Эхо Свободы

«Хольт»

7 лет

           Наш дом был пропитан запахом болезни. Запахи травяных мазей, настоек и отваров пронизывали здесь всё. Затхлый, душный, болезненный воздух проникал в ноздри и противно свербел изнутри. А вдыхая его полною грудью, казалось бы, можно было почувствовать у себя во рту кислый привкус. Наш дом даже на вкус был, как болезнь.            — Тебе здесь нравится, малыш? — женщина, называющая себя моей матерью, садится на корточки напротив меня и широко улыбается, гладит меня по покатым плечам, а затем ласково треплет мои рыжие волосы, — помнишь свой дом?            У неё нежная, любящая улыбка, длинные рыжие волосы, как у меня, аккуратно заплетенные в хвост и тёплая шерстяная шаль. У неё очень светлое лицо. Светлое и искреннее. Мне нравится то, как она на меня смотрит, но я совершенно её не помню.            — Нет… — я мотаю головой, озираясь по сторонам, но знакомым мне не кажется ни наш дом, ни она сама.            Сегодняшним рассветом я вернулся с той стороны. Я потерял одну из своих жизней. Как — не знаю. В «Свободе» о таком не говорят.            — Малыш, может быть, ты голоден?            — Кажется, он совсем ничего не помнит, — без доли удивления говорит рыжеволосый парень, высокий-высокий. Мне приходится задрать голову кверху, чтобы взглянуть в его лицо. Он смотрит на меня так, будто мы уже совсем скоро снова простимся, и добавляет: — меня Гран зовут. Помнишь меня?            — Нет, прости…            — Я так и думал… — он разочаровано кивает головой и говорит, тяжело вздыхая: — за что нам всё это?            — Ты знаешь, за что, Гран. Прекрати, давай не будем об этом? — мама ласково касается плеча Грана и печально ему улыбается, а я не могу понять, о чем они говорят.            Моя комната оказалась такой же болезненно затхлой и душной, как и весь остальной дом. Большая и одинокая, под завязку набитая мягкими игрушками, запахом полыни и кислым привкусом болезни. Столик в ванной комнате ломился от пузырьков с пилюлями, баночек с мазями, да склянок с отварами.            Маленькие Мия и Ида смотрели на меня издалека, будто в лицо давно забытого человека, но ближе не подходили. Мия изучающе осматривала моё лицо, а затем резко отворачивалась, когда мы сталкивались взглядами. Ида ходила за ней по пятам, изредка шепча:            — Он нас не помнит.            — Ему просто нужно время и он всё вспомнит, Ида.            — Это не тот Хольт, он ничего не вспомнит. Это не наш Хольт.            — Когда-то ты тоже была не нашей Идой, но, в конце концов, ты же вписалась в нашу семью. Дай ему немного времени.           За ужином они все вели себя как одна большая семья, а я смотрел в их лица и не мог вспомнить ни одно из них. Мама Хильда старалась изо всех сил, чтобы вернуть меня в прошлую жизнь, честно, она делала всё возможное, лишь бы я не чувствовал себя так, будто я здесь чужой. А папа Оден был так добр и любящ, он то и делал, что из кожи вон лез, лишь бы подружить меня с остальными членами моей новой семьи. Он делал всё, чтобы я ощущал себя с ними комфортно. Однако, одной семьей с ними я себя не чувствовал. Ведь все эти дети, мои братья и сестры, они все сами были словно друг от друга отколоты. Они жили по разным комнатам и встречались лишь по вечерам за общим костром. В привычных традициях семьи Нойманн, как говорит папа Оден.            Наш дом, наш огромный фамильный дом оказался ужасно пустым внутри, не смотря на огромное число домочадцев. Здесь было так много людей, что я не сразу всех запомнил по именам, но между ними была такая глубокая пропасть, что казалось, будто они все и вовсе не имеют ничего родственного.            — Познакомься, Хольт, это Исса… — мама Хильда сажает малышку Иссу мне на колени. На вид ей не больше шести. У неё ярко-рыжие волосы и явно встревоженный, немного потерянный взгляд. Она глядит на меня своими большими зелеными глазами, хлопает длинными ресницами и совершенно не узнает моё лицо, — это твоя сестренка, Хольт. Помнишь Иссу?            — Нет, простите, я не помню… — я гляжу в её глаза, и они не кажутся мне хоть сколько-нибудь знакомыми.            — Исса вернулась с той стороны две недели тому назад. Малышке тоже пришлось пройти через то же, через что сейчас проходишь ты, Хольт. Мы стараемся как можем, чтобы вы не чувствовали себя здесь чужими. Слышишь?            — Спасибо… я понимаю… просто… — я пытаюсь вспомнить хоть что-то о своём прошлом, но воспоминания словно обрезаны. Впрочем, разве должно быть иначе? Те воспоминания были не моими. То были воспоминания другого Хольта, — мне просто нужно чуть-чуть времени.            — Я тебя совершенно не тороплю, милый, — мама Хильда ласково улыбается и касается губами моего лба, — постарайтесь подружиться с малышкой Иссой, Хольт, это очень важно.            Почему это так важно, я так и не понял, но мама Хильда часто старалась оставить Иссу со мной, особенно когда сама не успевала за ней присмотреть. Мама Хильда говорит, чтобы я был крайне осторожен и оберегал свою сестру, как могу, ведь у нас с ней общее будущее. Что это значит, я не знаю, а мама Хильда говорит, что пока мне и не зачем об этом знать. Она объяснит мне всё ровно в тот момент, когда придёт время. Что ж, пусть так.            Отныне я таскал малышку Иссу за собой, как свою тень. А в один из дней мы решили выйти в город. В конце концов, я и не помнил, каким он был. Не помнил ни жителей «Свободы», ни наших соседей, я не помнил там никого. Да и вообще, наш дом находился на достаточном расстоянии от домов всех прочих жителей «Свободы». Когда я спрашивал у папы Одена, почему так, он лишь отвечал:            — Нойманны любят и ценят тишину, вот и всё.            Так или иначе, я рассчитывал подружиться со всеми ними. Мы с Иссой набрали в нашем саду лучших ягод и фруктов, положили их в красивую плетенную корзинку, да отправились на знакомство с соседями. Светящаяся от радости Исса, с вьющимися пламенными волосами надела своё самое красивое платье, она держала меня за руку и, видно было, переживала, а потому всю дорогу спрашивала снова и снова:            — Как думаешь, у них будут дети? Может, мы с ними подружимся, да, Хольт?            — Наверняка так и будет, папа Оден говорит, что в «Свободе» очень много детей. Кто-нибудь из них точно станет нашим другом, и не сомневайся.            Мы были полны надежд, радости и томительного ожидания к миру, который казался нам тогда загадкой. Эти маленькие узкие улочки, украшенные бесконечными вывесками, пестрыми указателями, да цветами в глиняных горшочках. Невысокие, уютные домики, так радушно приглашающие ступить внутрь. Вся «Свобода» выглядела настолько сказочно и гостеприимно, что нельзя было и думать об ином, глядя на неё.            Мы стояли на пороге дома наших соседей — господина Олена и фру Альмы, улыбающиеся, переглядывающиеся и дружелюбные. Однако, когда фру Альма отворила дверь, нас встретил её полный ужаса взгляд. Гримаса то ли отвращения, то ли страха стояла перед нами, глазеющая, открывающая рот и не издающая ни звука.            — Мы принесли вам угощение, фру Альма! Мы ваши соседи, меня зовут Хольт, а это моя сестра Исса, здравствуйте! — я выпалил это на одном дыхании, прежде, чем она что-либо сказала. Её глаза по-прежнему смотрели на нас с отвращением, а я даже не понимал, почему.            А спустя мгновение, она открыла в изумлении рот и закричала, так громко, так испуганно, будто на пороге её дома оказалось чудовище.            — Убирайтесь отсюда прочь! Пошли вон, чертовы Нойманны! ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА! — её глаза наливались кровью, а рот перекосило так, что он напоминал темную, рваную дыру.            — Альма, что там… — господин Олен появившийся в дверях застыл в той же гримасе, как только нас увидел. Он смотрел на нас так, будто мы и не людьми были вовсе, — проклятые Нойманны, пошли прочь!            Разгневанный, ошеломленный, он толкнул меня с силой и снова закричал, чтобы мы убирались с порога их дома. Корзинка с угощениями полетела из моих рук, усыпая порог, а господин Олен сделал шаг вперед и толкнул меня вновь. Он ступал по маминой клубнике, размазывая её по земле, а мне было до того обидно, что я и слова сказать не мог. Малышка Исса схватил меня за руку, и побежала прочь, а я не мешкая, побежал за ней следом. Она ревела всю дорогу, а я всё никак не мог понять, почему они были к нам так жестоки.            Когда, запыхавшись, мы добежали до города, Исса остановилась. Моё сердце заходилось от волнения, а она не переставала утирать ладошками слёзы.            — Наверняка они просто были не в настроении, Исса. Наверняка они не хотели так с нами говорить, — я гладил её по спине и придумывал всё новые оправдания нашим разъярённым соседям.            — Пошли вон из моей лавки! Вам здесь не место, убирайтесь! — высокий мужчина в фартуке, владелец кондитерской пекарни, возвышается над нами, указывая пальцем в сторону дороги, и повторяет вновь: — возвращайтесь туда, откуда пришли, Нойманны.            — Простите, мы ничего не сделали… — я пытаюсь объясниться, но он едва ли был готов слушать мои объяснения. Насупившись и подбоченившись, он возвышается над нами громадной, грозной фигурой. И, кажется, лучше было его не злить, — простите, мы сейчас же уйдём. Пойдем, Исса.            Мы угрюмо волоклись по узким улочкам, и то дело ловили на себе их взгляды. Их странные взгляды, такие, будто нас боялись, будто мы им были противны. Будто мы им всем были противны.            А только зайдя на порог торговой лавки, нас тут же оттуда гнали. Нас гнали пекари, ремесленники, торговцы утварью, даже ярмарочные зазывалы обходили нас стороной, а уж они-то всем были рады. Цветочница, фрекен Лея, по слухам, самая добродушная тётушка во всей «Свободе» закрыла перед нами двери своей лавки, не сказав нам ни слова. А остальные взрослые жители «Свободы» окидывали нас этими неприятными взглядами, а затем прятали от нас своих детей.            Никто во всей «Свободе» не хотел с нами знаться. Домой мы пришли абсолютно разбитыми. Казалось, всё, чем мы были — рухнуло. Все наши надежды относительно «Свободы» и нашей новой жизни рухнули. Мы так надеялись завести новых друзей, познакомиться с жителями, стать частью этого крохотного мира, а теперь понимали, что кроме дома Нойманнов, кроме семьи Нойманн, у нас нет ничего.            — Я ничего не понимаю, — я стою, словно прибитый к земле, обрывками вспоминаю прошедший день и не могу понять, просто не могу уложить у себя в голове, за что с нами так.            — Малыш, иди ко мне, — мама Хильда с теплотой меня обнимает, она гладит меня по спине и спрашивает: — зачем ты туда пошёл? Ну зачем, Хольт? Не нужно было… не делай так больше, ладно, милый?            — Я не понимаю… за что они с нами так поступают? Что мы им сделали?            — О, милый… не бери в голову, прошу. Просто не ходи туда больше.            — Почему? Почему они на нас так смотрят? — я спрашиваю, а перед моими глазами до сих пор стоят их лица, их разгневанные взгляды, полные отвращения, полные осуждения.            — Потому что мы Нойманны.            — Что это значит? Они все… они так смотрели на нас… они кричали… они гнали нас… за что?            — Милый, мне так жаль… — мама Хильда не спешит объяснять, лишь крепче прижимает меня к себе и с нежностью целует в макушку.            — Что мы натворили? Чем мы это заслужили?            — Хольт, дорогой… Нойманны всегда жили отдельно… мы сами по себе, понимаешь?            — За что нас так не любят?            — Понимаешь… люди боятся нас… — мама Хильда пытается подбирать слова, прежде, чем ответить на мой вопрос. Она покусывает свои губы, гладит мои плечи и постоянно печально улыбается, — мы не единственные, кто живёт в доме.            — Ч-что? Я не понимаю тебя…            — С нами живёт беда. Жители «Свободы» боятся, что наша беда может принести им несчастья, как приносит нам. Поэтому так избегают нас.            — Какая ещё беда?            — Наша беда… беда семьи Нойманн.            — Почему у нас она есть, а у других её нет?            — Потому что… ммм… — мама тоскливо поджимает губы и задумывается, вероятно, над тем, стоит мне говорить или же нет, — потому что мы все наказаны.            — Наказаны за что?            — Послушай, Хольт… не подходи больше к жителям, ладно? И постарайся избегать скопления людей, хорошо, милый? Не давай им повода для злости, прошу тебя.            Мама Хильда так и не сказала мне, за что была наказана семья Нойманн. Чем мы вообще заслужили такое отношение. Она ничего так и не сказала. А каждое утро только и повторяла, что не нужно подходить ни к кому на улице, не нужно лезть на рожон. Две вещи, которые я должен запомнить ясно — это держаться подальше от людей и защищать свою сестру.            Поначалу я думал, что мама Хильда просто не в себе. Наверняка не может быть всё так. Чтобы весь город на нас ополчился, не может ведь такого быть. Наверняка это какая-то ошибка. Ведь когда я только вернулся с той стороны, так много людей пришло меня встретить. Разве бы они пришли, если бы ненавидели и боялись нас так, как говорит мама Хильда?            Словом, я решил проверить. Я вышел из дома, когда уже порядком вечерело, и отправился в обратном направлении, к одиноко стоящему вдалеке домику, большому и красивому, похожему на наш собственный. Домик, окруженный низеньким светлым забором, с красивыми клумбами и садом, с яркими фонарями у входа и лёгкой дымкой, разгорающегося костра. Издалека я вижу два силуэта, сидящих у костра, разговаривающих и смеющихся. Наверняка, с ними я смогу подружиться.            Я тихонько ступаю по длинной узкой тропинке, вперед к их дому и лишь слепо надеюсь на то, что они меня не погонят, как все прочие.            — Кто там? — голос одного из них раздается в вечерней тишине.            — Здравствуйте! Я только хотел с вами поздороваться! — я аккуратно ступаю на их территорию, крепче сжимая маленький букетик полевых цветов, что принёс. А когда газовый свет освещает моё лицо, один из них вскакивает с места и пятится назад.            — Ч-что ты здесь делаешь? — паренёк со светлыми волосами, немногим старше меня, тычет пальцем в мою сторону и пятится от меня как можно дальше. Второй, что постарше, так и сидит, не шелохнувшись, — ты чего здесь забыл!? А ну уходи!            — Сиэн, не будь таким не гостеприимным, хах… — паренек, что сидел с ним рядом, глядит на меня и удивленно улыбается. А тот первый ушёл прочь, как и все, глядя на меня со страхом, — иногда мой брат бывает таким недружелюбным.            — Простите, я не хотел никого напугать… я недавно вернулся с той стороны и лишь хотел немного получше познакомиться с нашими соседями. И так вышло, что вы живете рядом…            — Ты ведь Хольт?            — Да, меня зовут Хольт, я так рад познакомиться, — я улыбаюсь ему так искренне, как могу, ведь пока он единственный во всей «Свободе», кто не кричит на меня и не гонит с порога. Он просто сидит, как сидел, и медленно окидывает меня взглядом, словно изучая. В зеленых глазах продолжает гореть огонь, а в моём сердце с каждой секундой растет надежда.            — Меня Райзен зовут. Помнишь меня?            — Нет, я никого не помню… я вышел в город, чтобы вспомнить хоть кого-то, но я не нашел ни единого знакомого лица. А ещё все они… все они не хотят со мной говорить.            — Ну, разумеется. Ты же Нойманн.            — Я не понимаю ничего.            — Ты помнишь, как умер, Хольт?            — Нет, я не помню этого… — я мотаю головой. Какой странный вопрос.            — Хм… очень жаль… — он ворочает палкой угли в костре и усмехается, после чего вновь вскидывает на меня свой взгляд, — а я помню, как ты умер. Хочешь, расскажу?            — Ч-что? Такое ведь нельзя говорить, ты что… — от волнения я озираюсь по сторонам, не хватало ещё, чтобы черный лес услышал это.            — Да, а тебе находиться здесь нельзя, но ты ведь здесь, верно?            — Ты совсем не боишься черного леса?            — Мне нечего его бояться. Я ведь его дитя, хах…            — Что? Что ты имеешь в виду? — я делаю шаг к нему навстречу, а каждое сказанное им слово рождает во мне бурное любопытство.            — Ну вот так. Я сын черного леса, славно, правда? Хах… — Райзен усмехается, а в небо с треском поднимается россыпь ярких искр, — ну так что, хочешь узнать, как умер?            — А если черный лес разгневается?            — Не бойся, Хольт. Я тихонечко шепну тебе на ушко, так, что он даже и не услышит, — Райзен мягко улыбается, глядя на меня, а я глазам свои не верю — он добр ко мне и даже не гонит, как все прочие. Неужели я нашел хоть кого-то, кому я не омерзителен? — подойти ко мне, ну же.            — Ты не шутишь? — я оглядываюсь по сторонам, ища то ли других людей, то ли подвох, но не нахожу ни того, ни другого. А Райзен протягивает мне свою руку, и его улыбка кажется мне такой теплой.          — Какие уж тут шутки. С таким не шутят, Хольт, — он касается моих пальцев и притягивает к себе, а я подхожу к нему ближе и плюхаюсь рядышком, на старое срубленное дерево, заменяющее скамью. Райзен оглядывается по сторонам, двигается ближе и говорит: — но есть одно условие.            — Какое такое условие? — я гляжу в его светлое лицо, не сводя глаз. Так необычно видеть кого-то не из своей семьи так близко, просто удивительно. Его большие зеленые глаза горят в свете костра, длинные черные волосы развеваются на ветру, а его взгляд кажется мне таким приветливым и дружелюбным, как ни у кого другого.            — Ты ведь не хочешь, чтобы черный лес тебя наказал? Так?            — Так.            — Поэтому я могу рассказать тебе секрет только в том случае, если ты мне расскажешь любой свой секрет. Договорились?            — Любой?            — Любой.            — Но у меня нет никаких секретов, Райзен.            — Что, совсем ни одного? Даже самого маленького? Даже во-от такусенького? — зажмуривая глаз, Райзен показывает пальцами, насколько маленький секрет его устроил бы. Но у меня нет никакого. Я ведь только вернулся с той стороны.            — У меня совсем ничего нет, Райзен… прости… — я тоскливо выдыхаю и гляжу на колышущееся пламя. Я слышу, как тяжело выдыхает Райзен, и какое-то время мы просто молчим, а затем я чувствую, как он кладет свою ладонь на моё плечо, а на его лице снова играет эта легкая улыбка.            — Я придумал. Вот как мы поступим… я расскажу тебе то, что ты хочешь знать. А взамен… — Райзен облизывает свою нижнюю губу и добавляет, улыбаясь: — ты будешь должен мне один секрет. Договорились?            — Буду должен секрет?            — Да, когда он у тебя появится.            — А как же черный лес? Он не разгневается?            — Не беспокойся. Мы ведь его не обманываем. Мы лишь взяли у него в долг один секрет и очень скоро мы его вернем. Верно?            — Обещаю! Я всё верну!            — Вот и здорово, — Райзен широко улыбается и двигается ко мне ближе, спрашивает: — ты готов?            — Готов, — а я киваю головой без задней мысли.            — Но тебе нужно быть осторожным… то, что я тебе сейчас скажу, может тебя шокировать. А ещё… ты должен хранить это в тайне. Никому не говори о том, что знаешь о своей смерти. Это важно. Слышишь?            — Да, конечно. Я обещаю, Райзен. Я буду молчать! — я гляжу на него с глазами полными надежды. Он ещё не сказал мне ни слова, а я уже был готов верить во всё, что бы он ни сказал.             — Ну, хорошо… Райзен двигается ко мне ещё ближе, почти вплотную. Нас окутывает легкий дубовый аромат поленьев, тёплый весенний ветерок и запах ужина, запах выпечки и сладости. Треск костра кажется таким уютным и расслабляющим. Искры, вздымающиеся ввысь, вырисовывают крошечными огнями круги. И всё вокруг словно останавливается. Райзен подставляет ладошки к моему уху, наклоняется близко-близко и шепчет:            — Всё началось с маленькой Герти, родившейся в тот день. Молодые мама и папа Герти устроили в своём доме праздник. Они пригласили всех соседей и друзей, наготовили много вкусных закусок. Их поздравляла вся округа. Им несли крошечные вязаные носочки, белые чепчики и игрушки. Кое-что принёс и ты, Хольт. Ты искренне радовался появлению Герти и наверняка не желал ей зла. Ты принёс ей маленького плетённого кролика и вложил в её крошечные ручки. Гости замерли. Родители Герти были в ужасе. «Как ты здесь оказался!?» — кричали они. Они тыкали в тебя пальцами и кричали. Кричали, чтобы ты убирался из их дома. Кричали, что ты привёл в их дом беду. Ночью Герти стало плохо. Родители Герти омывали её отварами, отпаивали, делали всё, что могли. Лекари разводили руками. Они сетовали на неизвестную болезнь. К утру Герти была мертва, — Райзен делает паузу, а я поворачиваю к нему голову и сталкиваюсь с его глазами. Он делает глубокий вдох, снова выдерживает паузу и спрашивает:            — Ты точно хочешь знать, как умер, Хольт?            — Да, конечно. Что произошло дальше, Райзен?            — Ну, хорошо… — Райзен вновь прикасается ладошками к моему уху, наклоняется ко мне близко-близко и продолжает свой рассказ: — братья и сёстры Герти были так разгневаны, что не находили себе места. Очень скоро они задумали страшное. Они подговорили соседских детей им помочь. Те согласились, не мешкая. Нойманны мешали всем. Один из них оставил приглашение у порога вашего дома — маленькое угощение с рисунком, он просил тебя прийти на место встречи, якобы он хочет с тобой подружиться. Маленький и одинокий, ты согласился не глядя и побежал со всех ног в старый хлев, располагающийся на окраине «Свободы». Придя на место, они набросились на тебя с камнями и палками. Они били тебя, они кричали на тебя, они сыпали проклятьями и оскорблениями, угрозами. Ты был совсем один. А их было так много, и каждый из них готов был тебя убить. Они сбили тебя с ног, не давая подняться. Они ломали твои кости и втаптывали тебя в землю, пока ты мог кричать. А затем, они поволокли тебя в хлев. Они оставили тебя там, они заперли ставни и двери, они закрыли засов. А когда ты пришел в сознание, они подожгли старый хлев. Они бросили тебя там. Они смотрели на то, как ты горишь. Они сожгли тебя в тот день, Хольт.            Когда Райзен отпрял от моего уха, по моим щекам уже бежали горячие слезы. Я представлял себе это и задыхался от боли, от обиды, от ужаса того, что жители «Свободы» вообще на это способны. Те жители, с которыми мы живём бок-о-бок, те жители, которых мы видим в городе каждый день. Вот что они о нас обо всех думают. Это?            — Я ведь просто сделал ей подарок, неужели я заслужил быть сожжённым?            — Тшш… — Райзен прикасается пальцем к моим губам и шепчет: — это наш с тобой секрет. Не говори об этом никому, иначе черный лес разгневается.            — Но за что с нами так поступают?            — Только Нойманны об этом знают, Хольт, — Райзен ласково улыбается, проводит пятерней по моим пламенным волосам и добавляет: — узнаешь это для меня?            — Я… я п-постараюсь… — я говорю, глотая слезы.            — Принеси мне этот секрет, и мы в расчете.