В пятницу с восьми и до бесконечности

6 декабря, пятница.

Такерия «У мамы Луны» крохотулечная. Такие называют «дыра в стене». Внутри, у узкого окна, стратегически оставлен ровно один табурет – вдруг кому-то придется ждать? Обычно ждать не приходится. Не вечером. В обед тут толпятся работяги из всех окрестных автомастерских и главной жемчужины, аэропорта, – грузовой терминал через дорогу. Но Какузу никогда не был тут в обед. Он приезжает после работы, за час до закрытия. – Как всегда? – уточняет Перла, дочь той самой мамы Луны, с густым акцентом. – Да, – отвечает Какузу не задумываясь. Его акцент тоже густой, поэтому он не любит говорить по-английски. Но говорить не по-английски – пораженчество. Признание собственной неполноценности. Мир богатых белых победил. Не пойти ли богатым белым в жопу?.. Из жаркой, пропахшей перцем кухоньки ему выносят «как всегда» в огромном пакете. Внутри что-то призывно хрустит. Какузу не заказывал ничего хрустящего, так что, наверное, это подарок. Для постоянного посетителя. Он расплачивается. Оставляет умеренные чаевые – маме Луне тоже надо как-то выживать. – Намечается что-то особенное? – любопытствует девчонка. – Что? – рассеянно переспрашивает Какузу. Мыслями он уже в другом месте. – Ну... – Перла кивает на пакет. – Вечер с cariño? – Да... – бормочет Какузу. – С cariño. – Удачи! – смутившись ещё сильнее, восклицает дочка мамы Луны. Какузу возвращается к автомобилю в смешанных чувствах. Хотелось бы нафантазировать, что сейчас он поедет к кому-то, кто искренне влюблен в него, с кем легко и беззаботно, а впереди у них приятный вечер на двоих. Много еды, чуть-чуть вина, расслабленный секс, а после – спокойный, сладкий сон с уверенностью в завтрашнем дне. Вместо этого Какузу едет на противоположный конец города, к докам. Северная Гавань встречает его совсем не северной раскиселицей: лобовое стекло за секунду покрывается мелкими грязно-серыми брызгами. С воды идет стылая сырость, растапливая и без того редкий снег. Зато город уже украсили к Рождеству: на фонарях переливаются украшения из разноцветных лампочек, всюду ёлки. Владельцы загибающихся бизнесов Гавани налепили на окна своих заведений звёзды из фольги. Некоторые даже заморочились до рисования на стеклах. Какузу проезжает мимо пиццерии, с двери которой Санта показывает всем пухлый средний палец. Кто-то явно переборщил с праздничным духом. Немногочисленные жилые дома Гавани будто довлеют над улицей. Их построили в начале прошлого века, если не раньше. На каждом крыльце мраморной мозаикой выложены названия: «Выбор Мэриэм», «Общество Троих», «Ревеневый Лоскут». Не здания, а корабли. Все добротные, кирпичные, со скрипящими половицами и бесценной историей. О каждом написано по статье в «Википедии». Когда-то здесь теснились бордели и лавки, торговавшие тем, что удалось протащить из порта, а теперь тут живут богачи. У них квартиры на все три этажа, с выходом на крышу. С крыш видно Гавань целиком, от старой пожарной станции до проблесков воды среди леса причалов. Летом на местных крышах пьют «Лонг Айленд» под садовыми зонтиками, а зимой – как сейчас – устанавливают и наряжают ели. Натуральные, естественно. Пластик – это так по-мещански. Какузу огибает уродливое здание из красного кирпича, половина окон которого забита фанерой, а другая половина заклеена разноцветной пленкой под витражи. Он паркуется сзади, во дворике, огороженном дырявой сеткой. С обратной стороны здания таится металлическая лестница нью-йоркского вида, идущая зигзагом. Снизу к ее поручню прикручена табличка «Опасно для жизни» со значком радиации. У этого здания тоже есть название и история, которая за ним стоит. Это «Горелый Блок». Когда-то, когда Северная Гавань считалась неблагополучным местом и самой окраиной города, тут находилась женская тюрьма. Потом город разросся, тюрьму перенесли в другое место, а куском земли, на котором она стояла, завладел местный диванный магнат. По его указке старое здание снесли до фундамента и отстроили заново – вот таким, из красного кирпича, каким оно предстает по сей день. Тогда же сделали и мозаичное крыльцо с названием «Горелый Блок». Ходила легенда, будто тюрьму перенесли не просто так, а после крупного пожара, чтоб скрыть количество погибших... Да только байки все это. Какузу читал книги по истории, пока сидел. Пока сидел, он читал вообще все, что попадалось под руку. У него обширные познания о птицах, грибах, устройстве двигателей и проектировании субмарин. Вся эта информация бесполезна в бездне дней, где Какузу занимается сайдингом, а по вечерам подрабатывает в «Убере». Итак. «Горелый Блок» стал мануфактурой в 1932 году, но спустя несколько десятилетий расцвета стал терять позиции. За это время открыли много новых производств – помощней, посовременней. В 1991 мануфактура закрылась. Здание пустовало несколько лет, пока городские власти не решили определить его под центр современного искусства. Цеха наспех переоборудовали в павильоны для арт-объектов, соорудили какое-то подобие кухни и несколько переговорных на случай важных встреч. Культурный центр продержался недолго: то ли современное искусство не вызывало в людях трепета, то ли атмосфера в Северной Гавани не располагала к созерцанию прекрасного. Издавна сюда приезжали кутить и тратить деньги напропалую; мастер-классы по лепке из глины мало кого могли привлечь, если в процессе не наливали. Культурный центр закрылся. Один предприимчивый засранец попытался выкупить у города «Горелый Блок», чтобы переделать его в многоквартирный дом, но прямо посередине сделки жители района взбрыкнули. Начали ходить с плакатами: «Сохраним историческое достояние!». Покупка сорвалась, а здание осталось стоять как есть – наполовину мануфактура, наполовину музей. Какузу не знает, когда тут появился первый нелегальный поселенец. В книгах о таком не писали. Наверное, кто-то разнюхал, что такая махина стоит в центре района абсолютно пустая, выломал пару досок, разбил стекло, пробрался внутрь... И тогда для «Горелого Блока» началась новая эра. Какузу отстегивает ремень, берет с соседнего сидения пакет с едой и направляется к зигзагообразной лестнице. Взбирается по ней на второй этаж, громко барабанит в стальную дверь с отверстием как под пушку. Стучать приходится долго – гостей тут не ждут. – Снова ты? – Дейдара высовывает наружу голову с по-девчачьи высоким хвостом. – Все мечтают свалить отсюда и никогда не возвращаться, а тебе будто намазано... Чего пришел? Какузу показывает ему пакет. – Пустишь? Дейдара раздражающе любопытный, но не тупой. Он знает, что пакет – это бесплатный хавчик, а значит, пора завалить хлебало... – Эй, все, Какузу принес жратву! ...ну, или орать на весь дом. Дейдара – ирландец. Не хрестоматийный: без рыжих волос, веснушек и вечного похмелья. Громкости, впрочем, в нем хоть отбавляй, и пьет он все, что горит (но похмелья все равно нет – молодость творит чудеса). Дейдару на самом деле зовут Дейрдре – уладам стоило бы поостеречься, – но имена намного проще выговаривать, когда они состоят из чего-то кроме согласных. Словно по заветам легенды, Дейдара красив, длинноволос и тонкокостен, но при взгляде на него внутри ничего не откликается. Про ирландскую мифологию Какузу тоже читал, пока сидел. И про Ирландию в целом. Все мечтал поехать в графство Клэр, посмотреть на скалы и на океан. Как вышел, понял: никуда он не поедет. Откуда взять деньги? Они не растут на деревьях. И авиабилеты не растут на деревьях. На этих ебаных деревьях не растет ровным счётом ничего. Какузу тащится вслед за Дейдарой на импровизированную кухню – туда, где у галереи или музея современного искусства была кухня. По пути к ним присоединяются и другие – крик Дейдары разнёсся далеко. Какузу ставит пакет на стол и принимается доставать содержимое, краем глаза отмечая, кто вьется вокруг. Дейдара, этого уже посчитали. Тоби, местный дурачок. Сасори – отмороженный японец с волосами, выкрашенными в красный. О нем не известно почти ничего: сколько ему лет, как он оказался в этом вертепе, легально ли он находится в стране. Какузу нет дела до подробностей его жизни; просто бесит, что этот бомжара сидит тут с откровенно высокомерным еблом и делает вид, что он лучше других. Пейна нет. Того, ради кого Какузу заезжал в «Маму Луну», – тоже. – В честь чего праздник? – интересуется Дейдара, доставая из коробки ещё теплую тортилью. – Кукурузная? Бли-ин, кукурузные я не люблю. «Заткнись, – яростно думает Какузу, но молчит. – Это не для тебя». – Пятница? – предполагает Сасори с почти гротескным акцентом. «Пятуница», вот что вырывается у него изо рта. – А-а! Я когда работал в офисе, тоже отмечал каждую пятницу. – Почему бы не начать снова? – говорит Какузу. Он знает, как должна звучать эта фраза, но когда ее произносит он, получается совсем иначе. Какие-то звуки слишком мягкие, какие-то просто неправильные. Странные мутанты. – Отмечать? – спрашивает Дейдара, глупо оттопырив нижнюю губу. – Работать. Все замолкают под гнетом неудобного замечания. – Между прочим, у меня есть работа! – сверкая глазами, возмущается Дейдара. – Я художник! Но такому, как ты, – он окидывает Какузу красноречивым взглядом, – никогда не понять мое искусство... Да твою же мать. Дейдара продолжает очень по-ирландски разоряться все то время, что Какузу накладывает в отдельную коробку тортильи и начинки к ним, берет порционные емкости с соусами и даже когда он направляется к выходу. Бла-бла-бла. Остальные молча ждут тишины. Никому не интересен ни Дейдара, ни его сраное искусство. Какузу идет наверх, на третий этаж. Так требует ритуал, дань уважения. На третьем этаже всегда тихо и пустынно. Голоса снизу туда не проникают. Приблизившись к двери – самой тяжёлой из всех дверей в доме, – Какузу тихонько стучит. – Эй, Пейн, ты тут? Он не готов к тому, что откроют сразу. Вот только в проёме между дверью и откосом стоит совсем не Пейн. Из полумрака на Какузу смотрит Конан. Ее короткие синие волосы выглядят очень натурально; покрашены они явно не дома и не пятидолларовой краской из супермаркета. – Красивый цвет, – говорит Какузу. – Пейн тут? – Сегодня ему не до гостей, – сообщает Конан слегка высокомерно. Она перегораживает проем собой, а позади нее – полумрак, чуть оранжевый от старой лампы. – И не называй его так. – Как? – «Пейн». – По ее лицу проходит судорога. – Он сам попросил его так называть. – Мой брат идиот. Но сегодня он с тобой все равно разговаривать не будет. – Он в порядке? – Тебе прекрасно известно: он уже давно не в порядке, – шипит Конан, понизив голос, и захлопывает дверь прямо у Какузу под носом. Лицо обдает поднявшимся ветром. Из-за двери раздаются голоса: сдержанный и негромкий – Пейна, более резкий и отчётливый – Конан. Какузу не собирается их подслушивать. Он спускается на второй этаж и идёт в противоположное крыло, до самого конца, пока не натыкается на дверь. Может показаться, что она ведёт на балкон, но за ней скрывается кое-что другое. Какузу толком не знает, как назвать это место. Представьте себе дом, а теперь представьте, что на уровне второго этажа у него есть выступ. Первый этаж по какой-то причине сделан шире, чем второй, а избыток места превращен в необъяснимую площадку. Свидетельств о том, что было здесь во времена фабрики, не осталось. Позже, когда в здании разместили центр современного искусства, на этой площадке растили розы и разводили пчел. Какузу лично вынес отсюда пару сухих розовых кустов в кадках и мертвый улей, который забыли на морозе. Потом – тоже лично – он припер сюда со свалки старый диван и пепельницу из бутылки. Это было «его» место, пока... – Привет, – закутанный в клетчатое одеяло Хидан оборачивается, одаривая Какузу улыбкой. ...пока не стало «их». – Думал, ты сегодня не придёшь, – продолжает Хидан. В руках он нянчит открытый термос, из которого валом валит пар. – Почему? – удивляется Какузу. – Ты не приходил какое-то время. Ну да. Какузу не приходил. – Я был на прошлой неделе. – Непонятно, зачем он вообще оправдывается. Перед этим он правда не приходил. Недели три. Потому что был трусом. Хидан не выглядит обиженным. Не похоже, что он специально напоминает Какузу о его проебе... Он слегка улыбается. Выглядит заинтригованным. – Что в коробке? Какузу передает ее ему. Хидан приподнимает крышку, и его глаза вспыхивают. – Тако! Сегодня даже не вторник. – Внизу есть ещё. Если эти проглоты все не сожрут. – Они сожрут, – заверяет Хидан, вгрызаясь в свежесобранный тако. – Круто. Люблю карнитас. Ты запомнил? Какузу кивает. Он все помнит. В основном, он состоит из памяти и нереализованных планов. Уже давно с ним не случалось ничего хорошего или сколько-нибудь интересного, кроме Хидана, но он и тут умудрился пустить все по говну. – Хочешь? – Хидан качает коробку в его сторону. – Я принес их тебе, – напоминает Какузу. – И что? Какузу запоздало вспоминает, что не ел с обеда, и нехотя берет одну тортилью. – Esto es estúpido, – бормочет он. – Нет, не тупо. Ешь, придурок. Какузу неловко садится рядом с Хиданом и делает то, что сказали, – ест. У мамы Луны действительно самые лучшие тако. И зеленую сальсу она делает сама. И вообще все. Какузу бы не удивился, если бы и тортильи она пекла сама. По доступной для покупателя цене, разумеется. Такая чудовищная работа – и все за какие-то гроши. Хуево быть иммигрантом, но он это и по себе знает. Какузу вздыхает. Кусочек помидора из пико де гайо приземляется ему на брюки. Становится ещё более неловко, и Какузу украдкой смахивает его. С каких пор рядом с Хиданом он буквально не находит себе места?.. Он помнит с каких. С тех самых. Это была ошибка. Все было ошибкой. Явиться сюда в первый раз было ошибкой, но Какузу больше некуда было податься. Какие у него оставались варианты? После освобождения он отправился забрать свое барахло из ячейки, которую оплатил на годы вперёд. Как теперь Какузу понимал, проще было избавиться от старого хлама. Его условная полезность не окупала стоимости хранения, а теперь все это еще и некуда было деть. К тому же, мебель повредили грызуны. Предсказуемо. Какузу уперся руками в спинку погрызенного дивана, прикидывая, что делать дальше. Когда он думал о том, столько отвалил за гнездо для крыс, в левом виске начинало проклевываться нечто, сулящее скорую мигрень. Ее приближение только подстегивало то, что в соседней ячейке для хранения кто-то шумно ворочал что-то неподъемное. – Сколько же дерьма человек накапливает за свою жизнь! – жизнерадостно, но устало заявили оттуда. Какузу дёрнул головой. Это с ним разговаривали? Чтобы проверить предположение, он выглянул из своей ячейки. Из-за металлической перегородки между отсеками навстречу ему высунулся тощий парень изможденного вида. Его красные волосы почти неприлично пламенели в свете галогенных ламп. – Жаль, в реальности нельзя продавать хлам так же, как в играх. Не придёшь к гному-торговцу и не вывалишь к нему на стол свою прежнюю жизнь, чтоб получить за нее десять золотых, – зачем-то поделился парень. Добавил: – Меня не интересуют деньги, просто хотелось бы все это куда-то деть. – А почему не на свалку? – спросил Какузу. Волны неправильных звуков заставили его подумать, что он зря открыл рот, но было уже поздно. Сказанного не воротишь. Какузу привык, что люди, услышав его речь, быстро теряли к нему интерес, но красноволосый только разразился хриплым кашляющим смехом. – Тогда мои намерения будут ясны. – Он неловко замялся, отводя взгляд. – Я умираю. Рак мозга с метастазами. Если просто выкину весь хлам, сестра решит, что я сдался. – Сочувствую, – сказал Какузу. – Не стоит. В моем состоянии есть некоторые преимущества. Мировая политика уже не угнетает так, как раньше. Можно есть все, что захочешь, не беспокоясь, насколько это полезно. Грустно, что нового «Сталкера» я, скорее всего, не осилю, а в остальном... – Парень пожал плечами. Робко улыбнулся. Протянул Какузу руку: – Пейн. Будем знакомы. – Какузу. – Не удивитесь моему имени? Взгляд Какузу забегал. – Шучу. Не удивляйтесь. Может, вас заинтересует что-нибудь из моих вещей? – Пейн гостеприимно махнул рукой. – Буду только рад, если они найдут хоть какое-нибудь применение. – Я.... Нет, спасибо, – Какузу качнул головой. – Мне некуда их деть. – Понимаю. – У меня... проблемы с жилплощадью. – Зачем-то объяснил Какузу. Наверное, побоялся обидеть слишком резким ответом смертельно больного юношу, который отнёсся к нему с такой добротой. – Все мои вещи тут. Красноволосый кивнул. – Тогда позвольте заинтересовать вас другим предложением. – Каким? – нахмурился Какузу. – Мы с моими единомышленниками основали общину, которая следует принципам датской Христиании… Если вам нужно место, чтобы остановиться на какое-то время и встать на ноги, могу предложить нашу помощь. – Общину? Какузу ничего не знал о датской Христиании, но заподозрил, что зря распинался перед красноволосым. Он из этих! Ужасная догадка наверняка отразилась у него на лице, потому что парень рассмеялся: – Ничего сектантского. Не требуются ни вера, ни денежные подати. Мои друзья тоже оказались в сложной жизненной ситуации и нашли... небольшой способ обойти систему. Никто не знает, сколько он будет работать, но пока он вполне стабилен. – Звучит туманно. – Да. Но тут ничего не поделаешь... – Юноша огляделся по сторонам и быстро добавил: – Если понадобится крыша над головой, приходите в «Горелый Блок». Запомните это название, потом загуглите. Скажите ребятам, что вы от меня. С этими словами красноволосый ушел. Какое-то время Какузу смотрел ему вслед, чувствуя себя странно. Он не собирался ни в какое подозрительное место под названием «Горелый Блок», где с пришедших не требовали денег. Вот уж где процветала коммунистическая мечта. Какузу таким было не купить. Его вообще ничем было не купить, кроме денег... Но ночевать где-то было надо, пока он не устроился на работу и не дожил до первой зарплаты. Он провел одну ночь у старого приятеля. «Провел ночь». Какое претенциозное словосочетание для того, чтобы обозначить, что он просидел на чужой кухне до утра. Не спалось, да и в целом было некомфортно. Так Какузу и решился. Погуглил и явился в «Горелый Блок». Потом пожалел и не пожалел о своем решении одновременно. До сих пор пытается определиться, как относиться ко всему, что за ним последовало. – У тебя есть покурить? – интересуется Хидан в промежутке между тем, чтобы отставить на пол пустую коробку из-под тако и сделать из термоса приличный глоток. – Есть. – Потому что Какузу покупает сигареты для него. Сам-то он бросил, как только съехал отсюда. Теперь он живёт в (настоящей) квартире в доме, где курить запрещено. Если приспичит, надо вызвать лифт, дождаться его, спуститься вниз, дойти до специально отведённого места, а уж там кто-нибудь обязательно будет в любое время дня и ночи. Какузу не хочет вести диалоги с незнакомцами, не с его рожей и не с его произношением. Проще перетерпеть, если припрет. Свою пачку он таскает повсюду месяца два. Экономия, опять же. Но когда Хидан хочет покурить, Какузу курит вместе с ним. В конце концов, он сам припер сюда бутылку для окурков. И диван. Это «их» место. Какузу выуживает из кармана пальто многострадальный мятый кирпичик «LM», протягивает Хидану. Из складок одеяла появляется рука с красивыми длинными пальцами, медленно вытягивает сигарету, подносит ко рту. Какузу смотрит, как бледно-розовые губы обхватывают фильтр. Сглатывает на сухую, почти неслышно. Блядь. Вот поэтому он не приходил три недели. В смысле, и поэтому – тоже. Какузу достает зажигалку из другого кармана. Прикуривает Хидану, свободной рукой заслоняя пламя от ветра. Вспышки зажигалки подсвечивают лицо Хидана алым. Обычно он такой ангельски-светлый, будто сошел с фресок Атотонилько, – но не сейчас. Следом Какузу зажигает сигарету себе. Привычное, на сто процентов автоматическое движение. – Как жизнь среди нормальных? – спрашивает Хидан, закидывая левую руку на облезлую спинку дивана и поворачиваясь к Какузу всем корпусом. – Обычно. В глазах Хидана загораются веселые чертики – а может, это просто отражение пламени сигареты. – Только не говори, что хотел бы вернуться сюда. – Не говорю, – соглашается Какузу. Теперь у него есть квартира. Его собственная, он взял ипотеку. У него есть его собственная спальня с кроватью, которую он сам выбрал, его собственный ночник и стопка книг на прикроватном столике. Он все так же любит читать, тюрьма этого не отняла, и больше он не должен ограничиваться тем, что предлагает местная библиотека. У Какузу есть собственная ванна, где он – вот так сюрприз! – может отмокать, сколько заблагорассудится. Никто не помешает ему налить в воду пены с ароматом лаванды или взять с собой телефон и смотреть порно, сжимая хуй в руке. Нет. Он снова хозяин своего времени, своего пространства, своих обстоятельств жизни. Он может купить и приготовить все, что пожелает. Одеться во что пожелает и пахнуть чем пожелает. Так долго он был обделен этим, и не только в тюрьме. Тут тоже. В «Горелом Блоке» отвратительная душевая времён мануфактуры: огромный пустынный зал с трубами, ползущими по стенам. Холодный. Неуютный. Никаких загородок и шкафов, все у всех на виду, как за решеткой. Хотел бы Какузу вернуться к этому?.. Нет. Но тут Хидан. Когда это стало важно? Хидан первым заговорил с Какузу. Да и в принципе был единственным, кроме Пейна, кто нормально к нему отнесся. Никто не грубил Какузу, ничего такого, но он чувствовал, как на него смотрят, и слышал, что о нем говорят. «Ну, этот, бывший зэк». Он мог бы и не стать зэком, если б оказался побогаче или поудачливей. Или если бы родился белым. Белым, богатым и удачливым не нужно перебивать номера на угнанных тачках, чтобы не оказаться на улице. Они работают в стеклянных коробках, бесконечно цедят бесплатный корпоративный кофе, наслаждаются своими зарплатами и страховками, и на руках у них нет ожогов от сварки. Какузу хотел измениться. Хотел изменить свою жизнь. Заселившись в «Горелый Блок», он развил бурную деятельность, посетив все окрестные социальные организации. Он побывал на встрече, где учили составлять резюме («Сильные стороны: прирожденный решатель проблем»), на встрече, где готовили к собеседованию («Спасибо, что нашли время для беседы») и на встрече, где подбирали одежду для собеседования (особая благодарность тем, кто отдал свои костюмы на благотворительность, потому что в шкаф они больше не лезли). Какузу составил резюме, переврав и замолчав все, что поддавалось перевиранию и замалчиванию, и с пятой попытки удостоился приглашения на собеседование. Должность уборщика совсем его не радовала, но с чего-то надо было начать. Какузу начал с того, что согласился поговорить с работодателем. Несмотря на уебищность позиции, за которую ему предстояло бороться, он едва смог сомкнуть глаза в ту ночь. То одолевали сны об опозданиях, то мерещился звонок призрачного будильника. В пять пятнадцать утра Какузу окончательно понял, что поспать не получится, и спустился на кухню, чтобы приготовить кофе. Он как раз сделал второй глоток и попытался собраться с мыслями, когда в его поле зрения возникло новое действующее лицо. Какузу находился в «Горелом Блоке» уже неделю, но никогда раньше не видел этого парня. Впрочем, не так уж много времени он посвятил знакомству со зданием и его обитателями. В основном он был занят попытками устроиться на работу и преодолеть ужас от того, что он, судя по всему, нелегально проживал в заброшенном доме. Хотя не таким уж «Горелый Блок» был и заброшенным, на самом деле. Там оставались свет и вода – Какузу подозревал, что официально их всё-таки отключили, а потом вернули назад в обход закона усилиями энтузиастов. Правда, кто именно был теми энтузиастами? На попытке представить Дейдару взламывающим опломбированный вентиль фантазия начинала молить о пощаде. Зато в происхождении вайфая не было никакой тайны – его брали из ближайшего бара. Менеджер менял пароль раз в неделю, и все равно кто-то его вызнавал. Парень, нарушивший уединение Какузу, отличался от других обитателей «Горелого Блока». Он был рослым, но болезненно худым, из-за чего его и без того огромные глаза казались инопланетными. Белые ресницы только усугубляли ситуацию. Как и белые брови. Незнакомец был всецело и абсолютно бел повсюду, только волосы немного отдавали в стальной из-за безжизненного света кухонной лампы. Парень глянул на Какузу, щедро налил себе кофе, взял на другом конце кухни стул, приволок его к единственному столу, пристроился сбоку и уставился на Какузу с интересом, неприличным для любого старше пяти. Какузу физически чувствовал взгляд, курсировавший по его лицу, отмечая неровности, морщины и шрамы. Рельеф. Какузу стало не по себе – «Найди себе ебаную диораму и изучай ее!», – но он продолжил мрачно пялиться в ответ. «Просто уйди. Выпей свой сраный кофе и свали на хуй». – Прикинь, две недели назад я был в Непале, а теперь сижу тут, – заявил парень, переводя взгляд на окно, криво облепленное цветной пленкой. «Очень приятно, говнюк. Две недели назад я был за решеткой, а теперь сижу тут», – мысленно съязвил Какузу. Поскольку его поразительно белый собеседник не умел читать мысли, он продолжил закидывать Какузу бесполезной информацией: – Я провел при ашраме полгода. Джашин принял меня. Я мог бы стать послушником, если бы не мой отец. Какузу закатил глаза, но получилось не очень заметно. Парень воодушевленно разглагольствовал: – Чтобы проверить силу моей веры, Джашин наслал на меня брюшной тиф. Неделю я провел в беспамятстве. Служители ашрама привезли мое тело к зданию консульства, и сам консул звонил моим родителям, чтобы те меня забрали. Я говорил ему, что хочу отринуть мирское, что если Джашин вздумал призвать меня, то он все равно это сделает, так или иначе... Консул готов был прислушаться к моим словам, но тут мой ёбнутый батя прислал за мной частный борт, и меня, блин, забрали из Непала, чтобы я никогда не вознёсся. На эпизоде с частным самолётом Какузу вздрогнул. Ему показалось, что он ослышался. Атмосфера в «Горелом Блоке» не располагала к упоминанию частных бортов. Лампа над столом время от времени помигивала от перепадов напряжения. В оконных рамах скапливалась грязь и дохлые насекомые. Даже кофеварку, в которой Какузу готовил самую дешевую «Лаваццу» сильной обжарки, оставили тут за ненадобностью, потому что годилась она только на производство помоев. Невероятно белый парень явно ждал какой-то реакции, сочувствия или чего-то навроде, поэтому Какузу выцедил: – Вот незадача. В сочетании с его смуглым еблом акцент производил удручающее впечатление. Некоторые сразу решали, что Какузу тупой, необразованный на всех уровнях и работает на мафию. Непонятно, как одно сочеталось с другим. – Откуда ты? – полюбопытствовал парень. Все они так делали. Будто ответ Какузу имел значение. Будто потом его не называли «долбанный латинос». – Отсюда, – прорычал Какузу. Глаза очень белого собеседника округлились. – Хах, – коротко и резко хохотнул он. – Полегче, парень. Как уже было сказано, я полгода провел в Непале. Я, может, и не умею говорить на непальском, но распознать фразу, обозначающую «белое дерьмо», нетрудно. «Белое дерьмо» развеселило Какузу, ведь более подходящего определения этому засранцу было не подобрать. Белое богатое дерьмо. Даже в заброшенном доме он сидел весь чистенький, с лицом как с картинки и «Эппл Вотч» последней модели, в каких-то по-дизайнерски изодранных джинсах и простенькой бежевой худи, которая стоила как потенциальная зарплата Какузу за неделю. Потенциальная – потому что пока зарплаты у него не было никакой. – Что ты здесь забыл? – спросил Какузу на восемьдесят семь процентов не враждебно. – Я тут живу, – встрепенулся парень. – Зачем? Твой отец выслал за тобой частный борт на другой конец мира, а ты не сумел заселиться в дом получше? – Мой отец – кусок говна. Лучше бы я сдох на ступенях консульства, весь в дерьме, и плотоядные мухи обглодали бы мое тело до костей. «Как же он меня бесит», – полыхнуло внутри Какузу. Он бы с радостью въехал кулаком в это сладкое личико или хотя бы разразился тирадой о зажравшихся клоунах, но ему надо было подготовиться к интервью. В смысле, морально подготовиться. Посидеть молча, прозревая, как он облажается. – Только не надо думать, что я – очередной сынок каких-то зелёных от капусты снобов, – начал кипятиться очень белый собеседник. – Я вообще не такой! Ты меня не знаешь. – О'кей, – согласился Какузу для краткости. Естественно, он этого типа не знал и знать не хотел. – Я веду блог о недопотреблении! – Недопотреблении? – Ну да. Видишь ли, сейчас все говорят о перепотреблении. Мукбанги, массовые закупки чего угодно, скоростные прохождения новых видеоигр и короткие тренды – это перепотребление. Джашин говорит, надо пользоваться малым, поэтому я проповедую недопотребление. Типа, это когда у тебя одни ботинки на сезон, или когда ты покупаешь и используешь что-то до конца. – По-моему, это обычное потребление, – заметил Какузу, у которого были только одни ботинки и который все использовал до конца, но его реплику пропустили мимо ушей. – Я хочу открыть храм Джашина здесь. Нести веру в люди. Это полезно для всех, и для планеты в том числе... «Просто завали. Неси веру в другом месте». Кофе уже не так бодрил. Собеседование неотвратимо надвигалось. Какузу хотелось вернуться в свою кровать, наспех сбитую из деревянных паллет, и провести там весь день, не видя никого. – Зачем ты так вырядился? – Как? Очень белый парень мазнул по Какузу красноречивым взглядом. А, это он про костюм. – У меня собеседование через два часа. – Что ж, удачи на собеседовании, хмурый незнакомец. – Какузу. – Тогда удачи на собеседовании, Какузу. – Спасибо. – Не спросишь, как меня зовут? – «Белое дерьмо»? – Ладно, только что Какузу воплотил в реальность все существующие расистские стереотипы о цветных. – Хидан. Просто поразительно, что Какузу не провалил тогда собеседование. А может, не провалил он его именно потому, что был слишком увлечен пригоранием собственной жопы. Представьте себе! Он должен сидеть на пособии, экономить как черт, носить костюм, который жмёт в подмышках, потому что нет денег на новый, по размеру, когда рядом какой-то чмошник со своим богатеньким папой – или папочкой – размахивает «Эппл Вотчами» и несёт пургу про недопотребление. То есть, получается, одних «Эпл Вотчей» ещё и мало, надо больше. А эти инопланетные глаза! А этот флер достатка! Конечно, как не организовать себе проблем, как удержаться и не влезть в какое-то говно, как не улететь в грязный ашрам, чтобы есть, молиться и подыхать от тифа, когда у тебя на кредитке сотни тысяч баллов «Аэроплан», и билет обойдется в тридцать долларов? Какузу был так зол, что практически не волновался. И говорил чисто, что с ним тоже случалось, только когда он впадал в неописуемую ярость. После собеседования, когда Какузу ехал в Северную Гавань на автобусе, который, казалось, заворачивал по пути в каждый уголок города, его вдруг озарило: а что, если невероятно богатый Хиданов отец явится в «Горелый Блок» с полицией, чтобы камня на камне не оставить? Пейну и его друзьям немедленно достанется за краденные свет и воду, и проживание в неположенном месте. Только, в отличие от так называемых друзей, Пейну нечего терять. А вот остальным стоило бы задуматься, какого хуя они творят. Какого хуя Какузу творит... Прошла неделя, но копы так и не явились. Никто не явился. Восхитительная худи Хидана уже не выглядела так восхитительно. Из-за отвратительно неприветливой душевой, куда не хотелось соваться лишний раз, Хидан стал убирать волосы назад, чтобы реже мыть голову. Дни он проводил, пытаясь строить свой храм Джашина. Начал со сбора средств. К его бесконечному удивлению, люди почему-то не торопились отдать свои кровные деньги ради чужой блажи. Постепенно Какузу начало подтачивать понимание: этот тупорез был реально беден без своей уважаемой семьи, а та не торопилась улучшить его положение – или он сам не искал их помощи.  И тогда Какузу разом стало легче. Легче общаться с Хиданом, в том числе. Поначалу это и общением нельзя было назвать. Какузу просто позволял случаться тем непостижимым односторонним интеракциям, которые происходили, когда Хидан выскакивал на него из ниоткуда и начинал болтать, чтобы скрыть дискомфорт. С дискомфортом это не очень-то помогало, потому что Какузу воинственно молчал. Чуть позже они начали регулярно сталкиваться у того самого дивана, который Какузу притащил на место тотального вымирания пчел. Когда бы Какузу ни пришел к дивану, чтобы покурить – тогда он ещё не бросил, – Хидан был там, и это раздражало. Какузу не удавалось придумать, как отвадить его «взрослыми» методами, не скинув диван с крыши, поэтому он просто уходил. В очередной раз, когда он выскочил покурить, не получил вожделенного уединения и сдал назад, Хидан крикнул ему вслед: – Тебе не обязательно уходить! «Ну не с тобой же тут торчать», – подумал Какузу, но все равно сбавил темп. – Я буду молчать, – зачем-то пообещал Хидан. – Ты на это не способен. – Способен. Потому и говорю, что буду. – Мне все равно, – заверил Какузу, но, наверное, ему было не так уж все равно. Не по работе он говорил только с Пейном. Люди либо крутились вокруг и молча пялились, либо полностью игнорировали его. Со временем это переставало так уж сильно беспокоить, на душе ничего не скреблось, но скука никуда не девалась. Хидан, в каком-то смысле, был средством против скуки, как подсунутая в почтовый ящик рекламная рассылка или тамагочи. – Как твоя церковь? – зачем-то спросил Какузу. – Какая церковь? – не понял Хидан. – Ну эта. Твоя. – В смысле, храм Джашина? – Да. – Дело движется, но не быстро... Для аренды помещения в месяц надо минимум полторы тысячи. – А сколько есть у тебя? – Зачем Какузу это? Он ведь не собирается одалживать этому придурку. У него и одалживать нечего. – Пятьдесят?.. – Почему ты не попросишь денег у отца? В его распоряжении есть частный джет. Лицо Хидана перекосило от отвращения: – Ничего я не возьму у этого гондона. У меня теперь один отец – Джашин. «Но денег он тебе почему-то не даёт». – Ты не работаешь, – заметил Какузу. – Где ты вообще берешь деньги? – Ну... Иногда я просто подхожу к прохожим и говорю: «Мелочи не найдется?», – Хидан попытался изобразить свои обычные интонации. Стоило признать, жуткие. Какузу бы тоже дал денег тому, кто подкрался бы к нему на темной улице с этой фразой и вот такими бесноватыми глазами. – Ещё мне донатят подписчики блога. – И много у тебя подписчиков? – Сто двадцать восемь, – гордо поделился Хидан. – Впечатляет, – откликнулся Какузу почти без сарказма. У него-то не было ни одного подписчика, но он и блог не вел. То, что кого-то могли заинтересовать глубокие Хидановы мысли, само по себе впечатляло. – Не очень. Может быть, всё-таки сядешь? – Хидан сместился к краю дивана. – Я знаю, это ты его сюда приволок, – он демонстративно похлопал по диванной подушке рядом с собой. – А ещё я знаю: тебя бесит, что я тут вечно отираюсь. Но я никуда не уйду, так что давай, блин, садись. И Какузу нехотя опустился рядом с ним – наверное, потому что понял: Хидан действительно никуда не уйдет. Сейчас он сидит почти на том же месте. Пара дюймов разницы не меняют ситуацию, зато ее меняет то, что Какузу больше не считает Хидана похожим на тамагочи. – Слышал кое-что странное? – говорит Хидан, пуская дым в небо. В мороз он бы ярко выделялся, казался бы почти ирреальным, но сейчас тепло, поэтому дым легко вмешивается в серость сверху. – О чем? – О том, что «Горелый Блок» собираются снести. – Разве он не является «историческим достоянием»? – Является. Поэтому я в это не верю, – Хидан неожиданно категоричен. – Хуйня какая-то. – Если «Горелый Блок» соберутся сносить, то рядом поставят табличку, – рационализирует Какузу. – Комитет по зонированию обязан предупредить, что тип использования земли изменится. Потом настанет этап обсуждений. Общественность попросят поделиться мнениями. – Хорошо, – Хидан слегка расслабляется. Длинные бледные пальцы перестают сжимать сигарету так, будто намерены переломить ее надвое. Какузу смотрит на них достаточно, чтобы заметить, как на указательном поблескивает дурацкое кольцо из сплава, ловя свет уличных фонарей. – Надеюсь, никакой таблички не будет. А то я ка-ак поделюсь мнением... Какузу кивает, не до конца понимая, с чем соглашается. На него нападает тихая, не до конца оформившаяся тоска. Слухи о сносе «Горелого Блока» стихийно возникают время от времени, все привыкли к ним настолько, что теперь просто игнорируют. Однако то, что Хидан поднял эту тему, разом делает опасения слишком реальными. Какузу пытается представить на месте «Горелого Блока» металлические ограждения, а за ними – котлован, наполненный битым кирпичом, обломками древесины, изогнутой под странными углами арматурой, пылью – всем тем мусором, что знаменует конец всего. Хоть и не сразу, но ему это удается, и во рту становится кисло. Почему? У Какузу нет сентиментальных чувств к этому зданию. Старому дракону давно пора сдохнуть. В нем уже завелись паразиты. Из ниоткуда, как всплывающий со дна пузырь, поднимается мысль: «Куда в таком случае я буду приходить по пятницам?». Куда-то. Не сюда. Сложно вообразить такое, правда?.. С пристани доносятся крики чаек. В воздухе пахнет талым снегом, сулящим окончание зимы. Это, разумеется, обман, настоящие холода наступят в конце января. Они всегда приходят, когда до весны рукой подать. В жизни тоже так. Всегда, когда тебе кажется, что ты приблизился к чему-то, оно отдаляется. Хидан бросает докуренную до фильтра сигарету в бутылку, где нашли свою смерть десятки ее собратьев, делает пару глотков из термоса, протягивает его Какузу: – Кофе? «Если выпью сейчас, то не засну». Но он и так не заснёт. Какузу принимает термос из рук Хидана. Аккуратно берет его, наклоняет, боясь пролить. Он не знает, сколько внутри и какой оно температуры. Пар до сих пор валит прямо ему в лицо, значит, этот кофе ещё способен обжечь, что он, конечно же, и делает, стоит первой капле попасть на язык. Какузу мужественно сглатывает, не меняясь в лице. Joder. Пиздец. Он возвращает термос Хидану, тот закручивает на нем крышку и ставит вниз, на бетонный пол. Кутается в свое одеяло. Какузу засматривается на улицу, на редких прохожих, которые поглядывают на них, двух подозрительных личностей на дрянном диване, стоящем на уровне второго этажа, и пропускает момент, когда Хидан кладет голову ему на плечо. – Плохо спал сегодня, – шепчет он в шею Какузу, словно это что-то объясняет. Его влажные, горячие слова клеймом ложатся на кожу, но сразу выстывают. Это немного отвлекает от жара, расползающегося внизу живота, от щекотки в пояснице, от стакатто сердцебиения. Немного. Если честно, почти не отвлекает. Какузу не двигается. Он позволяет голове Хидана покоиться на своем плече, будто там ей самое место, но не делает попыток прижаться. Как бы ему ни хотелось. Не сейчас. Все ещё нет? Дыхание Хидана выравнивается, его голова будто становится тяжелее, как и все тело, вес которого ложится на Какузу, ища дополнительную опору. Он на самом деле уснул. Какузу вздыхает. В его молодости это было популярно у девчонок: перепей или сделай вид, что перепила, найди того, кто тебе нравится, и приляг на него, а лучше даже упади. Но с Хиданом другая история. Какузу продолжает сидеть, гадая, что ему делать. Разбудить Хидана? Какузу чуть поворачивает голову, смотрит на него сверху вниз. Видно только светлые волосы, открытый лоб, чуть вздернутый аккуратный нос и одеяло в клетку, в которое Хидан закутан до подбородка. Какузу надеется, оно достаточно плотное. На улице холодает. К середине ночи температура опустится до минус десяти; к этому времени любой здравомыслящий человек предпочел бы оказаться в тепле под защитой стен. Надо отнести Хидана в дом – «Или разбудить, его можно просто разбудить», – но Какузу позволяет себе слабость сидеть рядом с ним, пока не осознает, что его левое, свободное плечо озябло под курткой. Правое плечо греет Хиданова голова, и это приятно, как вернуться домой с мороза и съесть домашнее рагу, но Какузу все-таки принимает волевое решение. Пора. Он аккуратно выбирается из-под навалившегося на него Хидана, подсовывает ему руки под спину и под колени, берет его, как невесту, и несет внутрь, в «Горелый Блок». Хидан тяжелый, но не неподъемный. До сих пор не восстановился полностью после непальских приключений. Оно и понятно, в его питании нет ни системы, ни постоянства. Ему бы попить витамины, но Какузу чувствует, что зайдет за рамки, если принесет их сам. Нет. Его уровень – коробки с тако «для всех». Безобидный обман. Надо было спросить, чего бы Хидан хотел поесть в следующий раз. Какузу идет со своей ношей через весь этаж, пока не добирается до комнаты Хидана. Распознать ее несложно: к двери скотчем приклеен листок с непереводимыми письменами, треугольниками в кругах и простодушным признанием «Тут живет Хидан». Дверь заперта неплотно. Какузу толкает ее носком ботинка, ждет, когда она откроется достаточно, чтобы впустить его, и заносит Хидана внутрь. Ему не нужен свет, чтобы отыскать кровать. Он знает, где она. Это самая обычная кровать, не монстр, собранный из всего, что подвернулось под руку. Глаза Какузу потихоньку привыкают ко мраку: теперь он может разобрать очертания подушек и пары других одеял, формирующих гнездо. В «Горелом Блоке» чудовищный дубак. Кто-то обзавелся обогревателями, но не Хидан, и Какузу делает мысленную пометку, которую тут же зачеркивает. Какузу укладывает Хидана на кровать, укрывает всеми одеялами. «Тебе не давал спать холод, так?» – крутится у него в мозгу, но он оставляет догадку при себе. Хочется задержаться подольше, найти себе место в темноте, послушать размеренное Хиданово дыхание, но вечер пятницы подходит к концу. Какузу бросает последний взгляд туда, где оставил Хидана, и покидает комнату. Поначалу он так погружен в себя, что не замечает: он не один в этом сумрачном, плохо освещенном коридоре. Сасори, угрюмый силуэт с ненатурально-красными волосами, стоит в отдалении и смотрит. Не стоит сомневаться, он видел, откуда вышел Какузу. – Ну ты и рузеру, – выплевывает он после паузы. Какузу понятия не имеет, что это значит. Он не в силах прорубиться к смыслу через сочный кансайский акцент, поэтому досадливо дергает плечом и уходит. Уже в автомобиле он пытается отыскать в Интернете, что такое «рузеру», и внезапно прозревает. Сасори сказал: «Ну ты и лузер». «Установите рождественскую тему», – предлагает старый смартфон со сколом вверху экрана. Какузу досадливо смахивает всплывающее окно. Ещё чего.