Как бы мне с тобою раствориться?

      Первое, на что обращает внимание Кавех, вернувшись в свой корпус общежития следующим днём, — закрытое окно в гостиной. На самом деле, он бы даже не заметил, если бы его жажда так сильно не мучала. Поэтому и зашёл в их небольшую общую гостиную. Поэтому, прислонившись к чайному столику, невольно зацепился взглядом за плотно прикрытую раму и задвинутую щеколду. Что ж, не то, чтобы он ждал обратного, но всё равно немного обидно. И впрямь было так сложно просто оставить окно открытым? Ну ладно-ладно, вот попросит он его о чём-нибудь, так Кавех тоже даже не подумает подсобить.       Оставив недопитую бутылку на столе, он заходит в комнату за полотенцем и дорожной косметичкой, в которую еле-еле уместились все ванные принадлежности. Вчера расставлять их времени особо не было, но сейчас хочется верить, что этот индюк малолетний оставил ему хотя бы одну свободную полку. С него станется, займёт своими вещами всё и даже глазом не моргнёт. Впрочем, места оказывается куда больше, чем стоило ожидать.       И это всё, что ли? — заприметив только одиноко стоящие в подставке зубную щётку и пасту, да бутылёк с гелем для душа, думает Кавех. Хотя какая ему разница. Пусть хоть кусковым мылом моется.       Во всю подпевая новому лиричному альбому Барбары Гунхильдр, он вылезает из душевой кабины только спустя минут двадцать. Потом ещё десять ждёт, когда впитается маска для волос. И, обернув мокрые волосы полотенцем, крутится перед зеркалом, заставляя полки шкафчиков кремами, лосьонами и всевозможными другими баночками. Между прочим, очень нужными в невозможном климате Сумеру! У него тут кожа то сохнет постоянно, то жирнится и краснеет под конец года, когда жара становится невыносимой с приближающимся летом. Загар на него особо никогда не ложился, Кавех только сгорал под беспощадно палящим солнцем. Так что после того, как они с Тигнари чуть не померли во время экскурсии по пустыне, больше с началом весны без солнцезащитного крема и воды на улицу он не выходит.       Автоматическое воспроизведение музыки Кавех отключил ещё давно, так что когда последняя песня замолкает, концерт продолжается уже акапельно. Он напевает первые пришедшие на ум мелодии тихим, расслабленным мурчанием. Однако когда дверь в ванную комнату неожиданно распахивается, под потолок взлетает громкий и пронзительный фальцет.       Аль-Хайтам, застряв на пороге от такого приветствия, смотрит на него, впрочем, без особого удивления. Зато Кавех шокирован его появлением ещё как. Он от такой внезапности даже в сторону отпрыгнул, хотя понял это только когда лопатками в прохладные стены душевой упёрся.       — Тебя стучать не учили? — спрашивает Кавех, не зная за что хвататься: то ли за сердце, бешено колотящееся в груди от испуга, то ли за полотенце, норовящее сползти с бёдер в любой момент. Выбирает всё же второй вариант, уже сердце как-нибудь успокоится.       — Что за дрянь у тебя на лице? — невозмутимо интересуется Хайтам, попутно стягивая с головы массивные наушники.       — Маска с муцином песчаного жировика, — честный ответ срывается быстрее, чем Мезар-Тащи успевает придумать парирующую остроту. — Отлично регулирует водный баланс кожи и…       — Это был риторический вопрос.       Архонты, действительно, зачем он вообще всё это ему рассказывает?       — Забудь.       — С радостью.       — И выйди, пожалуйста, — с нажимом произносит Кавех, делая акцент на последнем слове. Вежливостью, конечно, тут и не пахнет, но вдруг Рахатим спросит, что это за слово такое чудесное. Уж в его-то словарном запасе таких не водится. — Я ещё не закончил.       — А я хочу в душ, — Хайтам отзывается непримиримым пофигизмом.       — Потерпишь, — бурчит Кавех, выталкивая нерадивого соседа обратно в коридор и закрывая дверь на замок.       Наскоро стянув с лица тканевую, щедро пропитанную эссенцией маску, он набрасывает халат и выходит. На ходу заглядывает в общую комнату и, бросив взгляд на закрытую дверь комнаты напротив своей, показательно громко возвещает:       — Свободно! — уже в дверях тихо добавляет: — Придурок.       — Ты в курсе, что стены после ремонта толще не стали? — несмотря на ровный, выверенный тон, в голосе соседа скользит насмешка. Прям как струящаяся по земле змеюка.       — Это был риторический вопрос? — дёрнув бровью, осведомляется Кавех.       Но вместо ответа слышит только щелчок закрывшейся двери.       Разве так бывает, чтобы люди настолько не могли спеться? Им удалось провести в обществе друг друга от силы не больше часа (исключительно при непосредственном контакте, шуршание коробками в запертых комнатах не в счёт), а Кавех уже едва ли не кипит. Ему даже смотреть на аль-Хайтама не нужно, хватает только ощущения его присутствия рядом. Оно душит, будто стоит Рахатиму оказаться поблизости, как Кавеха на иссушенную землю Красных Песков забрасывает сразу. И не потому что он весь из себя такой знойный, пышущий жаром накаченных мышц парень! Хотя отрицать нет смысла… Ему хватило бы и их первой встречи, чтобы оценить едва ли не божественные пропорции своего нового соседа, да этим ведь не ограничилось. Аль-Хайтам появился не пороге ванной в спортивках и безрукавке, бессовестно обтягивающей накаченное тело. И чем его только кормили, чтобы так вымахал?.. Но всё-таки дело совсем не в его теле. И не в подавляющей ауре. Просто у него характер сквернее некуда.       Нахальный, язвительный и не идущий на уступки, он выводит Кавеха из себя, даже если едва мыслями за него зацепиться. Аль-Хайтам раздражает на инстинктивном уровне, но почему именно понять никак не удаётся. То ли от того, что в его присутствии у Кавеха едкие слова кончаются, то ли из-за необъяснимого давления, которое он чувствует, но не может объяснить.       — Всё гораздо проще, — как само собой разумеющееся произносит Тигнари с видом знатока.       Общая столовая в главном корпусе открывает двери для оголодавших студентов только с началом учёбы, так что им пришлось спускаться с горки к господину Ламбаду. Ещё нужно оформить все заявления на будущие исследования и курсовые до начала семестра, а носиться по зданию администрации, вымаливая подписи то в одном кабинете, то в другом, на голодный желудок не хочется. Кроме того, некоторые из этих химер с химзавивкой на голове наверняка уже успели смыться, так что за один день управиться всё равно не светит. Уж лучше они тогда хотя бы поедят от души, потом ведь только и останется, что кофе перебиваться, да один злаковый батончик на двоих делить — на втором курсе им даже на рынок выбраться не удавалось толком, потому что весь день проводили в аудиториях, а после хотелось только умереть. Но надо было надрывать жопу во имя науки и процветания исследовательской деятельности, поэтому, запихнув подальше и голод, и желание бросить всё к чертям собачьим, они запирались в библиотеке и готовились всеми правдами и неправдами вырвать у Академии заслуженный диплом с отличием. Так что зайдут уже к тем, кого застанут, а с остальными успеют поцапаться и в оставшиеся пару дней.       — Что ты хочешь этим сказать? — Кавех брезгливо морщится, так и не донеся ложку до рта. От такого заявления аж в горле запершило. Подавиться ещё не хватало.       Однако Тигнари развить свой "глубокомысленный тезис" не спешит. Сначала обмакивает поджаренную кукурузную лепёшку в грибной соус, откусывает и, только тщательно прожевав, тычет в друга недоеденным кусочком, одновременно говоря:       — Просто вы похожи.       Он прикалывается?       — Повтори.       Нет, может, ему всё же послышалось?       — Я сказал, что вы похо…       — У меня проблемы с личной жизнью, но не со слухом, Нари, — перебивает Кавех. Ложка с мятно-фасолевым супом плюхается обратно в тарелку. — Просто хотел убедиться, что ты в своём уме, раз несёшь такую ахинею.       — Я опираюсь на научные сведения, только и всего.       — Какие ещё научные сведения?       — Психологи доказали, что необъяснимая неприязнь к малознакомым людям зачастую кроется в том, что они отражают наши личные плохие качества, и…       — Ты учишься на биологическом, какая нахрен психология?       — Мой кругозор не ограничивается химическими реакциями, пробирками с кислотой и планами по захвату мирового господства.       — У тебя нет планов по захвату мирового господства.       — Откуда тебе знать? — с хитрым прищуром спрашивает Тигнари, отправляя ещё одну лепёшку в соусницу.       — Хоть у тебя и такой вид, что за неправильный ответ про то, чем ежовики от лисичек отличаются, сразу на расстрел вести готов, всё же до злобного гения тебе как до Снежной пешком.       — Это мы ещё посмотрим.       — И вообще я едва ли не ангел по сравнению с таким несносным типом, как аль-Хайтам! — возвращаясь к супу, Кавех хватается не только за ложку, но и за изначальную нить разговора.       — Да ну?       — Ещё бы! Да такого славного парня, как я, ещё поискать нужно. Нет, серьёзно, он просто невыносим!       — И что же тебя в нём так раздражает? — сведя пальцы треугольником, спрашивает Тигнари, как будто у них тут сеанс психотерапии намечается.       — Да ему палец в рот не клади, дай съязвить лишний раз! — тут же вскидывается Кавех. — Никакого уважения к старшим…       — Спроси об этом у месье Аджуа. Или у своего водителя. Думаю, им о неуважении к старшим будет известно побольше твоего, — усмехаясь, предлагает Тигнари.       — В отличие от этого придурка я всего лишь шучу.       — Но не всегда удачно.       — Это уже другой вопрос.       — Туше. — Спокойно признаёт поражение Тигнари. И предлагает отвлечься от этой дурацкой темы, потому что скверный настрой Кавеха портит ему аппетит.       Однако если ему удаётся вновь вернуться к еде, то Мезар-Тащи насладиться обедом уже не в состоянии. Суп хоть и должен был быть безупречным на вкус (по-другому в ресторанчике господина Ламбада быть не может), всё же лишь пресно вяжет во рту. Не потому, что приготовлен плохо — это размышления Тигнари, кажется, ему все рецепторы атрофировали.       «Просто вы похожи» — фраза осела на гортани пеплом, но проглотить или смыть его не удаётся.       Ну да, как же — мрачно думает Кавех. Да в гробу он видал такую схожесть.       Аль-Хайтам явно из того числа одиночек, которые заботятся только о своём благополучии. Это было понятно ещё с первых минут. Холодный. Не особо разговорчивый. Свысока постоянно смотрит — и дело тут вовсе не в их разнице в росте. Один его взгляд сквозит надменностью, от которой сразу становится неуютно.       Кавех не видел между ними никакого сходства. В отличие от Рахатима он считал себя добрым и отзывчивым человеком: никогда никому не отказывал в поддержке, старался помочь любыми возможными способами, а ради дорогих людей вообще готов был горы свернуть.       Да, он язвил. Возможно, порой даже перегибал палку. Но намерений задеть за живое у него никогда не было. Играть на чувствах других людей отвратительно. Однако аль-Хайтам, судя по всему, ни о чьих чувствах не парится совсем. А для Кавеха нет худшего качества в человеке, чем равнодушие.       Аль-Хайтаму перманентно нет дела. Он отвечает «мне всё равно» в девяти из десяти случаев (на десятый просто игнорирует), если вопрос начинается с «могу я…». Или остро рубит коротким «нет», когда речь заходит о нём. Хотя Кавех, конечно, спрашивать его о чём-либо стремится как можно реже, чтоб нервные клетки поберечь.       И, наверное, они пересекаются не так уж и часто, потому что Академия Сумеру слишком большая, чтобы случайно столкнуть их нос к носу в коридоре, а расписание у первых курсов всегда ещё немного плавающее в отличие от старших, которые в перерыве только лекторий сменить успевают. И возможно Кавеху даже жаловаться не на что, потому что аль-Хайтам настолько тихий сосед, что иногда кшахеварцу кажется, будто он один живёт. У Рахатима не разбросана обувь в коридоре. Не висит в прихожей верхняя одежда. Его почти невозможно застать в общей гостиной. О чужом присутствии напоминают только проворот ключей в замочной скважине рано утром, чужие ванные принадлежности и резкий запах геля для душа, который невозможно игнорировать, заходя в ванну. Особенно если аль-Хайтам только-только оттуда вышел. Он пахнет хвойным лесом и морем. Когда только-только возвращается с пробежки — ещё немного пылью и солью вспотевшего тела.       — И как ты всё успеваешь? — спрашивает его Кавех, когда они встречаются утром в общей комнате.       По исключительной случайности, потому что на часах ещё и шести утра нет и обычно Мезар-Тащи в это время спит беспробудным сном, но на сей раз ещё не успел коснуться головой подушки. Разве что закемарил ненадолго за рабочим столом, но хлопок закрывшейся двери вырвал его из навязчивой полудрёмы. Не взглянув на часы, Кавех шаркающей поступью топает на кухню в полной уверенности, что аль-Хайтам только-только ушёл на пробежку и непредвиденного столкновения можно избежать. Как бы не так.       Бессовестно бодрый и безбожно привлекательный, Хайтам Рахатим, облокотившись на небольшую кухонную стойку, с холодной безмятежностью наливает остатки кофе в свою чашку. Остатки кофе, который Кавех готовил на свою долю.       — У меня просто есть распи…       — Это был риторический вопрос, — кшахреварец обрывает его на полуслове, вперившись в соседа недовольным сонным взглядом. И скользнув глазами к опустевшему кофейнику, замогильным голосом произнёс: — Я иду в душ, а ты сделай мне кофе, будь так добр.       На выслушивание колкостей его мозг пока ещё не настроен, так что, не дав парню и слова сказать, он разворачивается и шлёпает в направлении ванной комнаты.       Они живут вместе от силы пару недель, однако Кавеху кажется, что прошла уже целая вечность. Невыносимая, удушающая вечность. Между ними не искрит напряжение, не взрывается порох обоюдной неприязни. Между ними тишина и обоюдное молчание тянется вязко и густо, только колкости изредка посвистывают на сквозняке. Но даже в этой невыносимо полной пустоте у Кавеха при виде аль-Хайтама почему-то внутри всё переворачивается каждый раз.       «Просто вы похожи» — гулким эхом отскакивает от стен черепной коробки, стоит ему только об этом задуматься.       Возможно, у нас и впрямь есть что-то общее, — невесело усмехается мыслям Мезар-Тащи, когда вдруг ловит силуэт соседа краем глаза в соседней телефонной будке на первом этаже.       Разве в две недели по понедельникам в общежитии можно спуститься в общий лобби на первом этаже и прослушать голосовые сообщения от родителей. Наверное, обычно они оставляют их, чтобы подбодрить своих отпрысков в процессе нелёгкой учёбы, потому что прекрасно помнят, как сильно давит и выматывает гонка за уникальность и неповторимость практического исследования. Возможно, таким образом они хотят разделить с детьми трудности и поддержать их. Кавех не знает наверняка, ведь за три года ни разу не получал подобного. Конечно, сначала он обижался на маму. Однако со временем понял, что в этом нет никакого смысла. На первом курсе он набирал номер голосовой почты раз за разом в надежде получить от Фаранак хотя бы один короткой вопрос: эй, сынок, как ты? На втором курсе он стал проверять почту раз в пару месяцев, за несколько дней до того, как непрослушанные сообщения должны отправиться в корзину. Поступив на третий курс, он вдруг отчётливо понял: его ожидания — его же проблемы.       Правая рука зависает над клавишами набора номера. Левая, держа трубку, вдруг словно железом наливается, тяжелеет и одновременно с этим как-то обмякает, слабеет. Кавех вешает трубку, так и не совершив звонка, и выходит из будки. Непонятно как цепляется боковым зрением за соседнюю будку и, заприметив в ней аль-Хайтама, искоса наблюдает за тем, как тот жмёт по клавишам, но вдруг останавливается на середине и тоже вешает трубку, так и не дозвонившись до голосовой почты.       Забавно, — внезапно проскальзывает в голове.       Эта ситуация кажется ему до ужаса абсурдной. Кавех не знает, почему именно, но до этого момента он был чётко уверен в том, что аль-Хайтам такой нелюдимый и обособленный, потому что считает окружающих недостойными собственного внимания. Кшахреварец настолько сам себя убедил в том, что его сосед — заносчивый индюк, лелеемый собственной семьёй, из-за чего даже мысли не допускал, что всё может быть не слишком уж и гладко на самом деле. Однако теперь он в очередной раз убеждается, что его ожидания — исключительно его проблемы.       Теперь в груди неприятно ноет вина за поспешные выводы о почти незнакомом человеке. И хотя аль-Хайтам, скорее всего, на его извинения с астрономической башни плевал, Кавех не принести их не может. А что в качестве извинений может быть лучше, чем горячий ужин? В кафетерий при Академии Кавех и ноги не сунет, потому что со здешними ценами можно считать, что у него на студенческой карте полем покати после того, как мама ограничила его в расходах. Зато господин Ламбад всегда щедр на скидки для студентов и абитуриентов Академии.       Хоть и немного мрачный на вид из-за хмуро сведённых к переносице бровей, но вместе с тем приветливый хозяин ресторана встречает его привычной улыбкой и после недолгого разговора за чашечкой кофе даже делится информацией о том, что заказывает «смурной на вид первокурсник с каменным лицом и отвратительными манерами».       — Надеюсь, ты голоден, — без лишних приветствий говорит Кавех, ставя на небольшой столик в общей комнате крафтовый пакет с ещё горячим мясным рагу.       — Что это? — не отрывая взгляда от книги, спрашивает Рахатим.       — Я купил мясное рагу.       — Сам купил, сам и ешь.       — Я его для тебя вообще-то купил.       — Тебя об этом кто-то просил? — пресный и невыразительный взгляд соскальзывает с книжных строк к лицу напротив.       — Нет, но ты можешь считать это моей оливковой ветвью, — из последних сил держа дружелюбную улыбку, отвечает Кавех. — Там ещё кофе. Господин Ламбад сказал, что ты обычно заказываешь простой чёрный кофе без молока и сахара. Он ещё горячий.       Хайтам наконец откладывает книгу, полностью переключив внимание на внезапный подарок. Кавех составлять ему компанию желанием не горит, поэтому, убедившись, что еда хотя бы не отправилось в мусорку, сразу уходит к себе в комнату. Тихое «спасибо» теряется в скрипе петель.       Аль-Хайтаму их соседство до неуютного непривычно. Для начала он вообще никогда и ни с кем не делил комнату. Рахатим большую часть времени прожил преимущественно в одиночестве. Семейный дом порой словно и вовсе казался ему нежилым: родители появлялись дома не чаще пары раз в неделю, а горничная передвигалась по этажам и между комнатами подобно тени, незаметно оставляла в столовой завтрак-обед-ужин на одного только Хайтама. Но эта замогильная тишина никогда не давила на него, не сводила с ума, а наоборот дарила комфортное уединение. Поэтому после того, как Кавех Мезар-Тащи ворвался в его размеренную и неяркую на звуки жизнь, дни в одночасье преисполнились шумом.       У него сонная, шаркающая поступь по утрам. Хотя по ночам тоже, потому что спать обычно уходит только часам к двум ночи. Он постоянно что-то бухтит себе под нос, стоит ему глубоко о чём-то задуматься. Когда занимает ванную комнату, то неизменно включает на полную громкость музыку. Кавех сплошь из неприкрытых зевков, бормотаний, сюрпаний и шебуршаний. Он словно написан рукой неугомонного штриховщика. Или сам таковым является, потому что его ватманы не валяются разве что у Хайтама в комнате.       Поначалу кажется, что с присутствием Мезар-Тащи невозможно свыкнуться. Каждая совместная минута ощущается пронзительным скрежетом мела по доске, который аль-Хайтам заглушает наушниками с шумоподавлением. В них не скачет неоклассическое интермеццо на записи из театра Эпиклез, не гудят драматичные пассажи органной токкаты из Собора Фавония, не ревёт электрогитара Синь Янь из The Blaze Lillies. В них только вакуумная тишина, делающая окружающий мир немым.       Аль-Хайтам не дёргается резко на касание со спины, только легко ведёт плечом, сбрасывая чужую руку, прежде, чем обернуться и сдвинуть в сторону наушник. На доли секунд кажется, что сейчас вперится взглядом в рубиновый блеск кавеховых глаз, сияющий в золотом обрамлении ресниц. Но натыкается на мечущийся из стороны в сторону взор однокурсника.       — Ты забыл это в аудитории профессора Фарузан, — с нескрываемой неловкостью произносит он, протягивая Хайтаму руководство по «Языку древних механизмов и его влиянию на лингвистические нормы».       — Угу, — не открывая рта, кивает Рахатим. Книгу забирает, тут же пряча в рюкзак, и в развороте тихо произносит напоследок: — Спасибо.       Вливаясь в оживлённый поток студентов, надвигает обратно наушник, и людское море уже не шумит волнами разномастных разговоров. Коридоры в учебных корпусах Академии просторные, но на перерывах, когда все многочисленными косяками рыб выплывают из лекториев, кажутся слишком уж тесными. Поэтому аль-Хайтам предпочитает плыть по течению, нежели идти против него. Так легче, проще и гораздо менее напряжно. Слиться с толпой, сделать вид, что являешься её частью, а потом в нужный момент незаметно выскользнуть и пойти своим путём — план на десять из десяти по мнению Хайтама. Работал без перебоев на протяжении многих лет и позволил ему самостоятельно выбирать, как дальше жить. Он следовал наставлению отца вести себя прилежно и не делать ничего из того, что могло бы заставить его посетить лицей вне встреч спонсорского комитета. Не пренебрегал просьбами матери позаботиться о том, чтобы заранее проложить себе дорогу в светлое будущее, и исправно посещал все дополнительные занятия, на которые она его записывала, важные мероприятия, на которых им непременно нужно было присутствовать всей семьёй. И тем самым заработал кредит доверия, которым распорядился, приняв решение заселиться в общежитие при Академии, а не остаться в родительском доме. Хотя сейчас уже и не понимает, было ли это решение правильным. Было ли оно тем, чего он хотел на самом деле.       Телефон вибрирует в кармане брюк. Аль-Хайтам не останавливается в продолжающей своё хаотичное движение толпе, только на наручные часы смотрит, проверяя уведомление.       Бабушка:       Мой внук — настоящий грубиян.       Уже полмесяца прошло, а я так тебя даже мельком не увидела.       Зайди ко мне сегодня после обеда.       Если не хочешь, чтобы я за тобой своего секретаря прислала       прям во время пары.       Нажимает на кнопку «отправить» с сухим «хорошо» в сообщении и тут же получает ощутимый толчок в плечо.       — Извини! — кричит Кавех в полуобороте, тут же ныряя глубже в нескончаемый поток студентов. Они даже не успевают взглядами пересечься, как он сливается с толпой. Хотя всё равно из неё выбивается.       Аль-Хайтам останавливается, провожая его светлую макушку взглядом, пока кшахреварец не исчезает за поворотом. Он всегда куда-то спешит, несётся сломя голову, плечами собирая острые углы стен. Суетливый и шумный. Его невозможный сосед, к которому Рахатим кажется понемногу начинает привыкать.       Кавех Мезар-Тащи заполняет собой тихую пустоту их общажного номера так естественно и непринуждённо, что Хайтам даже не успевает заметить, как перестаёт чувствовать раздражение от чужого вторжения в укромное молчание собственного размеренного ритма жизни. Свыкнуться с его бурной неугомонностью всё ещё тяжко, но по крайне мере оказалось не невозможно.       — Нельзя так вести себя со своей бабушкой, маленький ты негодник! — она встречает аль-Хайтама в своём кабинете с пузатым цветастым чайником и расставленными на столе чашками в тон из сервиза, который он дарил ей три года назад.       — Извини, бабушка, — кротко кивает Рахатим, присаживаясь напротив.       — Оставь этот набор быстрых ответов для своего отца, — она недовольно отмахивается от его слов. — Лучше расскажи мне, как тебе тут. Кафедра, однокурсники, соседи по общежитию — я хочу знать всё. Ты меня совсем перестал навещать, даже не звонишь последние годы, вот самой приходится тебе постоянно писать. Что это за неуважение к старшему поколению такое? Я твоя бабушка или кто? Почему ведёшь себя так, будто мы чужие друг другу…       Аль-Хайтам дёргает уголками губ в лёгкой улыбке. Эта ворчливая худосочная женщина — заведующая кафедрой архитектурно-строительного проектирования и физики среды. Доктор технических наук со стажем преподавания более двадцати лет. Её лекции на международных форумах посещают сотни людей, её саму уважают даже чванливые мудрецы в верхушке Академии, и именно она сейчас ругается на него за то, что он так мало внимания ей уделяет. Бабушка всегда на него сердится за это и в такие моменты из почитаемого профессора превращается… просто в бабушку? Ту, что читала ему на ночь мифы Сумеру, поила тёплым молоком с мёдом во время ангины, а после засыпала у его кровати беспокойным сном. Брала вместе с собой на разные научные конференции не потому, что того требовали негласные светские устои, а потому, что спрашивала, интересно ли ему будет и он говорил «да». Ту, что всегда на его стороне, когда дело касается его собственных предпочтений.       — У меня всё хорошо, бабушка, — он аккуратно берёт её тёплые морщинистые руки в свои, крепкие и загорелые. — Не стоит обо мне так сильно волноваться. В твои-то годы…       — Ах ты маленький негодяй! — а ещё она очень смешно пучит на него глаза в притворном возмущении перед тем, как отвесить ему парочку шлепков по плечу, когда он имеет наглость заикнуться по поводу её возраста. Совсем как сейчас.       Аль-Хайтам покорно принимает тумаки, потому что она всё равно не вкладывает и капельку силы в свои удары. Хотя он прекрасно знает, что рука у этой женщины тяжёлая.       Бабушка всегда такая: поджимает в напускном недовольстве губы, взгляд сердитый то и дело бросает из-за толстых линз очков, фыркает рассерженной кошкой, но при этом чай, заваренный собственными руками, в чашку наливает и любимые пани пури на край блюдца якобы незаметно подкладывает. Рахатим не знает, как она себя ведёт со своими студентами, но когда Кавех внезапно появляется на пороге её кабинета, то едва не на пополам сгибается в до ужаса почтительном поклоне.       — Госпожа Доган, я на минутку, можно? — всё так же устремив глаза в пол, спрашивает он чёткой чеканкой.       — Проходи, милый, — добродушно подзывает она. — И не надо так кланяться, а не то спину защемит ещё, упаси Архонты! Потом не разогнёшься же… Что ты хотел, Кави?       Кави? — не без удивления повторяет за ней в мыслях аль-Хайтам, перебрасываясь с Мезар-Тащи подозрительными взглядами, пока бабушка отпивает из чашки.       — О, да! Поставьте, пожалуйста, подпись на заявлении для практической курсовой за этот семестр, — он выуживает из сумки папку с беспорядочно выглядывающими из-за краёв листами. — Вот здесь… здесь и здесь!       — Хочешь отправиться в Хадрамавет? Не слишком ли это опасно?       — Да бросьте, на что я там могу наткнуться? Разве что на несколько интересных загадок…       — Ходят слухи…       — Я поеду туда как раз для того, чтобы опровергнуть или подтвердить различные слухи, госпожа Доган!       Хайтам в диалог их не встревает, лишь молча наблюдает, как Кавех храбится и с деланным энтузиазмом подмигивает, а бабушка в той же театральной манере цокает ему, будто бы не верит, что он правду говорит, но бумаги всё равно подписывает.       Мезар-Тащи никоим образом не подаёт виду, что они знакомы. Аль-Хайтам, впрочем, этому даже рад. Ему не очень-то хочется распространяться о том, какое положение занимает его семья. Пускай фамилия его отца у многих на слуху, но бабушка, например, решила оставить девичью, да и мама его хотела прославиться не как «жена того-самого-Рахатима», а заработать статус на собственной фамилии, так что в некотором роде последовала примеру свекрови. Поэтому так сразу и не скажешь, что они могут быть настолько близки.       — Что ж, не буду вам мешать… — Кавех торопливо спешит откланяться уже куда более непринуждённым кивком.       — Куда ты так спешишь? — с неподдельным удивлением спрашивает бабушка и бросает показательный взгляд на настенные часы. — Насколько я знаю, у третьекурсников занятия уже должны были закончиться. Может тогда выпьешь чашечку чая со мной и моим внуком?       — С нами? — сквозь зубы переспрашивает аль-Хайтам.       — С вашим… внуком? — и видит, как у Кавеха дёргаются уголки губ и брови в очевидной попытке настроить выражение лица не то на приятно удивлённое, не то на откровенно ахуевающее.       — Ох, я же вас не представила! — с изумлением оглядывает их бабушка, всплеснув руками. — Тами, милый, познакомься, это староста третьего курса по одному из направлений моей кафедры.       Тами? — почитать этот вопрос в глазах Мезар-Тащи не составляет аль-Хайтаму особого труда. Его глаза так и искрятся янтарными искрами смешинок у самых зрачков в слабом, но всё ещё имеющем место быть прищуре.       — Кави, это мой внук…       — Хайтам Рахатим, верно? — деловито вопрошает Кавех.       — Вы знакомы?       — От силы пару недель.       — Мы — соседи по общежитию, — тут же бесстрастно поясняет Хайтам.       — Соболезную, — с неподдельной скорбью произносит она, глядя на Кавеха под возмущённым взглядом Хайтама.       — Взаимно, — и они звонко чокаются чашками. Какой сюр.       Надеюсь, вся эта ситуация — лишь неудачная шутка? — думается в это время аль-Хайтаму. Устало смежив веки, он потирает переносицу и думает, что ситуации хуже представить пока нельзя.       Сначала очень хочется оказаться где-нибудь не здесь. Но проходят минуты, и неуютная неловкость постепенно растворяется в тепле разговоров и аромате чайных листьев. Не исчезает полностью, но хотя бы не заставляет себя чувствовать в каком-то отвратительном ситкоме.       Бабушка и Кавех много болтают. В основном о лете, исследованиях и архитектурных структурах от древности до наших дней. Аль-Хайтам молча слушает их, наблюдает, а ещё замечает за собой, что не может оторвать взгляда от Кавеха, потому что у Мезар-Тащи глаза горят, в них плещется такая страсть, что, кажется, ему даже нет нужды говорить в своей любви к этому делу.       — Кстати, Кави, я не видела твоего имени в списках посетителей конференции, — поэтому так отчётливо бросается в глаза, как после этого вопроса бабушки блекнет его взор. — Я думала, что ты обязательно будешь присутствовать, раз уж твоя мама — главный спикер.       — Моя мама? — даже голос его теперь звучит гораздо слабее.       — Разве она тебе не говорила?       — Видимо, ещё не успела, — улыбка скользит по его губам, закрывая трещины в маске. — Мы не созванивались последние дни, госпожа Доган.       — Но её назначили ещё в начале июня. На сайте Академии мы не делали объявлений, но я думала, что тебе она…       — Кажется, мы засиделись у тебя непозволительно долго, — Хайтам не понимает, зачем влезает в их диалог, но слова срываются с языка быстрее, чем он успевает об этом подумать.       — Точно! — подхватывает Кавех. — Уже вечер, а мне завтра до занятий надо ещё в учебный офис успеть.       Она закрывает за ними дверь, проводив напоследок встревоженным взглядом и понимающей улыбкой.       — Спасибо, — выдыхает в вечернюю прохладу Кавех, когда они выходят из административного корпуса.       Аль-Хайтаму о собственных чувствах тяжело судить, а уж чужие для него и вовсе потёмки. Однако в этом коротком слове настолько отчётливо улавливается неизъяснимое облегчение. Не хватит просто сказать, что камень с души упал или дышать стало легче, потому что это чувство одновременно и окрыляет до невероятной лёгкости, и железными кольями к земле прибивает.       — Забей, — откликается Рахатим, массируя шею. — Мне просто хотелось вернуться наконец в общежитие.       — Как скажешь, — Кавех соглашается, но фыркает так, будто его истинные намерения совсем уж очевидны. — И всё-таки… Госпожа Доган — твоя бабушка?       — Заткнись.       — Вы совсем с ней не похожи...       — Я же сказал тебе заткнуться.       — Хорошо-хорошо, только не смотри на меня так. А то у меня такое ощущение, что ты мне сейчас врежешь.       — Так и сделаю, если не замолчишь.       Тишина окутывает их обоюдным молчанием ненадолго, потому что Кавех цепляется за горящие внизу огни вывесок и предлагает поужинать. Аль-Хайтам, глянув на часы, понимает, что ничего съестнее пани пури сегодня так и не видел. Проводить время в компании Мезар-Тащи не то, чтобы хочется, но он и не брезгует. Поэтому соглашается коротким кивком. И тут же добавляет, что пойдёт с ним только если есть они будут молча. Кавех недовольно цокает, но обещает не разговаривать с ним. Правда не обещает, что не будет разговаривать с принципе, так что когда они заглядывают к господину Ламбаду, он тут же тянет его за уже занятый небольшой компанией столик.       Архонты великие, нет, он никогда не привыкнет к своему невозможному соседу.