Эхо Свободы

«Сиэн»

           Ещё через три ночи вернулась и Фрита. Я встретил её у пустоши. Обнажённая она шла ко мне навстречу, а в её глазах стояли слёзы. Я глядел в её лицо и всё думал, узнает она меня или нет. А в душе надеялся, что забудет. Что выбросит меня из головы и перестанет действовать мне на нервы. А когда расстояние между нами сократилось, и она оказалась прямиком передо мной, то глядя мне в лицо, едва слышно прошептала:            — Это ты, Сиэн? — её голос звучал так счастливо, на устах заиграла легкая улыбка, её ладони потянулись к моему лицу, по щекам потекли слезы.            Блядь.            — Ты меня помнишь? — я спрашиваю с зыбкой надеждой на то, что это не так.            — Сиэн… я помню тебя… — едва слетает с её уст, как я уже думаю о том, как вышибить ей мозги заново. Какого черта я въелся в её память, — мы ведь были вместе? Мы и сейчас вместе, Сиэн?            Она ушла в черный лес с намерением меня забыть, а в итоге потеряла одну из своих трех жизней. Идиотка. Это надо быть такой безмозглой идиоткой. Эта жизнь — её вторая. После того, как закончится её третья жизнь — она уже не сможет вернуться.            Куда жители попадают по истечении всех своих трёх жизней, мы не знаем. Слухи ходят самые разные, начиная от вознесения на небо, и заканчивая тем, что они обретают свободу за пределами черного леса. Одни верят, что за его пределами есть настоящая жизнь, свободная, другие же верят, что мертвые продолжают бесконечно бродить по лесу так и не найдя утешение, но это, скорее сказки для непослушных детей, чтобы побудить их не приближаться к черному лесу.            — Мы не были вместе и никогда не будем, — я наклоняюсь к её уху и говорю в полголоса: — если ты хочешь это исправить, то развернись лицом к черному лесу и иди вперед.            — О, Фрита, милая… — её мама, добродушно прижимает её к своей груди, папа любяще поглаживает её по спине, а влажные глаза Фриты, отчаянные и испуганные устремлены только на меня.            — Ты нас помнишь, доченька, дорогая?            — Фрита, милая?            Но Фрита им не отвечает, она продолжает жалобно смотреть в моё лицо, а я, разворачиваясь, ухожу оттуда прочь. Я ведь пришёл сюда лишь за тем, чтобы убедиться, что она меня забыла. Блядь.           — Ты просто уйдёшь, Сиэн? — Марна окликает меня, окидывая этим мерзким осуждающим взглядом. Кажется, иным он у неё не бывал.            — А что ты хочешь, чтобы я сделал?            — Она ведь твоя невеста, Сиэн.            — Уже нет. Я её не помню. Или ты, дура, не заметила, что я умер?            — Да уж, заметила. Ну и козлом же ты вернулся оттуда.            — Ты закроешь, наконец, пасть или тебе помочь?            Денек выдался тем еще. Жители бурно встречали Фриту, рассказывали ей о последних новостях и изменениях, произошедших за последнее время, пытались выяснить, что она помнит. Своих родителей она так и не вспомнила. Она смотрела в их лица, а в её глазах было пусто. Она не вспомнила дом, в котором жила всё это время, не вспомнила лица тех, кого считала своими друзьями. Она даже не помнила, зачем пыталась убежать в черный лес. Но меня, блядь, она вспомнила. Какого черта?            — Тебе её не жаль? — Хольт спрашивает у меня, подсаживаясь рядом. Он бросает на Фриту этот придавленный взгляд, полный сожаления, а я, не теряя возможности, двигаюсь к нему ближе и кладу свою голову ему на плечо.                   — Я так рад, что ты рядом, лисёнок…            — Не хочешь с ней поговорить? Вы ведь прожили вместе… так долго…            Жители говорят, что мы с Фритой прожили вместе под одной крышей порядка трех лет. Настоятель Йен нарёк её моей будущей женой, а когда мне стукнуло двадцать, я умер. Я забыл её сразу, как только вышел из черного леса, а она последний год пытается предпринять все попытки, чтобы вернуть мою память и нашу прежнюю семью.            — Хольт, ты помнишь, как я умер? — я поднимаю на него зеленые глаза и гляжу на него с деланной тоской.            — О таком не спрашивают, Сиэн, ты же знаешь.            — Я спрашиваю. Ответишь мне?            — Прости, не думаю, что это сделает тебя счастливым.            — Ты беспокоишься о моем счастье? Моя ты прелесть, я знал, что в глубине своей мрачной души ты меня любишь, — я усмехаюсь и быстро чмокаю его в шею, а Хольт снова отталкивает меня, а его серьезный взгляд ни сколько не меняется.            — Прекрати вести себя, как придурок. Я просто старался быть вежливым.            — Что, правда? — я двигаюсь к Хольту ещё плотнее, прикасаюсь носом к его щеке, — совсем-совсем меня не любишь? Нисколечко?            — Сиэн, слушай… — Хольт поворачивается ко мне и вновь глядит на меня так серьезно, что тошно становится, — давай кое-что обсудим.            — В чем дело? Ты, наконец, решил принять моё предложение? Хах…            — У меня есть Марна. Я не знаю, что с тобой не так, Сиэн, но твои приколы абсолютно неуместны. Прекрати это делать. Вернись к Фрите, начни жизнь заново. Хотя бы просто попробуй. Прекрати лезть туда, где ты не нужен, — Хольт говорит об этом так холодно, а его тон звучит так отстраненно, что мне хочется ему врезать. А заканчивая, он смотрит на меня в упор, своими бешеными аквамариновыми глазами, в которые я так влюблен.            — Марна? Серьезно? Она же идиотка, — а мне становится до того обидно, блядь, что хочется разнести здесь всё, но всё, что я могу делать, это просто несчастно глазеть в его лицо и мычать, как даун, ведь если я начну что-то говорить, то в любом случае выйдет какое-нибудь дерьмо. Да и похер, — я, блядь, умер, чего ты от меня хочешь!? Я не вернусь к ней, потому что я её не знаю, ты совсем спятил!? Думаешь, начать новую жизнь охуенно просто, когда ты ни черта не помнишь о месте, в котором рос всю жизнь!?            — Сиэн, все умирают, но находят в себе силы жить заново! Я умирал дважды и дважды начал эту жизнь заново. Ни тебе мне говорить об этом дерьме!            — И что ты предлагаешь? Умереть мне ещё раз? Без проблем… — я вскакиваю со скамьи, а Хольт хватает меня за руку, — пожалуй, ради тебя я готов пожертвовать своей жизнью. Что скажешь?            — Что ты творишь?            — Я ухожу в черный лес.            — Что? Ты спятил? Сиэн, вернись, — Хольт крепче сжимает мою руку, встревожено глядит на меня большими напуганными глазами, а я всё ещё пытаюсь протиснуться к выходу, — Сиэн, прошу, не твори глупостей.            — Одна просьба у меня всё-таки для тебя будет, Хольт, — я поворачиваюсь к нему и говорю: — когда меня поймают, ты снесешь мне башку, если я попрошу тебя об этом?            — Сиэн… хватит… — в глазах Хольта я вижу тревогу и волнение, он стоит, не отпуская моей руки, а я гляжу на него сверху вниз, проверяя, поверил он мне или нет.            Хольт был тем еще наивным малым. И порой я играл на его этом качестве слишком нагло. Интересно, когда уже кончится лимит его доверия?            — Прекрати это, Сиэн, — Хольт внезапно подходит ко мне вплотную и обхватывает меня руками, прижимается ко мне крепко-крепко, а затем шепчет мне на ухо: — я не хочу снова жрать то, что у тебя внутри. Не хочу переживать это опять.            Не понял сейчас.            — Что? Чего именно ты не хочешь переживать? Хольт?            — Пообещай, что будешь беречь свою жизнь? Ладно? Ради меня, если я тебе так дорог, как ты говоришь? — Хольт говорит это, поднимая на меня печальные глаза, а я всё ещё никак не могу взять в толк.            — О чем ты говоришь? Что именно ты распробовал у меня внутри?            — Пожиратели не говорят об этом. Ты сам знаешь, Сиэн. Я не могу.            — Это забота что ли?            — Считай, что так, — Хольт натянуто мне улыбается, а я наклоняюсь к его лицу всё ближе.            — Не отворачивайся от меня, Хольт, — я шепчу у самых его губ и чувствую, как он пытается увернуться и отстраниться, пока мои руки скользят по его мягкому лицу.            — Сиэн, прекрати… — Хольт цепляется на мои запястья, пытаясь оторвать их от своего лица, пытаясь отстраниться, а я больше никогда никуда не хочу отпускать своё маленькое рыжее солнышко.            — За что ты меня так ненавидишь, Хольт? — я спрашиваю шепотом, окончательно придавив его к стене всем своим телом, пока мои пальцы запутываются в его длинных рыжих волосах.            — Потому что ты ведешь себя, как козел? Потому что не считаешься с другими? Потому что творишь всё, что тебе вздумается? Может, потому, что ты считаешь, будто «Свобода» создана тебе на радость? Выбирай любую из причин, Сиэн, — Хольт выдерживает паузу, после чего добавляет нечто ужасно обидное: — а от себя добавлю еще одну: я просто не люблю тебя, вот и всё. Оставь меня уже в покое.            — Сиэн? Почему ты с ним? — обескураженная Фрита стоит в проходе и смотрит на то, как я зажимаю Хольта, она глядит на меня с этой знакомой болью в глазах и снова спрашивает: — что ты с ним делаешь?            — О, кажется, за тобой пришли, — Хольт вылезает из под моих тесных объятий и старается убраться отсюда, как можно дальше. А я подхожу к ней ближе с одним лишь желанием — закончить всё к чертям.            — Слушай сюда, я тебя не знаю, я тебя не помню. Я не люблю тебя. Заруби это себе на носу и кончай уже за мной таскаться. Ты поняла?            — Сиэн, но мы ведь… — Фрита говорит жалобно и, кажется, вот-вот расплачется.            — Никаких «мы» больше нет. Я понятия не имею, кто ты и желания узнавать тебя ближе, у меня нет. Пойми уже, блядь, наконец. Найди кого-нибудь достойнее меня и подари ему свои оставшиеся жизни. Идет?            Я начал испытывать это к Хольту после того, как вернулся из черного леса. Я вышел с той стороны, как и все прочие, абсолютно голый, обновленный и совершенно без памяти. Настоятель Йен, мои родители, мои братья, друзья и знакомые, Фрита, они встретили меня у вересковой пустоши, как и всех остальных. Среди всех прочих стоял и Хольт. Он всегда приходил на чужое возвращение, будто что-то проверяя. Когда вернулся я, он подошёл и ко мне, протянул руку и заглянул в мои глаза. А я прикоснулся к его ладони, посмотрел в его лицо и меня словно обухом ёбнуло. Мои родственники пытались спрашивать меня о том, помню ли я их, но перед моими глазами стояло лишь его лицо, аквамариновые глаза, полные какой-то теплоты и ощущение прикосновения на коже.            Расстроенная до боли Фрита ходила за мной по пятам, пытаясь помочь мне всё вспомнить, а я таскался за Хольтом, пытаясь прикоснуться к нему при любой удобной возможности. Как выяснилось, у Хольта была невеста, а моё существование ему было до одного места.            Спустя прошел уже год, а я всё не могу с этим смириться. Почему всё так? И почему две мои жизни кончились? Хольт был прав, о таком не говорят. Настоятель Йен запретил это строго на строго, но ведь человеческое любопытство так просто не уймёшь. Многие всё равно пытаются узнать, а тех, кто им всё-таки рассказывает, отправляют на расстрельную стену. Выходит так, что мы все знаем причины, по которым умерли все прочие, но не знаем причин, по которым умерли мы сами. Райзен говорит, что знает причину, по которой умер Хольт. Он уже видел, как он умирал. Выходит, что когда-то и Хольт не находил себе места в тесных пределах «Свободы». А я всё ещё думаю о своей третьей жизни, и, кажется, будто весь мир знает тебя лучше, чем ты сам знаешь себя.            А ещё у меня из головы не выходят его слова о том, что он распробовал внутри меня. Что именно он чувствует, когда пожирает их боль? Он ведь что-то видит? Семья Хольта — чета Нойманн единственные в «Свободе», кто удостоился этой незавидной участи. Члены его семьи из поколения в поколение занимаются тем, что пожирают чужую боль после смерти, пожирают все их сожаления. У Хольта есть двое сестёр — Линн и Фэй, и брат — его зовут Хален. Да, это Линн потеряла одну из своих жизней в том году, а мой брат Хорн выловил её глаз в своей тарелке. Она умерла после долгой болезни, жители говорят, что это Хольт «накликал» на неё беду. Хольт самый старший из них. Если с ним что-то случится, то Хален, как следующий по старшинству после Хольта возьмет на себя роль пожирателя. А дальше по убывающей — его сестры, затем их дети, затем дети их детей, они будут делать это до тех пор, пока не потратят все свои жизни.            Настоятель Йен говорит, что Нойманнов выбрали не просто так. Якобы, в их жилах течет особая кровь, и никто другой не сможет справиться с этой ношей.            В связи с этим у семьи Нойманн было много привилегий — хороший дом, лучшее место за столом, подаяния, трепет. Но, как я уже и говорил, многие их обходят стороной, многие ненавидят, многие презирают. Быть частью мрачной семьи Нойманн уже само по себе означало нести на своих плечах беду. Из-за предрассудков, им сложно заводить друзей и строить отношения, поэтому зачастую, найдя кого-то одного, они остаются с ним на всю жизнь. Так что, то, что Марна выбрала Хольта скорее исключение, чем норма. Очень большое исключение. А ещё, Нойманны, кажется, единственные понимают свою миссию в «Свободе», поэтому не выглядят такими же беззаботными, как все остальные. Они понимают, какой груз должны будут нести на протяжении всех своих жизней, а так же то, какой груз взвалят на плечи своих нынешних и будущих детей. Вряд ли это добавляет оптимизма по жизни.            А после расстрелов Хольт уходил далеко за поля сорго и если пойти за ним следом и достаточно прислушаться, то можно было услышать его пронзительный, болезненный крик. Что же он всё-таки чувствовал, когда ел их всех?            Что до Хольгерта, вернувшегося из черного леса. Вот кто действительно стремительно изменился. Этот нерадивый ублюдок ненавидел всех при своей первой жизни. Считал, что от нас прячут правду за дебрями черного леса. Что долг каждого из жителей «Свободы» добраться до неё и покинуть это проклятое место. Обвинял настоятеля Йена во лжи. Будто бы тот всё знает, но молчит. К концу Хольгерта обуяла паранойя, поэтому он сиганул в черный лес без оглядки на всё. Тупица.            Теперь же он забыл обо всех этих глупостях, вернулся в свой старый дом, приветливо всем улыбался и был очень обходительным. Сказать по правде, многим смерть идёт только на пользу.            Приходя домой, я тащусь наверх мимо праздно играющих Хорна и Хаука, в спальню Райзена, забираюсь в его теплую постель и, пролезая между его ногами с нежностью кладу свою голову ему на грудь. Он сдувает мои светлые волосы со своего лица и ласково прижимает меня к себе за плечи.            — Мне жизненно необходимо твоё тепло, Райзен.            — Что, малыш Хольт никак не даст тебе?            — Кажется, моё терпение скоро лопнет, и я буду вынужден стать очень и очень плохим. Ты же знаешь, я могу.            — Не делай глупостей, Сиэн. Это того не стоит.            — Тебе почем знать, чего он стоит, а чего нет? — я поднимаю голову и гляжу в его глаза с долей обиды. Райзен легко касается пальцами молодого месяца, вытатуированного у меня на лбу, убирает длинные прядки за ухо и любяще улыбается так, что его глаза блестят.            — Я просто о тебе беспокоюсь. Ты же знаешь, как я тебя люблю.            — Да? И как же? — я прикусываю свою губу и спрашиваю провокационно.            — Наклонись поближе и я тебе покажу, Сиэн.            Я, упираясь в его плечи, тянусь к его губам, нежно касаюсь их, а вскоре наши языки соприкасаются, утягивая за собой всё глубже и глубже. Я втягиваю носом его родной запах, крепче впиваюсь в него, прикусываю и посасываю, чувствую его руки на своих бедрах, чувствую, как этот жар становится всё более ощутимым, чувствую, как желание стремительно накрывает меня с головой.            — Эй, может, уже, наконец, сделаем это? — я шепчу ему в рот, а Райзен, как и обычно говорит мне то, что я хочу слышать от него меньше всего:            — Нам нельзя, ты же знаешь, Сиэн.            — Да почему нет? Я хочу тебя, ты хочешь меня, в чем проблема?            — Тебя, правда, ничего не смущает? Хах… — Райзен широко улыбается и снова чмокает меня в губы.            — То, что у тебя уже есть невеста? И что с того? Я ведь тебе не любовь до гроба предлагаю, в самом деле. Или ты ревнуешь? Думаешь, я выберу Хольта, а ты останешься грустным и брошенным? Хах…            — Думаю, после меня ты больше ни с кем не захочешь это делать.            — Ого, вот это у тебя самомнение, братишка! — я смеюсь и прикасаюсь к его губам, а Райзен с нежностью обнимает меня и подается мне навстречу, пока его руки всё крепче сжимают мои бедра, всё плотнее прижимают меня к себе. А я невольно думаю о том, каково это будет, ощущать его ещё глубже.            — Что, совсем невтерпёж, Сиэн? Хах…            — Мы хоть когда-нибудь сделаем это?            — Мы делали это уже много раз до этого.            — Это было в прошлой жизни, ты же знаешь, что я ничего не помню.            — Тоже мне оправдание. Ну и как ты мог это забыть, Сиэн? — Райзен спрашивает издевательски и снова подсмеивается. Ублюдок просто дразнит меня, как и всегда.            Райзен старше меня на три года. Это он всадил пулю мне в башку год назад у расстрельной стены, я уже говорил об этом? Интересно, ему грустно было это делать или нет? Знал ли он наверняка, что я вернусь таким?            Внешне мы с Райзеном похожи, хотя в остальном совершенно нет. Он не такой жестокий, как я и не такой гадкий по отношению к другим. Райзен очень социальный и приветливый, очень дружелюбный и тактильный, пожалуй, не только лишь по отношению ко мне. С ним всегда очень тепло и уютно, и сколько бы он не смеялся надо мной, он всегда оставался на моей стороне.             Говорят, что наши отношения с ним не всегда были такими. Такими они стали после моего возвращения из черного леса. Я не помнил его, как и Хорна, как и всех прочих членов своей семьи. В наш первый ужин Райзен коснулся меня под столом, нежно улыбнулся, а я впервые задумался о том, что будет, если я взгляну на него не как на своего брата. Той же ночью я остался у него в спальне, а он в какой-то момент поцеловал меня так, будто мы делали это сотни раз до этого. Но сколько бы я не спрашивал, он никогда не отвечал наверняка, какими были наши отношения раньше, до того, как я умер.             В «Свободе» Райзен был поющим. Он занимался тем, что пел в местном питейном баре под названием «Острая шпилька», куда собирались почти все местные жители, решившие немного отдохнуть. Райзен по натуре творческий, экстравагантный и эксцентричный, он делал дурацкие причёски, надевал ещё более дурацкие наряды, разваливался на барной стойке, а когда брал в руки микрофон, весь чертов бар замирал. Его голос затмевал его ужасный вкус в одежде, уж поверь. Когда он открывал рот и начинал петь — ему можно было простить многое. Жители в нем души не чаяли. Райзен был тем самым соседским сыном, на которого нерадивые родители равняли своих никчемных детей.             Я же, скорее, олицетворял то, что обычно называли «неподходящей компанией», но мне было всё равно. Говорят, что по отношению к расстрельщикам такое отношение норма, однако, я ни разу не видел, чтобы хоть кто-то из этих доморощенных засранцев сказал Райзену что-то плохое даже после того, как он всадил пулю кому-нибудь в лоб. Паршивой овцой в этом долбанном месте был я. Когда ты узнаешь меня поближе, я тебе тоже не понравлюсь. Это лишь вопрос времени.             — Немедленно выйди отсюда, Сиэн, — побледневшая в дверях мать стоит словно пришибленная, а её взгляд, полный ярости глядит на нас как на двух больных выродков.             — Да ладно тебе, мамми, мы просто болтаем, — я отмахиваюсь от неё и крепче прижимаюсь к Райзену, а её чертов озлобленный взгляд сверлит меня насквозь. Она выдерживает короткую паузу, а затем буквально рычит, глядя на Райзена исподлобья:             — Не смей приближаться к своему брату, Райзен! Не смей, слышишь!? Я тебя, ублюдка, предупреждала! Хочешь, чтобы я приняла меры!?             — Оу-оу-оу, полегче, ладно? Чего ты завелась? Мы ведь просто…             — Сиэн, она права, ты должен уйти, — Райзен глядит на меня придавлено и как-то виновато, а мамми не сводит с него этого жуткого обвиняющего взгляда. — Что? В чем дело? — я никогда не понимал этих их разборок.             Хотя, говоря, что Райзена любят все, я, пожалуй, слукавил. Его любят все, кроме нашей матери. Не знаю, были ли их отношения такими всегда, я ведь умер, но Райзен говорит, что так было всегда. С самого его рождения. Она возненавидела его в тот момент, когда родила. Она не притрагивалась к нему и хотела, чтобы он умер. Но за детоубийство её бы саму отправили к расстрельной стене, лишь поэтому она его терпела. Не хотела терять себя, не хотела терять любовь ко мне. Мама была единственной, кто души во мне не чаял. Кто любил меня отчаянно и искренне. Она часто это повторяла в детстве: «Скажи спасибо своему брату, Райзен, лишь благодаря моей любви к нему ты ещё жив, ублюдок». В отличие от Райзена, она относилась ко мне с трепетом, носилась со мной, как ненормальная, оберегала, давала мне всё, что могла. А когда я спрашивал:             — Мамми, за что ты так ненавидишь Райзена?             От одного упоминания его имени её лицо приобретало эту странную, гневную гримасу, полную отвращения и ярости. Она злобно поджимала губы и шипела:             — С этим чертовым ребенком что-то не так.             Что именно с ним было не так, она никогда не поясняла. Впрочем, как и сам Райзен. А всякий раз, когда она срывалась на него, он всё покорно сносил, будто так всё и должно быть. В такие моменты он сам на себя похож не был. А когда я спрашивал у отца про отношения моей матери и Райзена, он лишь коротко отвечал:             — Это не твоё дело, Сиэн.             — Как это не моё, если это моя семья? Что ты такое говоришь?             — Семья? Хах… — отец лишь едко усмехнулся и продолжил утрамбовывать свою курительную трубку, а я в тот момент понял — наша семья разваливалась.             Она рассыпалась на куски, медленно и так незаметно для меня самого, что казалось, будто всё идёт своим чередом. Будто это был единственный путь для нашей семьи. И ведь самое паршивое было то, что я даже не понимал, почему всё так, а никто из них не стремился мне ни черта объяснить. Я будто оказался в чужой семье, где все вели себя пиздец, как странно. Именно в такие моменты понимаешь, что умирать паршиво, ведь ты вынужден вернуться в дом, которого не помнишь, к людям, которых видишь, кажется, впервые.             Ладно, хуй с ней, с моей семьей, на них ты ещё насмотришься. Давай я лучше расскажу тебе о «Свободе». «Свобода» похожа на крошечный городок из старых сказок, испещренная узкими улочками и невысокими двухэтажными домиками, обвитыми вьюнком, с кучей разнообразных лавок, маленьких магазинчиков, мастерских, питейных баров, большой площади, где настоятель Йен собирает жителей по случаю обращения, а так же огромного продуктового рынка, куда местные жители свозят весь свой урожай. Многие из них торгуют тем, что вырастили на своих огородах, одни торгуют дурацкими побрякушками, шьют вычурную одежду, штопают обувь, пишут картины и создают предметы интерьера для украшения домов. Другие же пытаются выехать на своих природных талантах, устраивают досуговые вечера, танцы под открытым небом, маленькие концерты, ставят глупые юмористические сценки, поют в барах, как делает Райзен. У нас даже есть свой театр со специально созданной труппой, дважды в месяц они устраивают представления, обычно на них сбегается вся «Свобода». А что ещё здесь делать.             Если тебе всё это не по душе, то делай, как я — набивай трубку «синими листьями» и лови хорошее настроение. «Синие листья» растут у подножия черного леса, туда, куда караульщики обычно не пускают жителей, но особо хитрые умудряются-таки прокрасться и насобирать чуток. Когда «синие листья» наполняют твои легкие, ты словно погружаешься в сон, словно улетаешь отсюда так далеко, насколько это возможно и ощущаешь всё совершенно иначе. С «синими листьями» наша «Свобода» расцветает заново. Однажды меня чуть не пристрелили, когда я полез за ними. Больше я судьбу не испытываю.             Когда появилось «Свобода» и кто её построил — мы не знаем. Никто не знает, кроме настоятеля, а этот старый хер молчит, как партизан. Говорит, что такова воля черного леса. Что всё это значит, черт его знает. С настоятелем Йеном спорить не принято. Если он так сказал — значит, так оно и есть. В «Свободе» живет порядка тысячи человек, если пожить среди них достаточно долго, то можно сказать, что это кучка не самых приятных глазу людей, а многих из них и того удавить охота.             А вообще, если быть честным, то «Свобода» странное место. То есть, я, конечно, не могу сказать, что какие-то другие места были бы менее странными, ведь никто из нас никогда не бывал за пределами черного леса, который окружает «Свободу» со всех сторон. Само существование черного леса не даёт нам узнать, что же скрывается за ним. Куда ни глянь, везде возвышаются острые шпили черных елей, окружающие и нависающие над нами, словно надсмотрщики. И порой кажется, что даже сам настоятель Йен не знает, что именно скрывается за черным лесом. А каждый, кто рождается в пределах «Свободы», так или иначе, задается этим вопросом — мы здесь единственные или же нет? И что страшнее, жить, зная, что там есть еще кто-то помимо нас или умереть, поняв, что кроме нас здесь больше нет никого?             Кто назвал так наше поселение уже никто и не помнит, даже настоятель Йен, а он здесь, между прочим, самый старый из всех, ему почти восемьдесят пять и это его вторая жизнь из двух единственных. Он хранит её, как сумасшедший, осторожничает, осматривается, а за его здоровьем следят аж три жены. Они отбирают ему лучшую еду, перетирают в однородную жижу, потому что у него нет зубов, и подтирают ему зад. А когда смотришь в его глаза слишком долго, то и сам начинаешь понимать, от жизни там осталось мало. Старик скоро склеит ласты, это всем понятно. И чем дальше, тем разговоров о том, кто же будет следующим настоятелем всё больше.             Настоятель Йен — наш восемнадцатый настоятель. Он считается в «Свободе» главным. Он решает чему быть, а чему нет. Он здесь закон и порядок. Он здесь хозяин. Его обязан чтить каждый, а если же нет — то отправляйся в черный лес. С несогласными в «Свободе» разговор короткий.             Ты спросишь, как же выбирают настоятеля? Может, люди за него голосуют или выбирают самого честного, самого праведного или самого сильного? Может, самого разумного или дипломатичного? Или того, кого любит народ. Может, того, кто помогает другим? Неа, нихуя подобного.             Настоятеля выбирает черный лес. Когда умирает действующий настоятель, черный лес нам дарует нового. На третий рассвет, с первым лучом солнца, так же, как и все прочие, кто возвращается с той стороны, приходит и новый настоятель. Да, черт, он просто приходит из черного леса, а мы просто безоговорочно принимаем его, ведь черный лес всеведущ. Черный лес знает, как будет лучше. Да, многие из нас верят в то, что черный лес наделен волей, они молятся на него и поклоняются ему, словно он живое воплощение Божества или чего-то куда большего. Другие же считают его монстром, забирающим нас одного за другим. Они считают, что черный лес крадёт нас настоящих, пережёвывает и выплёвывает совершенно других, ничего не понимающих и слепых, словно котят.             Если я скажу, что сам верю во всё понемногу, то выйдет так, что я не верю ни во что. Так что, что бы здесь не происходило, ты волен сам выбирать, во что поверить.             Словом говоря, тучи сгущались уже давно и это все ощущали, даже если и не особо хотели, а спустя пять рассветов мы услышали надрывающийся плач трех жен. И все, кто жил в «Свободе», понимали, что это значило — последняя жизнь настоятеля Йена прервалась и совсем скоро должна была начаться новая смена.               Мне и никому из моего поколения не доводилось видеть смену настоятеля, но судя по словам прошлых жителей, событие это глобального масштаба, ведь с приходом нового настоятеля меняется весь уклад нашей жизни, правила, обычаи, меняется всё.             Это переломный момент новой истории.             И совсем скоро мы должны были увидеть его воочию.