Цена желаний

Фрэнк не особенно любил выходить из дома, но на выходных в предрождественскую пору – особенно. Как правило, такие вылазки не сулили ничего хорошего – только толкучка в узких переулках, споры у кассы за последний комплект чего-нибудь и прочая нервотрёпка. Но один раз он мог бы сделать исключение. Тем более, что целью вылазки было помочь новоиспечённому соседу по квартире и дойти уже, наконец, до участка написать заявление. Уверенности в том, что идти надо было именно в полицию, не было, но Фрэнк надеялся, что там подскажут. Они провели вместе вечер, одну ночь и половину дня, но чувство, будто они были знакомы целую вечность. Ему бы бояться взрослого незнакомого мужчину, сторониться, но нет. Парадоксально, но Фрэнк уже даже не вполне понимает, а надо ли вообще хоть кому-то делать что-то со сложившейся ситуацией? Сложно оценить степень нормальности человека по шкале от нуля до десяти, если вы знакомы меньше суток и никогда прежде друг друга не знали. Но Фрэнк сравнивает то, что видит сейчас, с тем, что было вечером накануне, а после – с тем, что было с утра. И что ж… Джи определённо балансирует где-то на середине. Утром перед кофе машиной он практически идеально вписался в рамки условной нормы, но сейчас что-то в его походке или во взгляде выдаёт нечто странное. Как будто кто-то поковырялся в настройках и подкрутил пару параметров. Добавим молчаливости, растерянного взгляда и периодических нервных подёргиваний плечами – и будет самое то. На всякий случай Фрэнк держался как можно ближе к нему. Например, чтобы быть рядом, когда парня накроет какими-нибудь жуткими воспоминаниями, панической атакой или истерическим припадком. Нет, в странноватой тяге к другому человеку явно было что-то ещё. Фрэнк был одинок и неделю назад, но ведь он же не вешался на шею каждому встречному? Не думал о стажёре из отдела по документообороту, хотя тот был ну очень симпатичный? Конечно нет. А вот о Джи думал неестественно много. И это можно было бы списать на нетривиальные обстоятельства их знакомства, вот только и случайные прохожие явно задерживали на нём взгляды. Кто-то оборачивался вслед. Фрэнк знал наверняка, и это почему-то немного успокаивало. По крайней мере, он не сходит с ума вслед за… как бы его там ни звали в действительности. Фрэнк легко подхватил Джи под руку и переплёл с ним пальцы. – Ты чего? – Ничего, – Фрэнк пожал плечами. – Просто не хочу потерять тебя в толпе. До участка дошли прискорбно быстро, и Фрэнку снова пришлось вернуться в реальность. В ту часть своей жизни, где он принимает взрослые решения и обращается в структуры, когда вдруг находит взрослого человека с амнезией. – Мне здесь не нравится, – решительно заявил Джи, но по сырым от подтаявшего снега ступенькам всё-таки поднялся. Сопротивление где-то внутри Фрэнка моментально усилилось. В коридоре было темно и душно. Пришлось выждать очередь. Юго-восток города, как наиболее быстрорастущий район, всегда имел не очень хорошую криминогенную статистику, и как следствие – у полиции здесь была тонна работы. На стене, чуть левее от имитированной скамьи ожидания, висел стенд с яркой надписью «Их разыскивает полиция». Вор, вор, мошенник, угон автомобилей… Одно окошко для фоторобота пустовало, словно ждало кого-то нового. Джи мог встретить кого угодно из этих преступников и попасть в неприятности. Его могли избить до смерти. Изнасиловать. Продать в рабство. Сделать сколько угодно ужасных вещей, попади он не в те руки. Но сейчас-то он с Фрэнком. В себе Фрэнк уверен на все сто. Он не плохой человек. Фрэнк нервно постукивал пальцами по пластиковому стулу, гоня прочь от себя мрачные мысли о потенциальных исходах. Как-то само собой получилось выцепить разговор одного из офицеров с пожилой женщиной. – Моя собака, Милли, её кто-то забрал, – сквозь всхлипы говорила женщина. – Она была на привязи возле супермаркета на углу улицы. Милли туда не пускают, никогда не пускали. Хотя она у меня такая воспитанная девочка, маленькая, дворняжка, но есть что-то от джек-рассела. У неё одно ухо упало. Я зашла буквально на минуту, купить… – Дамочка, – прервал её офицер, – ближе к сути, у меня ещё тьма народу. – О, Милли, – женщина разрыдалась, и Фрэнк буквально заставил себя переключить внимание на что-то ещё. А что будет после заявления? Фрэнк снова перевёл взгляд на трясущуюся в истерике женщину. На уставшее и раздражённое лицо офицера, не проявляющее не то, что сочувствие, но хотя бы минимальное участие. –  Следующий! – крикнул офицер, вздохнув. Фрэнк встал, но вдруг почувствовал, как в груди что-то резко сжалось. Он замер на месте. – Фрэнк, разве не наша очередь? – спросил Джи, и в его взгляде было что-то… ни то просьба, ни то мольба. В голове зазвучали строчки песни, которую он уже слышал сегодня. Утром. В залитой золотым светом кухне. «The Lord said, go to the Devil… So, I ran to the Devil». – Э-э… извините, – Фрэнк резко отступил назад, к выходу, схватив за руку Джи. — Мы… передумали.  Офицер нахмурился.  – Передумали? А что, парень сам не может решить?  Тот молчал, но Фрэнк почувствовал, как пальцы Джи слегка дрогнули под его ладонью. – Он… – пробормотал Фрэнк, подбирая слова. – Я позабочусь о нём.  Они вышли на улицу, не оглядываясь, и вихрь снежинок оцарапал лицо Фрэнка. Не теряя ни секунды, он ускорил шаг по направлению к дому, обернув шарф вокруг шеи потуже. Джи накинул капюшон. – Что это было? – спросил он, следуя за Фрэнком. – Ты не собака, чтобы писать о тебе заявление. Я найду другой способ помочь тебе. Попробуем вернуть воспоминания. – И как ты собрался это делать? Они остановились. Фрэнк хотел было потянуть парня за собой, но вовремя заметил, что остановились они из-за красного сигнала светофора. – Не знаю. Но раз уж ты оказался в моём доме, то наверняка жил где-то недалеко. Можем походить по району. Может, кто-то узнает тебя? Или ты что-то узнаешь и вспомнишь. – Ты что, это в каком-то фильме увидел? Звучит, как очень тупая идея. Уж извини. Фрэнк нервно улыбнулся. Джи снова слега сжал его ладонь в своей, как будто приободряя. Он мог издеваться и иронизировать сколько угодно много, но Фрэнк знал – этот человек хотел остаться с ним. Офицер в участке тем временем бранился на работу. Его коллега в последний момент решил заболеть. Если бы не он, офицер отдыхал бы в субботу, как все белые люди. Его девушка из-за этого весь мозг ему выела тем, что он «отлынивает» от знакомства с её родителями. Она всерьёз была уверена, что офицер променял бы пиво с будущим зятем на выслушивание слёзной болтовни от престарелой женщины, кабинетную вонь и парочку спятивших любовников. Последние, к слову, вызвали в сержанте подозрение. Возможно, ему стоило задержать того мужчину на тот случай, если он удерживает второго против воли? Но тут из своей берлоги выполз детектив, и все мысли о так скоро ушедших посетителях как ветром сдуло. Детектив выглядел устало. На его видавшей виды офисной кружке были уже въевшиеся в фаянс подтёки от кофе и небольшой скол на ручке. К двум часам дня это была уже третья его чашка. Он подошёл к офицеру, хмуро глядя на стенд с разыскиваемыми. – Есть какие-то новости по ориентировке? – спросил он. Самый глупый за сегодня вопрос едва не сорвался с языка офицера, но, к счастью, он вовремя себя одёрнул. – Какой… там! Эти северяне и не шевельнутся, пока к ним воротнички не приедут. «Северянами» в их отделении называли все другие отделения полиции города, привязанные к другим его районам. Из-за повышенной преступности работой, в действительности, было завалено только их родное отделение и, немного сильнее остальных, центральное. Остальные же занимались преимущественно нарушениями в области транспортной безопасности. Это вносило определённый разлад в отношения между сотрудниками разных отделений. И детективу было вовсе не обязательно знать, что в череде посетителей с бесконечными заявлениями о нападении или краже он просто-напросто забыл разослать ориентировку с новым подозреваемым. – Понятно. Ничего нового, – детектив вздохнул и с шумом отхлебнул кофе из чашки. – Сделай запрос на записи с дорожных камер видеонаблюдения. Я надеюсь найти его ещё до того, как нашей и без того дерьмовой статистикой действительно заинтересуется ФБР.

***

– Так, какой у тебя план? Фрэнк глубже вдохнул аромат жареных зёрен и свежей выпечки. Прикрыл глаза на мгновение. Открыл. Джи сидел напротив. Волосы ещё более растрёпанные, чем были до выхода из дома, из-за атаковавшего их декабрьского ветра. Губы слегка обветрились. Со щёк ещё не сошёл морозный румянец. – Плана как такового нет. Просто думал, что если мы будем ходить по разным заведениям, то ты что-нибудь вспомнишь. Кофейни, рестораны, торговые центры, концерты или, может выставки? Джи усмехнулся. – Я выгляжу, как человек, который мог бы ходить по выставкам? – Во всяком случае, я могу это представить легко, – Фрэнк отчего-то смутился и перевёл взгляд на стол, точнее – на руки Джи. – А ещё у тебя до сих пор в уголках ногтей что-то вроде грифеля. И мозоль на среднем пальце правой руки. Извини. Это, наверное, странно, да? – Не страннее моей истории, – Джи вернулся к своему десерту, раздавив кусочек чизкейка в какую-то лепёшку. – Ты просто хочешь затаскать меня по свиданиям, – улыбнулся он, но улыбка эта была с какой-то толикой нервозности. – Может быть, – буркнул Фрэнк, кинув на парня быстрый взгляд. – Если это тебе поможет. Мы могли бы начать с площади или с парка неподалёку, – перевёл он тему. – Там много людей. Может, кто-то узнает тебя… или ты вспомнишь что-то. Джи кивнул, но его взгляд всё так же был упёрт куда-то в тарелку. Как будто крошки от чизкейка или разводы джема могли что-то рассказать о его прошлом, которое он забыл так быстро, словно оно ничего и не значило. Словно его вовсе не было. – Расскажи о себе, – попросил он вдруг. – Что? Фрэнк снова позволил себе взглянуть на парня напротив. От зелёных глаз, теперь рассматривающих его самого с неприкрытым любопытством, стало немного не по себе. – Расскажи о себе, – повторил Джи. – Мы знакомы всего ничего, и всё это время только и делаем, что говорим о моём несуществующем прошлом. Но ты-то здесь. – Это не так важно, – отмахнулся Фрэнк. – Нет! – Джи поймал его ладонь на столе и слегка сжал в своей. – Это важно мне. Кто знает, может, мы с тобой похожи? Может, в твой биографии я узнаю себя? И снова всё внутри Фрэнка сжалось от неизвестного доселе чувства. Что-то как будто пронзало его тысячей ледяных иголок, а нутро реагировало рефлексом, требовало сбежать, пока всё не стало слишком серьёзно. Пока Джи не забрался под кожу и не оставил Фрэнка с разбитым сердцем одного. Пока он не привык к тому, что у него есть кто-то ещё, кроме него самого… Он сделал глубокий вдох и снова прикрыл глаза. Откуда-то из колонок под потолком играла ненавязчивая мелодия. Жужжала кофемашина. Люди говорили друг с другом, обсуждали планы на Рождество. Сейчас Фрэнк сосчитает до пяти, и всё это – в первую очередь Джи – окажется просто наваждением, очень странным, долгим и глубоким сном. Раз. Два. Три. Четыре… Пять. Джи всё ещё сидел напротив в ожидании рассказа. Фрэнк выдохнул. Отпил из чашки. И заговорил. К моменту, когда они вернулись на холодную улицу, Фрэнк рассказал о себе больше, чем кто-либо вообще в мире знал о нём. Занимательный факт: когда говоришь о своём одиночестве вслух, твоё положение начинает выглядеть ещё более жалко. Но Джи, казалось, было всё равно. Он внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы, и снова внимательно слушал, не перебивая. Как будто вся эта чепуха про книги, которые Фрэнк читает, фильмы, которые смотрит, музыку, которую слушает, – всё это и правда важно. Но уже на подходе к дому всё это было не столь важно, ведь задумка Фрэнка дала свои плоды. Джи кто-то окликнул по имени. – Леон! Они даже не сразу сообразили, что к чему, но со второго раза Джи обернулся, как будто это имя было ему привычно и знакомо. Фрэнк машинально схватил его за предплечье и притянул ближе к себе. – Леон! Новым (старым) знакомым оказался молодой человек лет двадцати пяти с красными волосами и пирсингом. В носу, в правой брови и в нижней губе блестели серьги, а глаза отливали тем же диковатым золотом, каким иногда отливали глаза Джи. Незнакомец широко улыбался острыми крупными зубами и внимательно рассматривал Фрэнка в ответ на его враждебную настороженность. – Познакомишь? – кивнул незнакомец в сторону Фрэнка, но Джи никак не отреагировал. – Ты, наверное, не узнал. Это же я, Шон! Эти три буквы будто щёлкнули переключателем. Дыхание Джи ускорилось, глаза наполнились непередаваемым ужасом, а в горле уже зародился крик. – Джи? – позвал Фрэнк, схватив парня за плечи, но тот снова выглядел спокойным. – Ты его знаешь? Ты родственник? Кто ты? – теперь Фрэнк обернулся уже к другому мужчине, к Шону. Тот поднял руки вверх и слегка отступил назад. – Я? – немного взволнованно переспросил мужчина. – Шон, – встрял Джи. – Он же представился. Ты что здесь делаешь? – Ну наконец-то! – Шон беспардонно сдвинул Фрэнка в сторону, и тому не оставалось больше ничего, кроме как ошарашенно смотреть на то, как эти двое говорят. Точнее, как говорит Шон. Джи (или Леон?) просто безэмоционально смотрит перед собой с тем самым холодом в глазах. – Да я тут просто по делам ходил. Честно, не ожидал тебя увидеть. Если бы знал… – Нам нельзя больше видеться, – отрезал Джи. – Не здесь и не днём. – Конечно, без проблем! Это не был диалог человека, потерявшего память, с тем, кто мог знать о нём хоть что-то. Как минимум – имя, как максимум – контакты семьи или близких друзей. Только если Шон сам не был одним из них. Он исчез так же внезапно, как и появился, и Фрэнку даже не удалось ничего у него разузнать. Он провожал его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом в противоположном от дома направлении, а затем перевёл взгляд на Джи. – Так ты Леон, – констатировал Фрэнк. – Надо было взять у него номер! – Нет, не надо, – Джи одёрнул куртку и быстрым шагом пошёл к дому. – Почему не надо? Это твой дилер? – на ходу стал предполагать Фрэнк, пытаясь поспеть за ним. – Кто?! – на мгновение Джи остановился, но тут же продолжил движение. – Значит, бывший. Дверь со скрипом открылась, затем разъехались двери лифта, и парни оказались наедине. Фрэнк чувствовал разливающуюся по телу злость, подозрительно сильно похожую на ревность, и смотрел на Джи через отражение в зеркале. Он снова не был похож на себя. От одного его вида отчего-то хотелось закричать или спрятаться, хотя в нём не изменилось ровным счётом ничего. Ничего, кроме этого жуткого взгляда. – Иногда я тебя боюсь, – сказал Фрэнк. Он увидел, как Джи перевёл взгляд с него на собственное отражение и отшатнулся назад. Наконец, холодный блеск исчез, но вместо него на глазах появилась пелена слёз. – Хэй, – позвал Фрэнк. Джи развернулся к нему и сухо прижался губами к губам, выдыхая одновременно с первыми скатившимися по щекам слезами. Лифт звякнул на этаже, двери разъехались в стороны. – Я тоже себя боюсь, Фрэнк.

***

По стенам тёмной гостиной мелькали цветастые тени-огоньки от работающего телевизора. Аделина сидела на своём любимом месте – в кресле в углу гостиной. Светло-русые волосы аккуратно ниспадали на плечи, голубые глаза отсвечивали золотом и внимательно следили за происходящим на экране. Часы стояли. Было девять часов. – Милая, может, ты всё-таки поешь? Ужин уже почти готов. – Нет. Аде есть было незачем, а Аделина есть не хотела. Она была где-то далеко от своего искалеченного тела. Когда Ада и Аделина познакомились, Аделина, как это ни странно, молилась. Многие родители берут детей в церковь, но отнюдь не многие дети делают то, о чём их просят. В большинстве своём – смиренно слушают проповеди, хоралы и с нетерпением ждут того, что следует за походом в церковь в большинстве семей, – вкусного воскресного обеда. Молятся далеко не все. Формулируют мысли настолько чётко и однозначно – единицы. Девочка молила о смерти папы. Папу звали Джорджем. С понедельника по пятницу Джордж был примерным отцом и семьянином. Забирал дочку из садика, помогал жене с ужином, дарил цветы без повода, подарки. Иногда они ссорились, как и бывает во всех других семьях, но всегда мирились. Повод для ссоры всегда был один и тот же. – Почему ты не можешь взять выходной от своей пьянки хотя бы на одну неделю?! – Я и так беру выходной! Еда, которую ты ешь, одежда, дом – это всё благодаря мне! Я вкалываю всю неделю в офисе, остаюсь сверхурочно, лишь бы только тебе и нашей дочери было, что носить! Как считаешь, могу я один день отдохнуть и пожить для себя, а? – Ты не можешь взять выходной от отцовства, Джордж! – Ха! А ты от своих супружеских обязанностей только так отлыниваешь. Супруги были на той стадии отношений, когда пресловутая бытовуха высосала из женщины всё либидо и весь интерес к интимной жизни, а мужчина, в силу неравного распределения домашних обязанностей и кучи других причин, остался в потребностях прежним. Джодж упрекал жену отсутствием секса всё чаще, и она, просто чтобы эта тема больше не всплывала, позволила ему один выходной в неделю. Суббота для мужчин, воскресенье – для семьи и для Бога. Аделина субботы ненавидела. По субботам от папы плохо пахнет. Папа делает больно, когда от него плохо пахнет. А в воскресенье идёт с женой и дочерью в церковь. К сожалению, Аде снова пришлось это допустить. Она познакомилась с девочкой в воскресенье, восьмого числа. С понедельника по четверг они были заняты тем, чтобы впустить остальных. Она просто не могла ничего сделать до того, как Леон положит начало ритуалу, и поэтому пришлось ждать следующей субботы. Четырнадцатого декабря Джордж снова вошёл в комнату дочери. Под покровом ночи его глаза как будто отсвечивали красным. Возможно, в них уже отражались языки пламени, голодные до истинно грешной души. Он снова пошатывался и тяжело дышал, держа наготове полотенце, чтобы заткнуть рот девочки. Домашние штаны были приспущены, и последнее, чего он ожидал – это застать дочь не в кровати, а возле письменного стола. – И почему же ты ещё не спишь? – Нам больше не нужно спать. На мгновение в затуманенном алкоголем мозгу Джорджа мелькнула мысль, что это очень странный ответ для восьмилетней девочки, что голос Аделины как будто бы сломался и зазвучал куда холоднее и грубее. Что она как-то странно смотрит. Не моргая. Но все эти опасливые мысли тут же затмили другие. Порочные. – Иди к папе, – на выдохе прошептал Джордж. – Папа тебя полюбит. Сделав один широкий шаг по направлению к дочери, он ожидал чего угодно: что она закричит, убежит, попытается ударить его или спрячется под стол. Но Аделина подошла к папе, как он того и хотел, а затем что-то случилось. У Джорджа всегда было это щекочущее чувство в животе, когда он крался по тёмному коридору в детскую в тайне от жены. Теперь это чувство было в стократ сильнее. От него вверх по глотке поднималась булькающая тошнота. Мужчина посмотрел вниз. Туда, где утонуло тонкое детское запястье, откуда капала густая кровь. Горло издавало только влажные хрипы. – Интересно, – протянула Аделина всё тем же холодным безэмоциональным голосом. – А в каком состоянии твоя печень? – ручка поднялась выше, и Джордж закричал ещё громче. Точнее, так ему думалось, но жены всё ещё не было в комнате, а значит, он по-прежнему не издавал ни звука. Ни единого писка. И если это не сон, у него нет и крохи надежды на спасение этой ночью. Взгляд девочки был пуст. Глаза светились золотом. – Так я и думала, – заключила она. С мерзким чавканьем Ада вынула руку из брюха мужчины. Её пальцы что-то сжимали. Затуманенный болью разум Джорджа даже не успел ничего предположить – девочка ответила на его неозвученный вопросы. – Ты только посмотри, вся сгнила, – и как бы в доказательство она подняла руку выше, показывая то, что сжимала в руке, Джорджу. – Если бы ты знал меру, этого бы не случилось, – продолжила Ада чуть громче. – Если бы твой Отец был привержен Истине, этого бы не случилось. Если бы в твоей неделе было семь дней, этого бы не случилось. Джордж рухнул на колени. Его глаза закатывались, изо рта тянулась густая струйка чёрной субстанции. Возможно, это была кровь, но вместо металла на языке ощущалась сильная горечь. Вся глотка, весь рот горели. Детские руки раскрыли рот Джорджа шире и обмакнули два пальца в субстанцию, а затем потянулись к покрытому испариной лбу. – Ты станешь первым из семи. Вздувшееся тело пробило крупной судорогой. Кровь буквально закипела. Говорят, что в последние мгновения жизни люди вспоминают её самые яркие моменты. Свою жизнь Джордж не то что бы любил, но такая мучительная смерть вряд ли была самым ярким её моментом, ведь последнее, о чём он думал и что чувствовал, было это само последнее мгновение. В носу стоял отвратительный запах гари. Последней мыслью было осознание, что горит он сам.

***

Джейсона Броуди вполне можно было назвать счастливым человеком. Полгода назад он получил повышение и стал заместителем коммерческого директора по проектированию. Это было очень кстати, ведь его жена была беременна долгожданным первенцем. Семье нужны были деньги. А ещё Джейсон исправно работал в строительной компании вот уже семь лет. О стройке на юго-востоке города он узнал ещё когда даже проекта как такового не было, но уже тогда понял – это оно. То самое дело, которое изменит его жизнь. Или положит ей конец. О том, как погиб Джейсон, не было известно ничего. У судмедэкспертов вопросов было больше, чем ответов. Многочисленные повреждения внутренних органов, одна колото-резаная рана аккурат в области солнечного сплетения, и эти чёрные пустые глазницы… Как будто кто-то просто поджарил бедолагу изнутри. Из раны даже кровь не вытекла, потому что она просто сварилась. «Надо было идти на пенсию ещё в прошлом году», – с досадой думал детектив, вчитываясь в заключение. Второй раз за всю долгую практику к его горлу подступил ком. Первый раз был в самом начале карьеры, когда он расследовал дело серийного педофила. Тогда он извлёк один крайне важный урок – на зверства способны разве что звери. И если человек творит что-то настолько ужасное, будучи в сознании, то его нужно изолировать как можно скорее и на как можно более долгий срок, пока не пострадал кто-то ещё. Подозреваемый смотрел на него из правого уголка листа. На пару лет младше, чем есть сейчас, со вздёрнутым носом и зелёными светлыми глазами. Разве мог он совершить это? «Может, дело в наркотиках?» – предположил детектив. Если те двое не врали, вещества действительно могли быть замешаны – это же клуб, да ещё и недалеко от центра. Бич управления по борьбе с наркотиками. Но даже если и так, как ему это удалось? Это был поздний вечер субботы. Вместо вишнёвого пирога и игр с внуками – стопки документов, остывший кофе и кабинетная пыль.  Последнее, чего можно было ожидать этим вечером, – это ещё один труп. Он был ещё тёплый и слегка дымился, когда его привезли.