Эхо Свободы

Глава 0

«Си́эн»

           Я переминаюсь с ноги на ногу. Деревянные половицы жалобно скрипят под моими тяжелыми ботинками. Ледяное цевьё ружья обжигает холодом мои пальцы, хотя здесь не бывает холодно. Кучка столпившегося у помоста народа уже приготовилась к предстоящему зрелищу. «Беглеца» приковывают к расстрельной стене, а он, звучно лязгая цепью, всё ещё продолжает озлоблено кричать:            — Я жалею лишь о том, что родился среди вас, ублюдков!            — Ты знаешь, почему здесь оказался! — говорит настоятель Йен, — и на твоём месте окажется каждый, кто поступит так же!       — Предатель! — хором скандирует народ.            Себе на голову я накидываю красный капюшон, достаю из-за пазухи белый свёрток с латунным патроном внутри. Аккуратно разворачиваю и, с щелчком, вставляю его в патронник, передергиваю затвор и подхожу ближе, в центр, к стене, где на коленях передо мной стоит «беглец». Он поднимает на меня свои испуганные глаза, но всё ещё продолжает делать вид, будто ни черта не боится. Я гляжу на него свысока и это самая любимая часть моей «работы», видеть этот их взгляд, когда они придавлено и отчаянно глядят в твоё лицо, когда они понимают, что всё уже кончено, когда понимают, что выше тебя они уже никогда никого не увидят в своей жизни. Сейчас, в их глазах, ты больше, чем просто человек, готовый забрать у них всё. И это так сладко.            — Хах… — я не сдерживаю смешок и кладу палец на спусковой крючок, а затем, облизывая губы, спрашиваю, глядя в его глаза, как и всегда: — теперь ты поступишь иначе?            А он злобно отвечает мне, как и все прочие, что были здесь до него:            — Ублюдки, это вы во всём виноваты! Но я ещё смогу всё изменить, вот увидите!            — Увидимся во второй жизни… — я искренне улыбаюсь ему белоснежной улыбкой, поднимаю ружье и, зажмурив один глаз, прицеливаюсь. Он не сводит с меня придавленного, напуганного взгляда. Народ хором скандирует и завывает, озлобленный и жаждущий крови, он кричит и воет, не сводит глаз, не моргая, наблюдает за тем, как совсем скоро «беглец» испустит дух.            Это второй момент, который я обожаю больше всего на свете — ожидание, сиюминутное, мимолетное, едва повисающее между всеми нами, ожидание между жизнью и смертью, между коротким выстрелом и пулей, которая разнесет с секунды на секунду его голову, между тем, как всё началось и как всё закончится. Оно длится лишь несколько секунд, но именно оно заставляет моё сердце так сильно, сладко биться. А затем, глубоко вдыхая, хрипя от удовольствия, я мягко нажимаю на спусковой крючок. Гремит выстрел, громогласный и резкий, мертвый, он, словно разряд тока, проносится сквозь всё моё тело и остаётся лишь едва заметным пороховым флёром, который я всё ещё втягиваю носом, пока моё сердце колотится, что есть сил.            Голова «беглеца» разлетелась на части, ошмётки кожи и брызги крови запачкали расстрельную стену и мои ботинки. Его обездвиженное, мертвое тело безвольно повисло на цепях. Мелкие капли крови и остатки пороха осели на моих руках. Народ с восторгом кричит и хлопает в ладоши, смеётся. Настоятель вскидывает руки вверх и, взирая в голубое небо, глазами полными слез, кричит с облегчением:            — Мы дали жизнь ещё одному поселенцу!            — Да потратит же он её с умом, — я договариваю, как и обычно и вскидываю ружье на плечо.            — Святой Моэн, верни мне его таким же… — убитая горем взрослая дочь «беглеца» бросается к телу своего отца, она обнимает его окровавленными руками, прижимая к себе всё крепче, и неустанно повторяет из раза в раз: — верни его прежним, верни его прежним…            — Дуры ты, хах… — а я гляжу на неё свысока и, смеясь, повторяю: — он не вернётся прежним, это всем известно.            — Ты ублюдок, Сиэн! — она, рыдая, поднимает на меня глаза полные ненависти и буквально выплевывает: — надеюсь, однажды ты и сам кого-то потеряешь и поймёшь, каково это!            Я сажусь на корточки и, наклоняясь к ней ближе, говорю с улыбкой:            — Эй, я могу всадить пулю тебе в лоб, и ты отправишься вслед за ним, хочешь? Мне не жалко. Авось, вернетесь вместе.            — Пошёл ты!            После расстрельной стены, по обычаю, бездыханное тело «беглеца» с простреленной башкой кочует к прощальному столу, где каждый, кому он был дорог, может с ним благополучно проститься и помолиться о его возвращении.            — Забери его бремя, Хольт, — настоятель пропускает его вперёд, ближе к телу. Собравшиеся вокруг жители «Свободы» не смеют прикасаться к трупу, пока Хольт с ним не закончит, пока не проведёт свой ритуал.            Хольт медленно выходит из толпы кучкующегося вокруг народу, протискиваясь вперёд. В его руках белый сверток. Он окидывает аквамариновыми глазами безжизненное тело «беглеца» и медленно его разворачивает. Внутри, как и обычно, оказывается горбушка белого хлеба, которую он прикладывает к зияющей кровавой дыре на лбу «беглеца». Я отсюда вижу, как хлебный мякиш пропитывается его кровью, постепенно превращаясь во влажный кровавый сгусток.            Хольт медленно окидывает взглядом окровавленный хлебный мякиш, после чего аккуратно кладет его себе на язык, а затем тот исчезает у него во рту. Облизывая губы, Хольт медленно жуёт его, а глотая, склоняется над мертвым лицом «беглеца» и шепчет, прильнув ближе к его простреленной башке:            — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободен, Хольгерт.           В «Свободе» Хольт был пожирателем. Он забирал у мертвеца его бремя, чтобы тот мог освободиться от своей прежней жизни. Предназначение, конечно, то ещё. Люди боялись и ненавидели Хольта и вообще предпочитали держаться от него на расстоянии, ведь многие из нас верили, что он может накликать беду. Якобы он сожрал уже достаточно много сожаления и теперь за ним тянулся этот мрачный шлейф. Что до меня, я во всю эту хрень не верил, ведь я забирал их жизни, а значит, за мной тянулся ещё более мрачный след, чем за Хольтом.            Ооо, а каким очаровательным малым он был, словами не передать. Это его сладкое личико с ума меня сводит всякий раз, когда он кладёт себе что-то в рот. То еще зрелище. Иной раз, кажется, что даже если он сожрёт кучу дерьма, он всё равно будет выглядеть так же сладостно миленько. А его смех, заразительный и звонкий, засранец одаривал им всех, кроме меня. Моё рыжее мрачное солнце. Я вскидываю на него зеленые глаза, а он, едва поймав мой взгляд, тут же стремится от меня отвернуться.            — Ну всё, здесь больше не на что смотреть! Готовьтесь к посмертному рауту! — настоятель Йен вновь вскидывает руки и приглашает всех собравшихся жителей «Свободы» разделить торжество, — мы предадим забвению его старую жизнь!            На торжественный посмертный раут собрались все жители «Свободы», старики и дети, взрослые и немощные, молодые и не очень, сироты, вдовы, сегодня у большого стола собрались все, кто только мог. Посмертный раут пропускать было запрещено, таково требование «Свободы».            — Он всё знал, Сиэн… — дочь «беглеца» продолжает глядеть на меня с ненавистью. Она сначала осматривает содержимое своей тарелки, затем бросает на меня этот гадкий взгляд.            — Кончай на меня так пялиться, — а я ехидно скалюсь ей в ответ, не сводя глаз. Третья вещь, которую я обожаю больше на всего на свете — их жгучую ненависть, — однажды я заберу и твою жизнь, сучка. Так что пока ещё жива, жри и не выёбывайся.            — Ты чудовище… выродок…            — Эй, ты же знаешь, что меня лучше не злить? — я шиплю ей сквозь зубы, готовый действовать. Каждый из них знает, что я завожусь с полуоборота, — вот и не пытайся.            — Предлагаю отдать почести нашему некогда дорогому Хольгерту и предать забвению его старую жизнь! — крупная фигура настоятеля Йена, облаченная в алые одежды, возвышается во главе большого стола, он улыбается всем собравшимся и говорит это с теплотой.            Я разнёс Хольгерту башку, потому что он нарушил требование «Свободы». Ходить в черный лес строго запрещено. Мы верим, что из него не возвращаются. «Беглецы» вечно пытаются туда улизнуть. Многих из них мы потеряли безвозвратно. В конце концов, прошлым настоятелям не осталось другого выбора, кроме как возвести расстрельную стену и штабелями отправлять на неё «беглецов». Со временем их число резко сократилось. Никто не хотел терять себя, тех, какими они были.            На расстрельную стену можно было загреметь так же и по ряду других причин — отказ участвовать в посмертных раутах, убийство себе подобного, рассказы о смертях и о прошлом. А так же непристойное поведение, под которое могло попасть всё, что угодно, так что так или иначе, стоило быть начеку. Жители называли таких «падшими» и так же, как и «беглецов» отправляли на расстрельную стену, так что работёнки у меня было хоть отбавляй.            Но самым страшным, что мог сделать житель «Свободы» было, конечно же, самоубийство. Самоубийство, как и крамольничество было у нас совсем не в почёте. С ним боролись, как могли. «Беглецов» ловили на подходе к черному лесу, когда те пытались туда убежать. Уйти в черный лес и больше никогда не вернуться — самый действенный способ уйти из жизни для жителей «Свободы». Собравшиеся жители одаривают друг друга ласковыми улыбками, теплыми словами, гремят бокалами, лязгают вилками, да только и делают, что вспоминают о Хольгерте лишь плохое, а затем делятся надеждами на то, что теперь всё будет иначе. Надеются, что этот сукин сын не вернётся таким, каким ушёл.            — Он обязательно исправится.            — Теперь он не будет творить всякие глупости, — женщина слева от меня — его соседка из дома напротив, вспоминает, как однажды он напал на её дочь, — вот уж изверг, а не человек был. Ужас какой-то, да и только!            — Не переживай, Агата, теперь всё будет иначе, — её подруга, Айка, ласково хлопает её по плечу и отправляет в рот ложку мясного бульона, с аппетитом прихлёбывая.            — Сиэн, Сиэн, гляди, что мне попалось, хах… — счастливый Хорн тычет меня локтём в бок и указывает взглядом на содержимое своей большой ложки, из которой на меня смотрит черный глаз Хольгерта, — это сулит удачу в жизни, Сиэн, правда, здорово!?            — Хах, прекрасно, Хорн, кто бы сомневался, что он достанется именно тебе, — я любяще взъерошиваю его темные волосы, пока он не одёргивает своего соседа справа — малыша Хаука и не спешит похвастаться своей находкой и ему тоже.            — Гляди, Хаук, смотри, что мне попалось! Этот год будет моим!            — Да ладно!? Тебе же и так в том году попался глаз Линн! Это не честно!            — Я просто счастливчик по жизни, ясно? Хах…            Хорн — мой младший брат, ему всего восемь лет и это его третья жизнь. Хорн знает, каково это терять её, а потому из кожи вон лезет, чтобы прожить свою последнюю жизнь достойно. Он из тех маленьких зануд, которые учат даже взрослых тому, как вести себя правильно, как сидеть за столом и что говорить при встрече. Из тех, кто готов в лепешку расшибиться, но остаться в глазах всех прочих идеальным мальчиком, идеальным жителем «Свободы». Я люблю его, честно, но это его качество раздражает меня до тошноты, ведь я совсем не идеальный мальчик.            Меня зовут Сиэн, вчера мне стукнуло двадцать один. Я принадлежу к роду Нортхайм. Из поколения в поколение мы занимаемся тем, что расстреливаем себе подобных. Не сказать, что нас любят, скорее, боятся, ведь мы единственные, кто готов забрать чужую жизнь, той, какой она была. Единственные, кому черный лес простит это. С другой стороны, мы гарант порядка в «Свободе», так что все прочие с нами считаются, как бы того ни хотели.            — Эй, ну приветики, лисёнок, — я подсаживаюсь с тарелкой к своему рыжему солнышку. Я знаю, как он меня ненавидит, но я-то его нет, — как тебе старина Хольгерт? Вкусно? Каиса постаралась на славу, чтобы из этой кучи дерьма сделать конфетку, да?            — Чего тебе нужно, Сиэн? — Хольт, едва взглянув на меня, тут же отводит взгляд и вновь косится по сторонам, куда угодно, лишь бы не на меня. Его большие светло-аквамариновые глаза бегают по лицам сидящих за большим столом жителей «Свободы», а я не могу отвести от него взгляд, протягиваю к нему руку и убираю прядь ярко-рыжих волос ему за ухо, а он лишь одёргивает мою руку и встряхивает головой. Яркие, рыжие длинные пряди вновь спадают ему на лицо, — отстань от меня, Сиэн!            — Да ладно, чем я тебе уже насолил? — я подсаживаюсь к нему ещё ближе и наклоняюсь, подпирая свой подбородок рукой. Он пытается отодвинуться, но двигаться больше некуда, рядом вплотную сидит старуха Агата и чавкает за троих.            — Сиэн, прекрати за мной таскаться, я серьезно. Ты ненормальный что ли? Какого черта ты меня преследуешь вечно? — мой сладкий пытается сказать это тихо, но выходит, как всегда.            — Прямо-таки вечно? Скажешь тоже, хах… — я улыбаюсь ему как бы невзначай, — эй, иди сюда, я тебе кое-что на ушко шепну, Хольт.            — Я похож на того, кто хочет тебя слышать? — его злобные аквамариновые глаза скользят по моему лицу, а я хватаю его за голову и притягиваю к себе, шепчу ему на ухо, едва касаясь их губами:            — Я хочу тебе кое-что показать… — я прикасаюсь губами к его уху и договариваю шепотом: — что-то большое и очень ммм горячее…            — Ты совсем из ума выжил, Сиэн? Прекрати это! — Хольт с отвращением отталкивает меня и спешит отвернуться, а я вновь склоняюсь к нему и добавляю уже без улыбки:            — Хольт, я мозги тебе вынесу, если ты не пойдёшь со мной.            — Ч-что? — Хольт поворачивает ко мне испуганное лицо, его большие глаза стали темными и настороженными, голос стих, — ты ненормальный, Сиэн, я серьезно…            — Ооо, черт, я не то хотел сказать, — я зажмуриваюсь и тут же жалею о том, что только что ляпнул. Со мной такое часто бывает. Порой, мысли меня опережают, — Хольт, лисёнок, ты ведь знаешь, как ты мне дорог, удели мне всего несколько минут, прошу?            Я держу его маленькую руку в своей руке и нежно перебираю его мягкие пальцы, пока он таращится на меня с тем же омерзением, что и прежде.            — Ну и куда на этот раз ты собираешься утащить моего жениха? — цокающая языком Марна, стоящая позади меня упёрла руки в бока и смотрит на меня свысока. Ни одна мёртвая душа в этом сраном поселении не смеет на меня так смотреть.            — Ооо, Марна, дорогуша… — я встаю во весь рост, разворачиваю её к себе спиной и толкаю к выходу, — иди-ка ты проветрись, я не с тобой говорю.            — Сиэн, черт, прекрати вести себя, как кретин! — Хольт снова огрызается на меня, встаёт из-за стола и идёт вслед за Марной, сыплющей оскорбления в мой адрес, но я её уже не слышу.            Ну вот, снова он сорвался с крючка. Такой он неуловимый, этот Хольт, сил моих уже нет, честное слово. Только и бегаю за ним, как ненормальный. Нет, серьезно, скоро ведь моё терпение просто лопнет, а он расстроится, что получил не то, чего хотел. Так сильно расстроится.            — Черт, этого еще не хватало… — я вылавливаю из своей тарелки один из зубов Хольгерта, — и так год дерьмовым выдался, еще и это!            — О, сочувствую, Сиэн, — добродушный старик Бо печально мне улыбается и добавляет: — это ведь просто примета, не переживай.            Выловить в своей тарелке зуб — к несчастью. Глаз — к удаче. Хотя, я бы не назвал себя несчастным. Мои дела в «Свободе» обстояли весьма не дурно. Может, я был не самым приятным человеком, но все, так или иначе, вынуждены были мне улыбаться, потому что никто не хотел заниматься тем, чем занимается моя семья. Предыдущие поколения Нортхаймов верили, что черный лес нас простит. Жители же верили, что после того, что мы делаем — мы навсегда останемся бродить в черном лесу, тогда как все прочие, окончив жизнь здесь, смогут уйти за пределы леса и стать свободными. Я предпочитал в это не верить. Кому охота прожить вечность в забвении?            — Сиэн, дорогой, хочешь добавки? — улыбчивая Фрита спрашивает и, не дожидаясь ответа, подливает в мою глиняную чашу еще порцию мясной похлёбки. На дне тарелки плавает серое мясо Хольгерта вместе с зеленью и овощами. После она кладет свою мягкую ладонь на мою руку и говорит: — спасибо тебе, Сиэн. Благодаря тебе у них у всех есть второй шанс.            — Из твоих уст это звучит так мило, я сейчас расплачусь, — говорю, закатывая глаза, а вылавливая ложкой кусок проваренного мяса Хольгерта, закидываю его в рот. Фрита садится на освободившееся рядом место Хольта и двигается ко мне так близко, что я своей кожей ощущаю её горячее бедро.            — Ты хочешь… хочешь, прогуляться со мной после раута? — Фрита спрашивает осторожно и старается улыбнуться как можно сдержаннее.            — Эй, — я наклоняюсь ближе к её уху и шепчу с улыбкой: — если так хочешь уединиться со мной, можем сделать это прямо сейчас, м?            — Д-да, я хочу… конечно, Сиэн…            Жители говорят, что когда-то Фрита была моей невестой, но я этого уже не помню. Она была ею в той жизни, другой. Говорят, мы были вместе, и мы были счастливы. Сейчас от тех воспоминаний не осталось ничего. Для меня всё изменилось, для неё же нет. По сей день она пытается вернуть ту прежнюю нашу жизнь, того прежнего меня, пытается вернуть всё, как было, а для меня она словно чужой человек, словно новая страничка чужой истории.            — Мы можем пойти к нам домой? Помнишь наш дом, Сиэн? — Фрита нежно берёт меня за руку и ведёт за собой, а я волокусь за ней следом, не помня ни нашего общего дома, ни её саму, ни того, что когда-то между нами было.            На выходе из зала для посмертных раутов я хватаю её за плечо, резко разворачивая к себе. В темноте её серые глаза почти испуганно блестят, а я, не теряя времени, впиваюсь в её теплые губы, всё ещё пахнущие мясной похлёбкой. Она невольно постанывает и цепляется за меня хрупкими пальцами. Я придавливаю её к стене, задирая подол длинной алой юбки. Позади нас за стеной всё ещё доносятся голоса жителей, звон глиняной посуды, лязг столовых приборов. А я всё ещё покусываю её губы, всё ещё прижимаюсь к ней ближе, всё ещё пытаюсь запихнуть в неё свои влажные пальцы.            — О, Сиэн, я так рада, что ты рядом… — она шепчет мне в рот, пока я спешно разбираюсь с ширинкой своих брюк. Я чмокаю её в губы и шепчу в ответ:            — Сейчас я буду ещё ближе.             Я прижимаю её еще сильнее к деревянной стене, задираю её ногу ещё выше и с силой в неё вставляю, а она обнимает меня за плечи и звучно стонет на ухо. Возбуждение, жар, привкус Хольгерта на языке, всё смешивается между собой, голоса и отдалённый смех, чужой взгляд. Оборачиваясь, я вижу, как мимо нас прошел Хольт с Марной. Её осуждающий взгляд буквально обжигает меня, пока я всё сильнее вколачиваюсь в хрупкое тело Фриты, которую, кажется, никогда не помнил.            — Сиэн, ты животное, дома этим занимайся! — осуждающий голос Марны доносится до меня, но мне на эту дуру так всё равно, что, несмотря на её присутствие, я всё равно продолжаю вставлять свой член во Фриту снова и снова. Лишь взгляд Хольта, холодный и отстраненный кажется мне таким несчастным, хотя чего бы ему переживать.            — А теперь? Сиэн, теперь ты помнишь меня? — Фрита стонет, цепляется за мои плечи и не перестаёт спрашивать это раз за разом, — ты ведь помнишь меня, Сиэн? Помнишь?            А я гляжу на Фриту и зачем-то представляю лицо Хольта, нежное, любимое, глядящее на меня с теплотой, хотя он никогда на меня так не смотрел. Позабыв о ней, я впиваюсь губами в его образ, сильнее прижимаюсь к её телу, крепче сжимаю её в своих руках, а когда мой глухой стон затихает, она склоняется над моим ухом и спрашивает вновь:            — Ты ведь вспомнил меня, Сиэн?            Я гляжу в её лицо, в её серые глаза, на то, с какой надеждой они на меня смотрят, с какой верой ждут ответа. Марна и Хольт давно ушли вдоль по пустынной дороге, я вижу их силуэты далеко впереди. На улицу опустился туман. Я застёгиваю ширинку разгоряченными руками, в глотке всё пересохло. Фрита всё ещё ждет ответа. А я вновь заглядываю в её лицо, но не ощущаю ни черта.            — Я понятия не имею, кто ты. Хочешь трахаться, будем трахаться, но на большее не рассчитывай. Поняла?            — Неужели ты совсем ничего не помнишь, Сиэн?            — Того Сиэна больше нет. Смирись и начни жить заново, — когда я сказал это вслух, она скатилась по деревянной стене, закрыла руками лицо и разрыдалась, после чего отчаянно прокричала мне вдогонку, когда расстояние между нами уже стало довольно внушительным:            — Я уйду в черный лес, Сиэн!            — Делай, что хочешь!            Ночью караульщики поймали Фриту на подходе к черному лесу. Она пересекла желтую линию, она сопротивлялась и кричала, что больше не хочет так жить, что ей тяжело, что всё это ей осточертело, кричала, будто потеряла надежду, и у неё не осталось сил на то, чтобы что-либо менять.            С рассветом жители «Свободы» по обычаю, собрались у расстрельной стены. Обычно на мероприятие такого уровня сбегались все. Как ни крути, люди обожали кровавые зрелища, все, даже дети. Они толпились в первых рядах и заворожено смотрели на то, как я вскидываю ружьё и сношу «беглецам» головы. А после они подбегали ко мне и кричали в унисон:            — Сиэн, это было потрясающе! Я бы тоже хотел быть расстрельщиком, по-моему, это ужасно круто! — они говорят это с таким восторгом, что невольно улыбаешься их детской наивности.            Однако, когда все они вырастали, число желающих стать расстрельщиками резко сокращалось. Со временем каждый из них понимал все ужасы этого предназначения.            — Тащите её к стене! — командует настоятель Йен. Взволнованный народ копошится и толкается. Я собираю в высокий хвост свои длинные белокурые волосы. Переминаюсь с ноги на ногу. Детские глаза из первых рядов смотрят на меня, как на нечто неземное. В ответ я улыбаюсь им и подмигиваю. Помощники настоятеля сковывают хрупкие запястья Фриты огромными колодками. Она стоит на коленях и рыдает, шмыгает носом, пока слезы по её бледным щекам текут ручьём. Я беру в руки ружьё и подхожу к ней ближе. Смотрю на неё свысока, а она поднимает на меня полный отчаяния взгляд и шепчет: — Неужели ты позволишь этому случиться, Сиэн? Я прикладываю дуло ружья к её лбу и говорю: — Я тебя не помню, дура.                       — Тебе ведь известно, почему ты здесь оказалась, Фрита? — настоятель Йен проходит вперед и задает свой пресловутый риторический вопрос, на что Фрита ничего не отвечает, лишь молча глядит на меня с этой болью в глазах. А я гляжу на неё и лишь жду команды от настоятеля, — приводи в исполнение, Сиэн.            Я накидываю на голову красный капюшон, достаю из-за пазухи белый сверток, вновь разворачиваю. На моей ладони лежит латунный патрон. Я засовываю его в патронник, заряжаю, Фрита не перестает смотреть на меня этим убитым, жалким взглядом, так, будто я должен её вспомнить, так, будто она верит, что я это сделаю, будто вспомню её. Вот-вот вспомню. Ещё немного и вспомню. Но я её не знаю. Больше не знаю.            — Теперь ты поступишь иначе? — я спрашиваю это, положив палец на спусковой крючок, спрашиваю это, глядя ей прямо в глаза, спрашиваю, наведя на неё ружьё, а она вновь шмыгает носом и говорит, всхлипывая:            — Я просто хочу тебя забыть, Сиэн.            — Увидимся во второй жизни.            Зажмурив один глаз, не мешкая, без какого-либо сожаления, я нажимаю на спусковой крючок, и голова Фриты в мгновение ока разлетается на части. Звук выстрела гремит в воздухе ещё какое-то время, пока народ радостно скандирует и восклицает, вздымает руки вверх и радуется. — Мы дали жизнь ещё одному поселенцу! — восторженно восклицает настоятель Йен.            — Да потратит же она её с умом, — я договариваю и вскидываю ружьё на плечо.            А затем всё повторяется снова, настоятель распоряжается отнести тело Фриты к прощальному столу, где моё маленькое рыжее солнышко заберет тяжелое бремя моей бывшей невесты, которую я уже давно забыл.            Хольт прикладывает хлебный мякиш к её разворошённой голове, а затем праздно кладёт себе его в рот и шепчет над её мертвым телом:            — Я забрал твоё бремя. Теперь ты свободна, Фрита.            — Это этот сраный ублюдок виноват в том, что мы её потеряли, — недовольная Марна говорит это слишком громко, даже не стесняясь.            — Закрой свою пасть, пока я и твою жизнь не забрал, — я рычу, оборачиваясь себе за плечо.            — Приготовимся же к посмертному рауту!            Как-то умер и я тоже.Это моя третья жизнь. Какими были первые две, я не помню. Обычно, этого никто не помнит. Но все прочие жители, как один, говорят, что я изменился. Сильно изменился. Раньше я был другим. Раньше я был добрым, семейным, мы жили с Фритой душа в душу, безумно любили друг друга, помогали соседям, ходили в часовню, планировали детей, что за хрень. Я улыбался, как отсталый, всем подряд и слова злого сказать не мог. Был милым, славным и послушным мальчиком, таких обычно любят всякие старики. Помогал немощным и детям. Дети вообще были от меня без ума, так жители говорят. Я был верным и очень преданным, Фрита была со мной счастлива, а остальные ей завидовали. Я был идеальным женихом, идеальным сыном и идеальной частью «Свободы». Так говорят все они.            Сейчас я другой. Я вернулся оттуда другим. С той стороны. Они не узнавали меня, а я частично не узнавал их. Изредка, некоторые возвращаясь с той стороны, узнавали своих близких в лицо. Многие нет. Кто-то не помнил ничего вообще. Кто-то не помнил частично. Особенностью семьи Нортхайм было то, что после возвращения мы помнили тех, у кого отобрали жизнь. И всё же, факт оставался фактом — то, кем мы возвращались оттуда, были совершенно не похожи на тех, кто туда ушёл.            Как закончились мои первые две жизни, и почему я умер, я тоже не помню, но знаю одно — мой старший брат Райзен пустил пулю мне в лоб у той же расстрельной стены, куда обычно приводят каждого, кто не захотел жить по местным обычаям. Когда-то и я был на их месте. У местных нет привычки рассказывать о прошлых прегрешениях жителей «Свободы» и причинах, побудивших отдать свою жизнь. Считается, что говорить об этом дурно и неправильно, ведь Хольт уже съел их боль, и на следующую жизнь она не должна была отбрасывать свой грязный след.            У каждого жителя «Свободы» в распоряжении было три жизни, из-за чего многие разбрасывались ими как могли. Мы знали, что вернёмся, поэтому ценить жизнь было не в наших традициях. Главной нашей ценностью было другое — мы настоящие. То, какими мы были. То, каким был каждый из нас. Никто в «Свободе» не боялся потерять свою жизнь. Но каждый из нас боялся потерять себя, того, каким он сформировался, того, каким его знали все прочие, того, каким он создал себя сам. Потерять личность в месте, подобном нашему было равноценно тому, чтобы потерять всё — свою семью, друзей, любимых, старые привычки, всё то, чем ты был, всё то, чем ты жил.             А смерть, как таковая была всего лишь на всего шансом всё изменить. Тебе не нравится то, как ты живёшь? Убей себя и начни всё сначала. Тебе не нравится то, что ты из себя представляешь? Убей себя и начни всё сначала. Надоела опостылевшая жена или брюзга муж, надоела свора родственников, надоела рутина, надоели чертовы дети, соседи и горожане? Убей себя и начни всё сначала. Хочешь быть кем-то другим? Хочешь прожить другую жизнь, освободившись от своей прежней? Ты знаешь, что делать. Всё просто. Акция действует не бесконечно, но она действует.            А если настопиздело всё настолько, что уже и менять ничего не охота, то черный лес тебя ждет. Он заберет у тебя всё и даст долгожданный покой. Как бы страшно это не звучало, но очень многие в «Свободе» втайне грезят об этом варианте, однако, не все в этом тебе признаются. Как я уже говорил, самоубийство у нас не в почёте.            А совсем скоро наступал тот самый день, когда родственники ушедшего подходили к вересковой пустоши и встречали своего «нового» старого поселенца. Они глядели в сторону черного леса и ждали… ждали… ждали его возвращения.             Спустя три рассвета старина Хольгерт, которому я вышиб мозги у расстрельной стены, вернулся. С первыми лучами солнца он вышел из черного леса абсолютно нагим, будто слепленный заново. Караульщики и жители «Свободы» встретили его у вересковой пустоши, словно вновь рожденного. Он глядел на всех нас новыми глазами, и видно было, что взгляд его уже стал другим.             От прежнего Хольгерта не осталось ни следа.