент был на встрече всех президентов развитых держав, и там они договорились о введении единого для всех политического режима.        — Что?..       — Ага, об этой еще в новостях рассказывали, ты телевизор вообще не смотришь, что ли.        — Но там не было такого.        — Докажи.        — Доказать, что у нас не тоталитаризм?        — Докажи, что встреча была не об этом.        — …И как мне это сделать?       — А я откуда знаю?        Чан смотрит на Джисона. Джисон смотрит на него в ответ.        — Про чайник Рассела слышал? — осторожно спрашивает Чан.        — Мне не нужны твои физические штучки. Ты либо доказываешь, что этого не было, либо признаешь, что оказался не прав.        Чан хмыкает.       — Если ты донесешь на меня, то кто будет ходить на твои сеансы?        — Эм, мои преданные фанатки?       — Кто будет радовать тебя на сеансах?       — Все еще мои преданные фанатки?        — Ты отвратительный.        — Выпьешь со мной соджу сегодня?       — За отказ донесешь на меня?       — Донесу.        Чан молчит.        — Тогда выпью.        — Но потом. Сейчас я хочу, чтобы мы продолжили наше занятие.        Джисон в одно мгновение становится серьезным и показывает, что сейчас они будут обходиться без шуток.        — Ты очень зажатый. Я не знаю, с чем это связано, но все твои мышцы это просто… какой-то камень. Словно ты не человек, а маленький железный гоблин.        — Гоблин?       — Не суть, — Джисон пренебрежительно отмахивается, вставая с пола. — Поэтому давай вместе поработаем. Я знаю, что тебя смущает большое количество людей, так что будем только вдвоем, хорошо?       — Дополнительное занятие не входило в список моих расходов…       — Говоришь так, будто платишь за мои занятия, — Хан надувается и закатывает глаза.        — Но я переводил Чанбину за каждое занятие. Он сказал, что отдаст тебе, — недовольно говорит Чан, уже готовясь строчить разгневанные сообщения. — Он что, забирал все деньги себе?       — Получается, да, — равнодушно пожимает плечами, но глазки подозрительно блестят.         — Джисон? — настойчиво и серьезно.        — Ну ладно, ладно. Бинни переводил мне деньги, но я думал, что это мои еженедельные подарочки. Он даже не говорил, для чего делает это. Просто переводил.        — И ты ни разу не спросил? За этот месяц?       — А зачем? — панибратски смеется, как неугомонный мальчишка, и широко улыбается. — Если на карту капают денюжки, надо принять и молчать.        — Паршивец мелкий, — бормочет Чан себе под нос, но уже громче наконец отвечает: — Да, давай попробуем?       — Только не забудь мне потом перевести.        — А я уже подумал, что ты стал благороднее.        — Так, хён, давай уже. Время не резиновое. Время деньги.        — Время лечит, — поддакивает Чан.        — Да-да, время лечит.        Джисон замечает, что Чан, хоть и сохраняет внешнее спокойствие, иногда отвлекается, его взгляд мечется по комнате. Это было не так заметно, но Джисон понимает, что внутри у Чана происходит что-то большее.       — Ладно, — говорит он, вставая. — Давай перейдём к делу.       Чан встает следом, его движения более уверенны, но в них чувствуется лёгкая спешка. Они направляются в более уединённое место, где царит тишина.       — Сядь здесь, — предлагает Джисон.        Чан садится, и, хотя он старается выглядеть расслабленным, его руки слегка скрещиваются на коленях.       — Просто сосредоточься на своём дыхании, — произносит Джисон, садясь рядом.       Чан кивает, его взгляд сосредоточен, но в нём всё ещё читается лёгкая неуверенность. Неуверенность в себе. Джисон замечает это, но ничего не говорит.       — Всё нормально, — говорит он мягко. — Просто будь здесь и сейчас. Старайся не улетать далеко.        Чан снова кивает.        В тихом зале, наполненном мягким светом, Чан, скрестив ноги, сидит на розовом коврике, который Джисон вытащил из каких-то темных уголков. Вокруг царит атмосфера спокойствия, но внутри него бушуют волны напряжения. У него нет ни малейшего понятия о том, что его ждет. Сможет ли тело расслабиться, убегут ли навязчивые мысли и наполнится ли голова блаженной тишиной. Пальцы мелко подрагивают, но Чан старается скрыть это — Джисон и так потратил долгие минуты, чтобы хоть немного успокоить его и заземлить. Он смотрит на Хана, который, словно воплощение гармонии, сидит прямо перед ним, готовый провести его через мир умиротворения и сосредоточенности, и неосознанно, рефлекторно вдыхает воздух во все легкие.        — Закрой глаза, — аккуратно произносит Джисон, вливаясь в амплуа понимающего и доброго друга. Его голос звучит как нежный шёпот ветра, натренированный долгими сессиями перед зеркалом и унижением на глазах друзей. — Позволь себе отпустить все мысли. Просто будь здесь и сейчас.        Повторяет снова, показывая всю важность этого, на самом деле, непростого действия.        Чан послушно закрывает глаза, но его ум продолжает метаться, как птица в клетке. Мысли о работе, о нерешённых задачах, о том, что он не должен здесь быть, потому что дома ждет незаконченный отчет. Мысли о беспорядке, что он оставил сегодняшним утром, о горе немытой посуды, о любимом кофе. Мысли обо всем в одно мгновение. Мысли ни о чем одновременно. Мысли. Они накатываются на него, как волны на берег. Чан чувствует, как напряжение сжимает его грудь, а мышцы, словно забитые мелкой голькой, не желают расслабляться.       И это странно. Потому что чересчур много и неоправданно. Это странно, потому что в его голове не должно быть такого переполоха.        Джисон подползает ближе. Его присутствие немного успокаивает, но Чан не может избавиться от внутреннего хаоса. В груди словно звучат поломанные механические игрушки, забытые, но в один момент наваливающиеся грудой воспоминаний, мусора и запахов. Ненужных сейчас. Внутри него как будто пошла вразнобой его душевная нить — тоненькая ниточка, похожая на поломанные нотные записи, испорченные и звучащие негармонично.         — Теперь сделай глубокий вдох, — говорит Джисон, поднимая руки вверх, как будто собирая энергию из воздуха. — Вдохни через нос, наполняя легкие свежестью. Почувствуй, как воздух проходит сквозь тебя, как волны, омывающие берег.       Чан пытается следовать указаниям, но его дыхание остается поверхностным и излишне скорым, как будто он боится погрузиться в эту тишину. Он чувствует, как его грудная клетка сжимается, а мысли о том, что он не справляется, только усиливают напряжение.       Джисон замечает это и, наклонившись чуть ближе, произносит:       — Представь, что с каждым вдохом ты собираешь весь негатив, что наполняет тебя. Это энергия, которая течет через все живое. Вдохни её, почувствуй, как она проникает в каждую клеточку твоего тела.       Чан снова вдыхает, на этот раз глубже, но его тело сопротивляется. Он чувствует, как напряжение в плечах и шее не отпускает, как будто его сжимают каменные блоки. Чан закусывает губу, пытаясь сосредоточиться, но мысли о том, что он не может расслабиться, только усиливают его внутреннюю борьбу.       В этот момент он чувствует лёгкое прикосновение. Это касание руки Джисона, который, заметив чужую борьбу, мягко кладет ладонь на его плечо.       — Ты не один, — уверяет он тихо, словно стараясь передать свою уверенность и всю поддержку через это простое прикосновение.       Чан замирает на мгновение, ощущая тепло, исходящее от руки. Это невесомое, чистое прикосновение, и оно словно пробуждает в нём что-то забытое.       — Позволь себе быть здесь, — продолжает Джисон, не убирая руки. — Просто почувствуй, как это прикосновение заземляет тебя.       Чан закрывает глаза и сосредотачивается на этом ощущении. Он ощущает, как его плечи постепенно расслабляются, а дыхание становится глубже. Лёгкое прикосновение, словно невидимая нить, связывает его с настоящим моментом, помогая ему отпустить ненужные мысли.       Хан аккуратно проводил пальцами по его руке, словно рисуя невидимые узоры. Это движение нежное и успокаивающее, и Чан чувствует, как его тело начинает реагировать на этот контакт. Он ощущает, как напряжение уходит, а в груди появляется лёгкость.       — Ты можешь довериться этому моменту, — говорит Джисон, его голос полон тепла. — Позволь себе быть уязвимым.       Чан открывает глаза и встречается с его взглядом. В нём нет осуждения, презрения, только понимание и поддержка. Это дает ему сил. Он снова вдыхает, и на этот раз его дыхание более свободное, как будто он наконец-то смог выдохнуть всё, что его сжимало.       Лёгкие прикосновения продолжают действовать на него, как нежный дождь, смывающий пыль с дороги. Он чувствует, как его сердце начинает биться в унисон с окружающим миром, а напряжение, которое так долго держало его в плену, постепенно рассеивается.       — Теперь выдохни, — продолжает Джисон, его голос полон терпения. — Позволь всем заботам и напряжению уйти. Представь, что с выдохом ты освобождаешься от всего лишнего, что мешает тебе быть.       Чан выдыхает, и с ним, кажется, исчезает не только воздух, но и тяжесть, которая сжимает его сердце.       — Да, именно так, — одобрительно произносит Джисон, заметив изменения в выражении лица Чана. — Позволь этому заполнять тебя. Просто позволь этому течь.       Чан снова вдыхает, и на этот раз чувствует, как его тело начинает двигаться в такт внутренним вибрациям. Но это движение неуверенное, как будто он пытается пробиться сквозь густую пелену. Он не может сдержать улыбку, когда его руки сами собой поднимаются.       — Ты на правильном пути, — говорит Хан, его голос полон поддержки. — Продолжай дышать, продолжай чувствовать.       Чан открывает глаза, стараясь сосредоточиться на дыхании. Время идет, и постепенно он начинает ощущать, как все тревоги медленно рассеиваются. Он глубоко вдыхает, а затем медленно выдыхает, позволяя мыслям утихнуть.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Джисон, его голос мягкий и ободряющий.       Чан открывает глаза и смотрит на него. Взгляд более ясный, а на лице лёгкая улыбка.       — Лучше, — отвечает он, хотя в его голосе всё ещё слышится лёгкая неуверенность. — Я не знаю, как это объяснить, но стало легче.       — Это нормально, — кивает Джисон. — Главное — продолжать. Ты на правильном пути.       Чан соглашается, чувствуя, как внутри него что-то меняется.       — Спасибо, Хани, — говорит он,искренне. — Я не знал, что это может помочь.       — Если бы ты действительно занимался на моих сеансах, а не спал, все было бы еще лучше, — Джисон не сдерживается и всё-таки закатывает глаза, но широкая улыбка цветет на его лице. — Я всегда рад помочь.        Чан чувствует, как его сердце наполняется теплом.        — Давай сделаем это снова, — предлагает он неожиданно, и в его голосе звучит уверенность.       — Обязательно, — соглашается Джисон. — Мы будем работать над этим вместе. Только не забудь, что индивидуальные занятия стоят дороже. Жду перевод. А теперь пошли в бар. Я хочу выпить. Идем-идем, вставай.        Момент уходит.        Чан удрученно вздыхает, но подчиняется настойчивым рукам. Расслабиться бы не помешало. 

***

      Джисон уже полностью пьяный, когда всеми силами старается убежать на танцпол и хорошо повеселиться. Отчего-то он не боится той толпы, что там собралась, а наоборот, спешит поскорее влиться в нее.        — Тебе не стоит больше пить, — замечает Чан и отбирает чужой полный стакан, пока его не успели осушить. Джисон, видимо, очень воодушевленный их сегодняшним успехом, решил, что напиться в каком-то дешевом баре — хорошая идея.        — А тебе не стоит быть таким скучным, но я же не говорю тебе об этом.        — Говоришь.        — Ты еще и нудный.        Хан моментально отвлекается от их разговора, бросая взгляд на соседний столик и нацеливаясь на свою сегодняшнюю жертву.        Но он снова теряет интерес, обращая внимание на Чана, медленно  попивающего свой слабоалкогольный напиток.        — Хён, ты в браке? В отношениях? У тебя есть дети? Внуки? Влюбленность? Любовь? — получив на все свои ответы отрицательный ответ, Джисон хмурится в подозрении. Не самый хороший знак. — Ты транс?        — Ты как вообще до этого дошел?! — смущенно восклицает Чан и тянется прикрыть чужой смеющийся рот.        — Это магия мысли, детка. Ну а если серьезно, нам надо найти тебе подружку. Ты слишком зажатый и чопорный. Кто-то должен держать тебя в узде.        — Может, не надо?       — Надо. Сегодня мы ступили на первый этап восстановления и освобождения тебя от противных зажимов. Лучший способ проверить это — подойти и познакомиться с какой-нибудь девчушкой.        Чан явно сомневается, покусывая губу, и взглядом окидывает всю небольшую комнатку.        — Ладно, — говорит он наконец. — Давай попробуем.        Он поднимается и идет в заинтересовавший его угол. По пути, к несчастью для него, спотыкается, чуть не падая, и уже раздумывает о том, чтобы развернуться и пойти обратно, но в последний момент останавливается. Смеется над собственной небольшой ошибкой, зачесывая волосы, и лишь один аккорд где-то внутри звучит неправильно. Недовольно. Другие молчат.        Что ж. Если дыхательная йога — каким бы сумасшедшим она ни была придумана — на самом деле помогает, то он может помочь ей в ответ. Помочь себе.       Чан идет дальше, слыша удивленный вскрик за спиной.        Чан пока не боится показаться глупым.