I Love You Alive

Гоуст открыл глаза, мутно осознавая себя в реальности. За окном голубело небо, такое же блеклое и пустое, как и все вокруг. Еще один бессмысленный день. Гоуст закрыл глаза. Без Джонни в этом мире было не на что смотреть. Пискнули часы − отправная точка ежедневной рутины. Гоуст встал с койки, прошел в санузел, отлил, умылся и стал бриться. Не было нужды включать свет: вещи всегда были на одних и тех же местах, как и шрамы на его теле. Он вспомнил, что даже думал повесить здесь зеркало, но это было до. Теперь видеть свое лицо было невыносимо. Он закончил бритье, нанес и стер остатки лосьона в одно движение ладони, которым Джонни как-то восхитился и потом не раз пытался повторить, после каждой неудачной попытки требуя научить этой “круговой лопате”. По крайней мере, на слух было как “круговая лопата”, за подначками Саймон не удосужился спросить, действительно Джонни так называет этот жест или у них снова проблема с шотландским выговором. Иногда акцент был настолько густым, что Саймон едва мог разобрать его речь, но чаще просто дразнил, получая в ответ ворчание о “ебучих бриташках”. Джонни никогда на него по-настоящему не злился. Это было лишь еще одной гранью их взаимодействия, внутренней шуткой о стереотипах. Джонни улыбнулся ему с внутренней стороны век. Гоуст опустил балаклаву, пристегнул маску и вышел на пробежку. Коридоры базы были знакомы настолько, что Гоуст не открывал глаз. Люди и так расступались перед ним, не было смысла смотреть на лица, каждое из которых было чужим. То единственное, которое он хотел увидеть, было развеяно пеплом по ветру. На улице было ярко и шумно, несмотря на ранний час. Солнечный свет коснулся век, расцветив пространство красным, и Гоуст приоткрыл глаза, выбирая маршрут и привычно отрешаясь от гула чужих голосов. Больше никто не доставал глупыми шутками, не хвастался успехами, не просил о спарринге − его сторонились, и раньше он был бы рад, что его оставили в покое. Теперь Гоусту было все равно, он слушал только Прайса на подготовке к очередной миссии и своего связного. С неправильным голосом, неправильными интонациями и всеми до единого понятными словами. Иногда проскальзывала вялая мысль убить его, но гораздо чаще − себя. Гоуст не знал, почему еще жив. При каждом десантировании с парашютом он думал о том, чтобы не раскрывать купол. При каждом погружении в воду − чтобы не всплывать. Его показатели были лучшими за всю его карьеру, даже в молодости он не был так быстр, даже на пике формы − так эффективен, но это был конец. Он больше не берегся и не колебался, видел только цель и осознавал, что его смерть была вопросом ближайшего времени. Прайс тоже это понимал, иначе не подсовывал бы ему психологов и не отстранял бы от миссий, сцепляясь с генералами. Орал до хрипоты, что Гоуст не машина, потом затащил к себе, долго втолковывал что-то… Гоуст не слушал. Он дождался, пока Прайс замолчал и опустил руки, и ушел к себе. В районе сердца внезапно обожгло и стало так больно, что Гоуст подумал, будто его подстрелили, даже проверил, но перчатка осталась сухой. Странное ощущение горячей вспышки, отчасти знакомое, но такое неуместное, что он на секунду растерялся, прежде чем восстановить цепочку событий. Что это было? Смех? Такой же смех, как у Джонни. И вот снова как будто его голос… Гоуст раскрыл глаза, и земля покачнулась.