Carolina allspice

      Багровые всполохи заходящего солнца бликами играют на оконных стёклах и придают некий магический фон остывающему после знойной жары саду. Долгожданная прохлада и умиротворение витает в воздухе, одаривая как сад, так и людей в нём некой радостью. Этим вечером относительное спокойствие и передышка так же и в сердцах.       Мужчина в лёгкой белой майке навыпуск, что подвернув штанины поливает брызгами живительной влаги из шланга растения, сейчас и не выглядит на свои годы. Он смотрится как-то правильно и лёгкая улыбка на его лице, что замечается при повороте головы на горизонт, вызывает такую же в ответ. И такой свободный и домашний стиль одежды ему идёт ничуть не меньше, чем строгие, идеально отглаженные костюмы.       Он стал помощником, верным другом, братом, сыном и надёжным тылом. Враг забрал сына, а судьба подарила его. Намджуна, который все эти годы был верен. Разделял и радость от побед и горечь от потерь. Не давал сдаваться иногда молчаливым настойчивым взглядом, а иногда короткими, но громкими, и речь не о тоне, словами. Он был и глазами, и ушами, и крыльями в тылу единственного врага, рискуя всем, что у него есть. Стойко выдерживал свои и чужие трудности и ни разу не пожаловался. А ведь было на что.       Когда Суа выходила замуж во второй раз, она уже знала, что не сможет больше иметь детей. Осложнения после тяжёлых родов и несвоевременно оказоказанная медицинская помощь после родов в чудовищных условиях не оставили даже маленькой надежды на чудо. Суа недолго горевала по этому поводу. Она лишь тихо упрямо повторяла "у меня уже есть ребёнок" на чужие сожалеющие взгляды.       Суа не скрывала этого перед тогда ещё будующим мужем, который добивался её не один год. Господин Ли был старше её на двеннадцать лет, но он любил её всей душой и сердцем. Знал, что в тоскующем по единственному ребёнку сердце не осталось места для любви к нему, но это его не страшило. Она стала тихой гаванью для его уставших души и сердца.       У Суа было два условия: взять его фамилию и оставить при себе Намджуна. Они с господином Ли прожили в уважении и благодарности с одной стороны и нескончаемой любви с другой - хорошую жизнь. Суа ни дня не пожалела о своём согласии. На свет особо не выходила - не хотела светиться лишний раз. Но образование получила и не хуже мужа разбиралась в бизнесе - он был хорошим учителем.       Поскольку господин Ли не имел своих детей и близких родственников, дело всей своей жизни он оставил жене, переписав всё своё движимое и недвижимое имущество на Суа за несколько месяцев до кончины.       "Ты стала сильной и прекрасной женщиной, моя родная. С этой силой, что есть у тебя сейчас ты сможешь всё. Верь в себя", - эти слова были последними, что сказал ей муж перед смертью.       Женщина выходит на веранду и улыбается сестринской улыбкой, глядя на взъерошенные волосы Намджуна сзади. На то, как он с некой юношеской непосредственностью подставляет улыбающееся лицо многочисленным брызгам, переливающимся разноцветными бликами на заходящем солнце.       - Намджун, - зовёт, перекрикивая шум от воды. - Ты весь промок, - шире тянет улыбку, когда тот оборачивается. - Приведи себя в порядок, дорогой. У нас будет гость. Мужчина крутит рычажок на шланге и откладывает его в сторону. Идёт навстречу, вытирая руки о влажные штанины и глядит немного удивленно.       - Госпожа Ли, - чуть кланяется он, - разве у Вас намечена встреча? Суа проводит тёплой ладонью по плечу Намджуна, а мягкая улыбка не покидает её лица.       - Он наш общий гость, Намджун. Его пригласила я лично. И не переживай. Этот человек нам не чужой. Намджун лишь улыбнулся в ответ, поклонился и молча покинул веранду, направляясь к себе в комнату.       Обращение "госпожа" по-началу смущало Ли Суа. Она бесчисленное количество раз просила Намджуна убрать его из их общения, но тот каждый раз только тепло улыбался, опускал голову и повторял, что так ему будет комфортнее. Со временем это холодное слово устами мужчины перестало быть чем-то отдаляющим и знаком непреодолимого расстояния между ними. Оно звучало намного теплее и ощущалось намного ближе, чем те слова, которые обозначали отношения значительно близкие.       Ли Суа, как и всегда, когда ожидала особенных гостей, приготовила лёгкий ужин и закуски своими руками, отпустив на сегодняшний вечер помощницу по дому.       Когда Намджун спускается на первый этаж и появляется в гостинной в лёгких бежевых брюках и белой футболке-поло, с влажными волосами после душа, Суа немного суетливо поправляет приборы и тарелки с угощениями на столе в центре просторного помещения. Открытый выход на веранду впускает свежий воздух от недавно охлаждённого сада и этот слабый поток воздуха немного играется в её нетуго затянутых волосах. Намджун без труда определяет, что Суа немного беспокойна.       - Госпожа, Вы пригласили Ким Тэхëна? Простите, - немного мнется он, заметив удивление на лице женщины. - Просто не помню, чтобы Вы так переживали в ожидании какого-либо гостя до этого, кроме как его. Ли Суа лишь улыбается и даже подмигивает игриво мужчине, что так и застывает на месте после этого. В эту секунду зазвонил домофон и они оба, словно сговорившись, поворачивают головы в сторону, откуда послышался звук.       - Нет! - Бросает она слишком взволнованно, когда Намджун направляется к двери. - Тыыы, - лепечет женщина, вытягивая руку в останавливающем жесте и быстрыми шагами опережает его. - Намджун-а, милый, я сама открою, не переживай, - дерганная, но искренняя улыбка ещё больше обескураживает мужчину, но он замирает на месте и только молча провожает взглядом быстро удаляющуюся спину Суа.       - В самом раннем детстве я смотрел на тебя, как на Бога. Ты и был тогда для меня самим Богом. Я помню свои чувства в те моменты...       Чонгук сидит возле больничной кровати отца в кресле. Он придвинул его ближе, чтобы смотреть на его лицо, но за почти час, что уже находится здесь, так и не смог взглянуть на него. На нём та же рубашка, что вытянута из-под пояся брюк. Сейчас уже довольно мятая и расстегнутая до груди, она буквально висит немного перекошенно на плечах. Сидит с опущенной головой, низко скатившись, и рассматривает свои сцепленные пальцы на бёдрах и витиеватые линии цветного тату на предплечье, что открывается из-под завернутого до локтя рукава. Смоляные волосы взъерошенны и сосульками висят, закрывая от света тёмные круги под отекшими и покрасневшими веками.       Осунувшееся и бледное лицо, опущенные напряжённые уголки поджатых губ, глубокая морщина между бровями. Он весь будто уменьшился под тяжестью приоткрывшейся тайны, возраст которой уже шесть лет.       Интересно, пожалел бы его сейчас милый и добрый мальчик Тэхён? Чонгук кривит губы в горькой усмешке от пролетевшего в голове вопроса. Несомненно, тот Тэхён, чью жизнь не разрушили одним часом, пожалел бы. Но сегодня...       Чонгук совершенно не успевает за скоростью этих мыслей, что рождаются и исчезают мгновенно, уступая место следующей. Они мечутся с одного края его жизни на другой. Он некоторое время не мог понять, решить, что теперь ему делать дальше. С чего начать и стоит ли вообще что-либо делать уже? Не знает сколько времени ему понадобилось на то, чтобы заставить себя дышать, вернуться в реальность после того, что рассказал Юнги. Сначала его мозг отказывался воспринимать подобную информацию, видимо это была защита и страх не справиться. Ведь... Как с этим вообще можно справиться? Как с этим справился Тэхён? Как принять такую правду? Как свыкнуться, смириться с тем, что с ними сотворили? Он отчаянно пытался придумать всевозможные варианты того, как именно появилась эта история, цель которой одна - окончательно уничтожить существование Чон Чонгука. Но отказывался верить в то, что его единственный свет, его любовь, его счастье, его родной и любимый мальчик был так жестоко разорван чужой жестокостью. В порыве смешанных чувств первое, что он сделал - это написал Харин сообщение с требованием устроить встречу с Тэхëном, но... В тот момент он уловил в себе чувство вины даже перед ней. Сейчас он смотрит на неё совсем иными глазами. Видит в ней и вовсе не корыстную суку, которая положила глаз на чужое, а маленькую, уничтоженную девочку, которая от обиды и злости пыталась по своему отомстить.       Чонгук боялся... Боялся многого, но одного кажется он боялся больше всего - что вершителем их с Тэхëном судеб окажется его отец. В глубине души и по чистой логике он понимал, что больше никому это не нужно было, но... Как же страшно было найти этому доказательства неоспоримые, явные и сжигающие его нутро до тла. Страшно от того, как он сможет посмотреть после всего в свои любимые, самые драгоценные на всём белом свете глаза. Страшно не получить прощения. Ведь, если объективно, Чонгук понимает, что во всём произошедшем есть большая доля и его вины. Он так видит.       Чон почему-то решил, что сперва должен поехать к нему - отцу. Что-то ему подсказывало, что это первое, что он должен сделать. И что-то ему шептало, что это будет последняя их встреча. Чувствует ли он сейчас некую боль, хоть отголосок её по этому поводу? О, нет.       - А потом, - Чонгук ещё сильнее сводит брови и давит на переносицу двумя пальцами, в надежде облегчить этим давящую головную боль. - Потом я начал думать, что был бы ты Богом, то обязательно заметил бы мое одиночество и то, как я из-за всех сил стараюсь заслужить твоё внимание. Хотя бы немного. Совсем чуть-чуть. Только один взгляд отца, который гордится своим сыном. Лишь одно поглаживание или единственное слово похвалы. Я понял, что ты не Бог. Но ты был моим отцом, который и днём и ночью работает, чтобы единственный сын ни в чем не нуждался... - так я думал, - тяжело вдыхает и запрокидывает голову, часто моргая и не позволяя слезам сорваться с глаз. - Ты помнишь, когда я просил тебя о чём-то в последний раз? - Чон переводит взгляд в окно, где опускающееся за горизонт солнце окрашивает небо диким янтарём. - Я помню. Тот раз был не только последним, но и первым... отец, - давит из себя последнее слово и не без труда, всё же, смотрит в морщинистое лицо. - Мне исполнилось в тот день восемь. Я попросил тебя немного рассказать о маме. Помнишь, что ты мне ответил тогда? - Чонгук то ли усмехается горько, то ли резко выдыхает от тянущей боли где-то в грудной клетке. - Не помнишь, конечно. А я помню. "Не думай о том, чего не было, нет и не будет", - ответил ты мне. "Не порть мне вечер, и вали в свою комнату", - бросил ты мальчишке, даже не посмотрев на него, - резкий шумный вдох через зубы и не удерживает слезу, что срывается с ресниц. - Почему ты не полюбил меня, отец? - Он замолкает резко после этих слов и ведёт плечом, уводя взгляд в сторону, будто отгораживаясь от тех воспоминаний. Будто опомнившись и отказываясь снова тонуть в той боли сына. А после минутной тишины как-то тяжело и медленно встает, подходит к постели и, опираясь руками о бортики, чуть наклоняется, внимательно рассматривая сначала катетер в руке от капельницы, что уже закончилась, а потом и черты лица старика... В последний раз. - Сегодня я попрошу тебя второй раз в жизни и это будет действительно последним разом, отец, - низкий голос сквозит уже почти угрозой. - Я прошу тебя, пусть тем, кто сотворил тот кошмар с Тэхëном, его семьёй и со мной шесть лет назад... окажешься не ты. А если это всё же ты, - наклоняется к его уху и опаляет холодом расправы, - тебе лучше больше не вставать с этой постели и совсем больше не открывать свои глаза... папочка.       Лёгкий ужин на быструю руку в небольшой, но довольно уютной кухне проходит в наигранной непринужденности и беззаботности. Все трое собравшихся за столом это ощущают, только заговорить о гнетущем никто не собирается. Нервные улыбки, резкие движения и слишком взволнованная и громкая реакция на вопросы по типу "Не мог бы ты передать соль?", "Чай заварить или кофе хотите?", "Какой фильм посмотрим?". Напряжение можно ломтиками отрезать, прислушиваясь к звенящему звуку, но никто из них не уверен, что, если они начнут обсуждать, в этой квартире будет возможно вдохнуть хоть глоток воздуха.       Тэхён, Чимин и Харин разобрали свои немногочисленные вещи и уже к ночи совместными усилиями приготовили ужин. Главную роль в спектакле под названием "Вечер, наполненный радостью" играл Тэхён. А Чимин и Харин фальшиво под него подстраивались. Только вот за прошедшие сутки ничего не изменилось - каждый из них внутри варился в собственном. В собственных переживаниях, мыслях, вопросах и сомнениях. И даже Тэхён сегодня чувствовал слабую, очень слабую но шаткость в принятых решениях.       Сегодня, разбирая свои сумки он обнаружил одну вещь - старую потертую клетчатую рубашку. Рубашку, которая принадлежала Чонгуку когда-то. Которую когда-то он нагло присвоил себе под счастливую улыбку тогда ещё любимого. Рубашку, которую он совсем не помнил каким образом сорвал с полки и закинул в свой рюкзак шесть лет назад, когда с горькими слезами обиды и боли покидал квартиру Чона. И честно говоря, не понял, каким образом уже сегодня достал ее из самого дальнего угла шкафа, в котором он пролежал несколько лет. Увидел её и запнулся, как будто в невидимую стену уткнулся лбом, разворачивая и разглядывая вещицу с приоткрытым ртом, будто впервые видел. Даже принюхался. Нет... Она уже давно не носит на себе его запах. И, будто рассердившись именно за это на предмет гардероба, он скомкал её в кучу и бросил обратно на дно дорожной сумки, закрывая тем самым от мира, от света, от себя самого.       И вот тогда, в тот момент Тэхён только и подумал впервые о том, что будет, если вдруг совершенно случайно они с Чонгуком столкнутся. Как себя поведёт Тэхён? Сможет ли с таким же хладнокровием посмотреть в глаза, с каким он ринулся сюда? Сможет ли продолжать глушить, топить, закапывать в себе те чувства, которые он упорно уничтожал все эти годы? Сможет ли не потерять себя снова?       Именно эти мысли душат его сейчас, вглядываясь в темноту и ночные огни за окном, пока Чимин и Харин выбирают фильм на вечер перешептываясь. Будто не хотят спугнуть те самые мысли, предоставляют им возможность завладеть вниманием Тэ полностью. И Ким совсем не замечает, как они оба мельком, скрытно поглядывают каждый в свой телефон.       Да. Сегодня у этих троих близких людей имеются тайны друг от друга впервые. И каждый из них прячет свою за натянутыми неественными улыбками. Только вот каждый из них уже подозревает о наличии у других этого самого секрета, но упорно молчат, обиду не держат. Ведь не уверены, что смогут выдать свой, не обидев, не причинив боли, когда очередь дойдет. Пока...       Примерно в то же время трое других молодых людей сидят на кухне другой квартиры уже молча. Все новости рассказаны, все решения приняты. Теперь они лишь молча переваривают сбившее с ног и пытаются уложить все в голове. Лишь Хосок изредка выпаливает свои короткие и громкие "ахренеть", " да как же так", "не могу уложить все это в голове" и многое тому подобное под нечитаемые взгляды друзей. А потом вдруг резко вскидывает голову, как-то вытягивается и смотрит на Юнги и Чонгука попеременно, переводя взгляд с одного на другого. Резким движением руки зажимает рот ладонью, выпучив глаза, чем привлекает ленивое внимание друзей. Двое смотрят друг на друга, а затем снова возвращаются к Хосоку, а во взглядах лишь вопрос. Тот медленно опускает руку, делает глубокий вдох и:       - Чонгук, это, - замолкает, не зная, как произнести, - это... Нет, нет, нет, - машет быстро ладонями перед собой, словно отгоняя прочь эти мысли и натягивает неверящую улыбку. - Этого не может быть! Это будет уж слишком! Нет! Точно нет! Он не мог! - Выпаливает на эмоциях и округляет глаза в ужасе, когда Чонгук роняет горькую ухмылку и опускает голову. - Нееет, - тянет шёпотом и переводит взгляд на Юнги, который тоже молчит и как-то обречённо опускает плечи.       Да, доказательств как не было, так и нет, ведь Харин единственная, кому "посчастливилось" получить чистосердечное от Чон Вонги, а Юнги получил информацию лишь о звонке, а от кого - неизвестно. Но и Юнги и Чонгук уже понимают, что кроме него было некому. И неважно звонил ли он сам, или кто-то другой по его приказу. Виновником трагедии является он - отец Чонгука. А Чон снова сам не зная почему, не рассказал Юнги о том, что то письмо, что раскромсало его и сожгло душу, шесть лет назад в руки ему протянул именно отец.       И в этот момент Чонгук вдруг поднимает голову, а на лице выражение такое, будто он нашёл что-то важное, ценное. Пазл, который не достаёт во всей картине, что они собирают. То, что поможет получить хоть какую-то целостность.       - Она всё повторяла, что чего-то не знала, - бормочет скорее себе, чем друзьям. - Что ей жаль, - переводит взгляд на Юнги, а потом на Хосока. Они оба пока не понимают о чем и о ком речь, но ни секунды не сомневаются в том, что слышат что-то важное. - Мин Джу, - добавляет, - то есть Харин, - поправляется. - Сокджин мне сказал, что, когда Харин выбежала из палаты, она в истерике всё повторяла, что не знала. Чего-то не знала и ей жаль. Она, - Чон вскакивает со стула и начинает метаться по кухне, словно загнанный зверь, а за ним наблюдают, пока мало что понимая две пары глаз. - Харин что-то узнала там, в палате. - Он останавливается и поворачивается к друзьям. - Он ей что-то сказал. Что-то, что привело её в такое состояние. Что-то, чего она не знала и после чего жалела о чём-то.       - Но что ей мог сказать практически невменяемый старик, после чего она впала в истерику? - Юнги не ставит под сомнение важность этого факта, вовсе нет. Он правда не понимает пока, что именно мог такого сказать сумасшедший Вонги девушке.       - Может быть она ещё что-то говорила Сокджину? - Хосок пытается более рационально мыслить и найти решение скорее. Он ведь отличный сыщик. - Надо поговорить с ним, Гук. Может быть он ещё что-то услышал?       - Позвони ему, - подсказывает Юнги. Активность моментально передалась и ему. Ведь ему далеко не всё равно и он тоже хочет скорее разобраться во всём. Тэхён и его друг тоже и то, что с ним сотворили шесть лет назад не может не причинять и ему боль. А ещё... Ещё он обещал Чимину, что всё наладиться, что всё будет хорошо. Он не может не оправдать той надежды, которой сочился взгляд парня, слыша эти обещания.       Чонгук начинает хлопать себя, проверяя карманы на наличие в них телефона, а Юнги вскакивает и быстрыми двумя шагами добирается до столешницы, где и лежит искомое, о котором не вспоминалось весь вечер.       - Вот, держи, - вкладывает в уже протянутую ладонь друга и замирает, отступив на шаг.       Чонгук кусает губы и бегает глазами по помещению, ловя по пути нетерпеливые взгляды друзей. Руку свободную убирает в карман, потому что не знает куда её деть, одна нога начинает дёргаться на месте, а третий гудок перетекает в четвёртый.       - Алло! - Как-то громче положенного звучит его голос, когда на том конце слышится копошение и невнятные звуки. - Алло, Сокджин, ты слышишь меня?       - Да, - немного сонное, но звучит всё же из трубки. - Да, Чонгук, привет. Что-то случилось?       А Сокджин тоже совсем недавно смог уснуть после тяжёлого дня. По непонятным причинам он переживал даже больше не за своих пациентов, не из-за драммы, что крутится вокруг одного из них и его сына. Сокджин почему-то переживал за девушку, чьи тонкие пальчики цеплялись за его рубашку, и чьи полные слез глаза смотрели на него, пытаясь найти опору. Он отчётливо помнил тот разговор между Чонгуком и Харин. Если конечно это можно назвать разговором. И помнил угрозы первого, который, не замечая страха в глазах девушки, жестоко диктовал условия и меру наказания, в случае не соблюдения этих условий.       - Сокджин, мне нужна твоя помощь, - выпаливает Чон, пытаясь не быть напористым и не давить на нового знакомого. Снова.       - Да, конечно, - голос доктора звучит немного бодрее. - Чем могу?       - Ты сказал мне сегодня, что Мин Джу, ну... - прикрывает глаза, никак не привыкнет к настоящему имени, - Харин говорила, что чего-то не знала и что ей жаль.       - Да, - отвечает Сокджин, уже полностью включившись в разговор.       - Послушай, Сокджин, - делает паузу и вдыхает глубоко. Он очень надеется, что узнает хоть что-то новое. - Постарайся, пожалуйста, вспомни, может она ещё что-то говорила? Это может быть что угодно. Слово или даже полу-слово. Что-то ещё она говорила?       Хосок сам начинает кусать губы и постукивать пальцем по столу от напряжения, а Юнги заводит пальцы в волосы и шумно выдыхает. Ожидание терзает. Возможность узнать хоть что-то ещё мелькает и они все хотят зацепиться хоть за что-нибудь, что поможет им.       - Нет, Чонгук, - кажется даже Хосок услышал это короткое и обрубающее "нет". - Прости, но это всё. Она лишь повторяла одно и тоже снова и снова. Девушка была не в себе. И что-то её сильно повергло в шок.       - Да, Сокджин, - тихое и обреченное в ответ на выдохе от прикрывающего тяжело глаза Чонгука. - Я понял.       - Чонгук? - Прерывает доктор.       - Да.       - Слушай, я не знаю всего, что у вас там творится, но, - пауза короткая, лишь для того, чтобы подобрать правильно слова, - постарайся не давить так сильно на неё. Она ведь ещё совсем молодая, Чон. - Чонгук немного сводит брови после услышанного и задаётся вопросом по какой причине доктор так переживает о девушке. Ведь в самом начале, он сам говорил, что старика необходимо изолировать от неё. - Я всё понимаю, но постарайся просто не спешить и разобраться сначала во всём. Она была слишком искренна в своих сожалениях и страх был не наигранным.       Чонгук молча смотрит то на одного друга, то на второго, а потом резко вдыхает и через несколько секунд на выдохе палит:       - Доктор, ты влюбился, что ли?       - Чон...       - Ладно, ладно, - успокаивающе тянет он, прерывая собеседника. - Я сегодня вспылил немного, признаю, Джин. Не переживай. Я не собираюсь делать то, о чем говорил. Ну, - чуть качает головой, - уже не собираюсь.       Не успел закончится разговор и не успели они огорчиться сильно отсутствию новой зацепки, как, по-видимому самый трезвомыслящий из троицы, Хосок вытягивает указательный палец в сторону стоящих рядом друзей с новым предложением.       - Слушайте, а почему нельзя спросить обо всём саму госпожу Харин?       Юнги и Чонгук переглядываются. А действительно. Почему они сразу об этом не подумали?       И вот кажется у них появляется новое решение, а вместе с ним Чимин уже перед сном получает сообщение от Юнги:

      ~ Чимини, нам необходимо завтра увидеться. Это важно и откладывать нельзя. И тебе нужно взять с собой Харин. Заранее скажу, что переживать не за чем. С ней всё будет хорошо, как я и обещал.

А следом и второе:

~ И добрых тебе снов, Чимини.

      А Чимин ещё долго смотрел, перечитывал это ласковое обращение и почему-то безоговорочно верил этому мужчине с красивой улыбкой и глазами, в которых отражается вселенная.       В этот вечер в частном элитном секторе города продолжалась ещё одна встреча уже других троих человек.       В первую минуту, как Намджун увидел гостя, что осторожно и как-то робко шёл за Ли Суа, кажется, даже не дышал. Он замер на месте с приоткрытым ртом и округлившимися глазами в какой-то не совсем естественной позе. Бегал глазами по знакомым до боли чертам лица, вглядывался в веер морщин, что обрамляли глаза напротив, когда улыбка растягивалась на лице, наблюдал, как увлажняются эти глаза и как с ресниц срываются крупные бусины. Очнулся Намджун только тогда, когда сам моргнул от того, что появилась пелена перед глазами. Он перевёл взгляд на Суа, которая так же с мокрыми ресницами наблюдала за ним и так тепло и благодарно смотрела. А потом вдруг резко согнулся на все девяносто градусов, кланяясь то отцу, которого он не видел вот уже сколько лет, то женщине, которая устроила такой бесценный подарок. А когда Кегван протянул чуть дрожащую руку и прошептал такое долгожданное "сынок", и вовсе разрыдался и бросился в объятия родного человека.       Они долго обнимались и шептали друг другу о том, как скучали, а Суа неустанно вытирала собственные слезы в стороне, не мешая им и думая о том, сможет ли и она когда-нибудь вот так обнять своего сына и услышать такое желанное и заветное, единственное, ради чего она вернулась "мама".       - Госпожа Суа, - обращается Ким Кегван к ней в очередной раз, - я не знаю даже, как Вас благодарить за то, что Вы всё это время были с моим сыном и сделали из него такого прекрасного человека. Я бы вряд ли, - переводит снова взгляд на рядом сидящего Намджуна, что крепко держит его руку в своих, - смог бы дать ему такое образование и обеспечить работой.       - Кегван, - перебивает его женщина и улыбается тепло в ответ, - прошу Вас не надо говорить такое. Это я безмерно благодарна и Вам и Намджуну, что не оставили меня тогда. И это я Вам низко кланяюсь за то, что Вы не задумываясь вверили мне своего сына. За Ваше терпение и за поддержку. И за то, что всегда были рядом с моим сыном. Намджуну воспитание дали Вы, мой дорогой Кегван. Ведь он с самого начала мне был такой поддержкой и опорой, что без него я бы точно ни с чем не справилась. И моего сына Вы тоже воспитали. Всё самое лучшее дали ему. Сделали из него такого человека, что несмотря ни на что он смог в себе сохранить человечность, любовь и доброту. Я за всю свою жизнь не смогу отплатить Вам за Ваше добро.       Женщина говорит от всего сердца. Она так давно хотела подарить этим людям это счастье, что видит сейчас в их глазах. И думает о том, как же Ким Кегван смог столько лет быть в одном доме с тем чудовищем, что сейчас доживает свои последние часы. Смог. Жил потому что дал слово, что пока будет жив, он присмотрит за Чонгуком, имя, кстати, которому дал сам. Когда тридцать два года назад он спросил своего хозяина, каким именем тот хочет назвать сына, тот лишь пренебрежительно фыркнул и ответил, что ему плевать, как его будут звать, и что Кегван сам может придумать это самое имя.       Чонгук - тот, кто прав в своих действиях и поступках.       Вот, какое имя дал ребёнку, который в первый же день был лишен материнской заботы, Кегван.       - Жаль, что я не смог уберечь его от трагедии, что случилось с ним, госпожа Суа, - старик опускает голову, вспоминая состояние парня шестилетней давности. - Я до сих пор не могу забыть те глаза, полные слез и отчаяния, когда он смотрел на меня в тот вечер.       На этих словах Намджун опускает голову и поджимает губы. Чувствует до сих пор вину за то, что был причастен к этому горю Чона.       - Намджун, - тихо зовёт его Суа, привлекая того внимание. - Хватит себя терзать, родной. Тогда никто не мог знать, чем это обернётся.