Эхо Свободы

«Хольт»

8 лет

           Со временем я понял, мама Хильда и папа Оден были хорошими родителями, просто ужасно сломанными и несчастными. В основном из-за того, как часто теряли моих братьев и сестер. Не проходило и сезона, чтобы они не простились с жизнью одного из нас. Всякий раз, глядя на прощальный стол, они рыдали, как в первый раз.             Сегодня потеряла свою жизнь Ида. В том году от нас ушёл Эйнар — старший из Нойманнов. Он потерял всё. Вообще всё. Больше он не вернулся с той стороны, а я только сейчас понял, почему мама Хильда и папа Оден так горевали по нему.            Малышка Ида умерла упав с балкона. Она свернула себе шею, у неё не было ни единого шанса. Мама Хильда говорит, что Ида вернется через три рассвета, ведь эта её жизнь не последняя. Меня это радует, хотя бы сегодня нас не станет меньше.            У прощального стола, Гран забрал её бремя. Гран — наш пожиратель. Я не знаю, что это такое, быть пожирателем, но папа Оден говорит, что однажды и я им стану и это будет моим предназначением. И тогда люди начнут относиться ко мне с трепетом, ведь, так или иначе, мы помогаем всем жителям «Свободы», живым и мертвым.            — Я ожидаю вас всех на посмертном рауте! — настоятель Йен командует и толпа расходится.       Мама Хильда говорит, что семья Фрэдхейм сегодня приготовит маленькую Иду, а к вечеру мы все с ней простимся. Посмертные рауты — единственное место, где с семьей Нойманн жители готовы находиться.       На посмертный раут Иды пришла вся «Свобода». Все стучали глиняными мисками, лязгали ложками, накладывали мясную похлёбку и уплетали её за обе щеки. В моей тарелке плавало её разваренное мясо со стручковой фасолью, а я даже и не осознавал, что её нет рядом.       — Она вернется, Хольт. Через три рассвета, не переживай, — Исса улыбается, глядя на меня. Она пытается меня поддержать, но внутри меня всё равно угнетает это чувство, будто мы теряем членов своей семьи гораздо чаще, чем кто-либо живущий в «Свободе».       Я гляжу на убитого горем папу Одена и маму Хильду, и их лица выражают глубокую скорбь. Скорбь и в то же время смирение, будто всё так и должно быть. Они зачерпывают ложками серую мясную жижу и запихивают себе в рот, а их лица искажает эта гримаса боли и отчаяния. Ну чем же мы всё это заслужили?       За столом я ловлю на себе взгляд Райзена, который строит грустную мину, и вновь вспоминаю о своём долге ему. Райзен был прав, я должен был выяснить, за что наша семья так страдает. И что она такого натворила, что оказалась так наказана.       Словом, я подходил к каждому из своей семьи с этим проклятым вопросом и рассчитывал на справедливый ответ, но, в конце концов, получал нечто подобное:       — Хольт, таков путь семьи Нойманн.       — Чтобы мы страдали? Чтобы мы теряли своих детей? Это наш путь? Что же это за путь такой?       — Иного пути у нас нет, малыш, — мама Хильда грустно поджимает губы и качает головой, а я всё равно ничего не понимаю.            — Почему же? Почему мы не можем выбрать другой? Почему мы обязательно должны страдать?            — Потому что мы несём своё наказание.            — За что мы наказаны?            — Малыш… — мама Хильда гладит меня по волосам, тоскливо улыбается и мотает головой, — не нужно тебе об этом знать. Ты ещё слишком мал, Хольт.            — И вовсе нет. Ты можешь мне рассказать.            — Ты ещё такой маленький, милый. Постарайся не обременять себя такими взрослыми вещами, ладно?            В тот день мама Хильда так и не ответила, что за наказание несла семья Нойманн и когда, в конце концов, мы его искупим. Когда я подошёл с той же просьбой к папе Одену, он тоже не загорелся большим желанием мне всё выложить.            — Хольт, зачем ты интересуешься такими вещами?            — Я ведь Нойманн и это касается моей семьи. Почему я не могу знать?            — Поверь мне, лучше тебе этого и не знать вовсе. Наша жизнь тяжела и без этой правды.            — Но если я хочу знать, что тогда?            — Хольт, ты не готов сейчас узнать это. Просто поверь мне, — папа Оден кладет свою тяжелую руку на моё плечо и глубоко вздыхает.            — Когда же я буду готов?            — Однажды я тебе расскажу, но не сейчас. Лучше возьми сестру, да поиграй с ней, хорошо?            Однажды, но не сейчас — довольно длинный срок и весьма неопределенный. Ответ был нужен мне уже сейчас. Я был мал? Выходит, Гран, Асса и Мия знали правду, потому что были уже достаточно взрослыми, так?            Так я и решил поступить. Первым я подошел к Мии, но её ответ был вполне определенным:            — Я тебе ничего не скажу, потом что сама этого не знаю. Если уж узнаешь — дай знать и мне тоже, ладно? Очень уж интересно.            Второй на очереди была Асса — на сегодняшний день самая старшая из детей семьи Нойманн. Наверняка, она должна была знать. Я пробрался в сад, когда она ухаживала за цветами, и спросил, не юля:            — Асса, за что наказана семья Нойманн? Что мы такого натворили?            — Хольт, я не знаю, — Асса лишь пожала плечами и принялась дальше ковыряться в земле.            — Ты не хочешь мне говорить?            — Я сама пока не знаю. Папа говорит, что я узнаю тайну семьи Нойманн через два года, когда мне будет восемнадцать. Думаю, когда тебе будет восемнадцать, ты тоже её узнаешь, Хольт.            — Но это будет так не скоро.            — Ничего не поделаешь.            С осознанием того, как жители «Свободы» относились к Нойманнам, жить стало тяжелее. Мы не могли рассчитывать ни на кого. Мы не могли просить о помощи. Мы не могли просто быть частью общества. Мы существовали лишь в своём крошечном мире, ведь в том большом мире, таким как мы, места не было. Из дома мы выходили парами или маленькими группами, потому что выходить в одиночку могло быть опасным. В темное время суток можно было выходить в одиночку, потому что большинство жителей находились в это время в своих домах.            В продуктовых лавках нас не обслуживали. Они боялись, что мы навлечем беду на их семейное дело, что одно наше появление в их лавках сулит несчастье и нищету.            Урожай мы выращивали сами, у нас был огромный дом с большими территориями и садами, больше, чем у кого-либо в «Свободе». Папа Оден говорит, что это настоятель Йен распорядился, ведь в «Свободе» мы делаем очень важное дело — мы забираем их бремя, мы забираем их боль, а взамен настоятель даровал нам дом, чтобы жить и землю, чтобы есть.            На своих полях мы выращиваем всё, что только можем — картофель, капусту, свёклу, хлопок, а в наших садах растут яблони и груши, инжир, ароматные персики и сливы, из которых папа Оден гонит сливовое вино, а мама Хильда на старой прялке прядёт хлопок, а затем из неё получается красивая одежда. Моя сестра Асса помогает ей по хозяйству, с готовкой и шитьём, она умеет делать из хлопковых нитей ажурные салфетки и маленькие полотенца для кухни.            Мия и Ида обычно накрывают на стол. Ида готовит просто потрясающе, а ведь ей всего двенадцать. А мы с Халеном помогаем Грану и папе Одену. Взрослеть в семье Нойманн приходится очень рано, ведь мы не можем ни на кого рассчитывать. Всё, что мы делаем для дома — мы делаем сами. И порой на это уходит всё наше время.            При деле в семье Нойманн оказываются даже самые маленькие. С ранних лет мы обучаемся всему, что нам необходимо знать. К десяти годам дети в семье Нойманн уже умеют всё — сеять, собирать, готовить, ремесленничать, обрабатывать поля, ухаживать за домом, воспитывать малышей, быть друг другу плечом и опорой.            А вечерами мы собираемся всей семьей на летней терассе, что прилегает к нашему дому. Мы разводим большой костёр, танцуем, поём и отдыхаем. И это время только наше. Мама Хильда разливает лимонад по стаканам, Асса выкладывает красиво нарезанные закуски, Гран ложится Мии на колени, а я искоса поглядываю на то, как она ласково целует его в губы. Глядя на них, на моём лице расплывается улыбка, они кажутся сейчас такими милыми. Асса глядит на них с тоской и большой долей печали, потому что Эйнар больше не вернулся с той стороны, а ведь именно он был с ней рядом. Был с ней близок, так же близок, как Гран сейчас был близок с Мией.            — Подвинься, сестричка, — Асса вторгается в созданное Граном и Мией пространство и кладет свою голову ему на плечо. Гран мягко обнимает её одной рукой и касается губами её щеки.            — Эй, это наше с Граном место! — Мия хмурится и начинает спорить с Ассой. Мама Хильда говорит, что они постоянно ругаются из-за Грана. Не могут поделить его внимание, ведь он остался единственным старшим братом среди всех прочих Нойманнов.            — Не будь такой эгоистичной, Гран и мой брат тоже!            — Не спорьте, прошу. Я буду рядом с вами обеими, хорошо? — Гран просовывает руки и притягивает к себе их обеих, но они всё равно посматривают друг на друга с завистью и злостью.            — Мама, почему Асса вечно лезет? Гран мой жених вообще-то! — Мия говорит это, надув губы и вцепившись в руку Грана покрепче.            — Я не виновата в том, что Эйнар ушел на ту сторону! Думаешь, я хотела, чтобы так получилось!? — Асса кричит на Мию и прижимается к Грану ещё ближе, — какая же ты форменная дура! Эгоистка!            — Сама ты дура!            — Что, мне теперь отношений не иметь, потому ты эгоистка?            — Хватит на меня кричать!            — Девочки, хватит ссориться, — папа Оден встревает и говорит грозно: — вы обе невесты Грана в равной степени. И это не обсуждается.            — Сегодня я останусь с тобой, хорошо? — Гран нежно чмокает Ассу в губы, и та немного успокаивается.            Маленькая Исса протягивает мне крошечный ягодный десерт в корзинке и смущенно улыбается.            — Это тебе, Хольт. Нравится?            — Нравится. Ты большая молодец, Исса. Хочешь посидеть со мной рядом?            — Ну конечно, — Исса садится со мной рядом и кладет голову мне на плечо так же, как положила Асса свою голову на плечо Грана. Она косится на сидящих рядом Грана и Ассу и шепчет мне на ухо:            — Когда-то и ты будешь моим женихом, Хольт.            Честно говоря, до сего момента я об этом не думал. Мама Хильда сказала, чтобы я дружил с сестрой, но она не говорила ни о чем большем. И мысль о том, что мы с Иссой, как и все Нойманны, однажды, повзрослев, будем женихом и невестой, не приходила мне в голову.            Если уж говорить совсем на чистоту, то мысль об этом меня во многом пугала, чем рождала приятные надежды на светлое будущее.            Мама Хильда и папа Оден — тоже были братом и сестрой, и они, как все Нойманны сделали то, что должны были — продолжили путь. Мама Хильда говорит, что Нойманнам практически невозможно найти себе пару вне семьи, потому что люди нас ненавидят, они нас боятся и презирают. Мы им отвратительны. И нужно быть сумасшедшим, чтобы обручиться с одним из нас. Поэтому, иных надежд в семье Нойманн питать было нельзя. Наши пути уже заранее были предопределены.            — А если я однажды полюблю кого-то другого? Кого-то, не из Нойманнов. Что тогда? — как-то я задал маме Хильде такой вопрос, а она склонилась надо мной, заглянула в мои глаза и серьезно сказала, и прозвучали её слова тогда как удар хлыста:            — Мы не имеем права на любовь. Забудь об этом, Хольт.            — А если… если случится так, что меня кто-то полюбит?            — Хольт… — мама Хильда взглянула на меня с тоской, а затем произнесла нечто ещё более ужасное: — никто нас никогда не полюбит. Не питай пустых надежд.            Её слова отдавались в моей голове даже сейчас. Хлёсткие, жгучие и напрочь рушащие любые мечты об иной семье.            — Мы вырождаемся, Хольт. Нас становится меньше. И мы должны стараться, должны быть дружны, должны поддерживать друг друга, во что бы то ни стало, — мама Хильда не переставала повторять это снова и снова. И порой ей и повод был особо не нужен. Она читала одну и ту же проповедь за ужином, за вечерними кострами, или просто когда мы были наедине. Мысль о том, что мы должны продолжать род Нойманнов крепко сидела у нас в голове, у каждого из нас, — как только вы с Иссой немного подрастёте, вы создадите свою маленькую семью. Вы должны очень постараться, Хольт, слышишь? Это очень важно. Перед семьёй Нойманн стоит очень важное предназначение.            — Предназначение?            — Все прошлые поколения Нойманнов были пожирателями, наши матери и отцы, бабушки и дедушки, а теперь это предназначение несём мы, а затем, когда ты подрастёшь, его понесешь и ты. И вы с Иссой должны быть готовы, Хольт. На ваших плечах будет лежать огромный груз, и вы должны быть сильными, чтобы его нести. Понимаешь меня?            — Что это значит, быть пожирателем? — я спрашиваю, но сам не до конца это понимаю. Папа Оден говорил об этом, но я совершенно не пойму, что именно меня ждёт.            — Быть пожирателем — честь, Хольт. Огромная честь, — мама Хильда улыбается и окидывает взглядом наш огромный дом и широкие придомовые территории, — только взгляни на всё это. Посмотри только, как настоятель Йен ценит то, что мы делаем. Никто из жителей «Свободы» не делает больше. Уж поверь.            — Хм… звучит здорово! — я посмотрел на неё и улыбнулся в ответ. Выходит, мы были не такими уж и плохими. И у меня внутри возникло чувство, будто мне есть чем гордиться, — а кто нам дал такое предназначение?            — Нам даровали его первые Нойманны.            — Первые Нойманны?            — Наши праотцы и праматери, жившие задолго до нас. Десятки поколений Нойманнов несли это предназначение, а теперь настала наша очередь.            — Жители их тоже не любили, как и нас?            — Такова наша участь… — мама Хильда печально качает головой, — люди боятся нас и не понимают. Люди помнят наши прегрешения. Люди такие злопамятные, такие жестокие, Хольт… Никогда не будь к ним столь же жесток, слышишь? Никогда. Наш дом и так переполнен их осуждением.            В моей памяти всплывают слова Райзена, та история, которую он мне рассказал, то, что произошло со мной прошлым. Люди и правда такие жестокие.            — Расскажи мне, чем мы перед ними так провинились?            — О, Хольт… — мама Хильда ласково гладит меня по волосам, а её глаза кажутся такими до безумия теплыми и любящими, — обещаю, ты узнаешь, но в своё время.            Несколько ночей кряду я мучился этими гнусными мыслями о своей смерти. Я пытался представлять то, как оно было, представлял, как я оказался в запертом хлеву совсем один. Я представлял, как огонь окутывал моё тело, как я просил о помощи. Я представлял их лица в тот момент. Представлял, как был напуган. И чем дольше я об этом думал — тем сильнее разрасталась моя ненависть.            А всякий раз, сталкиваясь с жителями «Свободы» на улице, я снова вспоминал об этом. Вспоминал о том, что сделали их дети. Любопытно, они понесли хоть какое-то наказание или до нас настолько никому нет дела?       Я постоянно думал — как они вообще могли это сделать? Что мы должны были такого сделать, чтобы нас все так ненавидели?       И зачем только Райзен рассказал мне это.       — Кажется, я понял, почему жители не говорят друг другу о смерти, — я говорю придавлено и поднимаю на Райзена осторожный взгляд. Он глубоко-глубоко затягивается и выдыхает клубы синего дыма ввысь.       Да уж, я снова не удержался и пришёл к нему, даже зная, что мне это не позволено. Я застал Райзена сидящим у полей сорго, задумчивого и будто погруженного внутрь самого себя. Он глядел на горизонт, вглубь черного леса, не моргая, не сводя взгляда.       — О, это ты Хольт… — Райзен отрывает глаза от горизонта и снова затягивается, — уже освоился?       — Зря я спросил тебя о своей смерти, — я сажусь на корточки, но не подхожу к нему близко. Не хочу случайно накликать на него беду. Вряд ли он её заслужил.       — Теперь только об этом и думаешь?       — Теперь только об этом и думаю… — я говорю, тяжело выдыхая, — иногда мне это даже снится. А ведь то был другой Хольт. Почему тогда я вижу его сны?       — Потому что думаешь о нём.       — Неужели они все такие?       — О ком ты?       — О жителях «Свободы». Неужели каждый из них поступил бы с нами так же, как те, кто меня убил?       — Хм… — Райзен втягивает вечерний воздух, пропахший полевыми цветами, а затем говорит, улыбаясь: — я бы с тобой так не поступил.       — Во всей «Свободе» никто не хочет подходить к нам ближе, чем это необходимо. Они все нас боятся и ненавидят… почему ты со мной разговариваешь, Райзен?       — Хах… ты забыл что ли? Я же дитя черного леса.       — Хм… — я улыбаюсь ему в ответ. Это странный ответ, но мне хочется в него верить, ведь Райзен единственный из всех, кто не бежит от меня в ужасе, кто не смотрит на меня с отвращением, — Райзен… а можно… можно я буду иногда приходить к тебе?       — Тогда это будет нашим маленьким секретиком. Договорились?       — Ну, конечно! Спасибо, Райзен! Не представляешь, как я рад!       Райзен был не таким, как мы. Райзен принадлежал к семье Нортхайм и был вдвое старше меня самого. Люди его любили. Даже не смотря на мрачное предназначение их семьи, жители «Свободы» души в нём не чаяли. Каждый из них относился к Райзену с трепетом и теплотой. Каждый из жителей, от самого младшего до самого старшего, его обожали буквально все, а я глядел на его образ, как на нечто недостижимое и понимал — мне никогда не быть таким же.       Куда бы он ни шёл — ему везде были рады. Его угощали и встречали с улыбками, его дружелюбно хлопали по плечу и с любовью обнимали даже малознакомые жители «Свободы». Для них он был солнечным лучиком в самый паршивый, пасмурный день. Для них он был вторым солнцем, таким же реальным, какое обогревало нас каждый следующий день. И то, как он мог объединить людей в этой нежности — было в нём самым удивительным.            — Как у тебя это получается?            — Получается, что именно?       — Нравиться им всем… тебя любят даже те, кто тебя не знает. Как тебе это удаётся? — у меня в голове не укладывается. Райзена просто все обожают, что бы он ни делал.       — А, это… — Райзен вскидывает на меня взгляд блестящих глаз, на его лице расплывается мягкая улыбка, он облизывает напомаженные губы и говорит праздно: — всё дело в моём голосе.       — Голосе?       — Ты его слышишь? Мой голос.       — Да, но… я не совсем понимаю…       — Посмотри на меня, Хольт… — Райзен двигается ко мне чуть ближе, я вскидываю на него аквамариновые глаза, он открывает рот и всё вокруг словно замирает, — слушай только мой голос… смотри только в мои глаза… тебе нравится?       Его голос становится словно живым, осязаемым. Клянусь, его можно потрогать рукой. Едва он открывает рот, как то, что из него выходит, окутывает меня своей теплотой и мягкостью.       Его голос меня обволакивает, обнимает, ласкает, проникает в мою голову и разливается теплом по всему телу. А я не свожу с него глаз. Я словно застыл, замер. Я не могу отвести от него взгляда. Пальцы Райзена касаются моей кожи едва-едва, а затем я снова слышу его голос:       — Ты чувствуешь прикосновение моего голоса?       — Д-да… да…       — Тебе нравится? — его зеленые глаза глядят на меня с теплотой, кончики пальцев касаются моих ладоней, а я будто тону в его голосе, сладком и бездонном.       — Очень нравится…       Райзен отворачивается и вскидывает взгляд на ночное небо, снова глубоко затягивается и, улыбаясь, вновь поворачивается ко мне.       — Поэтому они меня любят.       — Как ты это делаешь? — я встряхиваю головой, будто пробудившись ото сна, — этому можно научиться? Я бы очень хотел.       — Этому нельзя научиться. Он просто есть и всё.       — Как жаль… мне бы не помешало что-то подобное… — я отчаянно выдыхаю, всё ещё глядя на Райзена, а его лицо кажется таким умиротворенным, таким спокойным, будто его больше ничего не волнует, никакие проблемы нашего маленького, хрупкого мира.       Райзен не был похож на остальных жителей «Свободы». В нём будто разом умещалось всё — и объяснимое и не очень. Он был необычным, удивительным и до жути странным, но это лишь придавало ему обаяния. А ещё Райзен постоянно рассказывал о других странных вещах.       — Я прихожу сюда, потому что черный лес говорит со мной.       — Как это он говорит с тобой?       — А разве с тобой он не говорит?       — Нет, — я недоуменно мотаю головой, — разве он вообще с кем-то говорит?       — Послушай его внимательно, — Райзен кивает в сторону черного леса, гладит меня по спине и шепчет: — прислушайся и ты обязательно услышишь.       А я потом, как ненормальный, ходил, да слушал его шелест, его треск и хруст, каждый его звук. Я смотрел на черные шпили и постоянно спрашивал у него, за что он с нами так поступил, за что он нас наказал, а затем прислушивался. Самое удивительное в Райзене было то, что ему очень просто удавалось убедить других в своей вере. Если верил он — значит, верил и я. А через время я и правда его слышал, голос черного леса. Казалось ли мне это или так оно было на самом деле, но я его слышал. И он говорил со мной. Как говорил с Райзеном.       А в один из дней я увидел его на летней террасе нашего семейного дома. Я глазам своим не поверил. Почему он вообще был здесь? Он сидел у костра, любяще облокотившись о плечо Грана, а мама Хильда и папа Оден смеялись и говорили с ним так, будто он уже давно являлся частью нашей семьи. Я подошёл к нему ближе и протянул руку, а Райзен поднял на меня взгляд, взял меня за запястье и притянул к себе. Его звонкий смех разнёсся по нашей терассе.       — Что ты здесь делаешь, Райзен? Разве тебе можно здесь быть?       — А разве нет? Я могу быть там, где захочу, хах…       — И ты нас совсем-совсем не боишься?       — Ты знаешь, я видел людей и пострашнее, ха-ха…       — Хольт просто не помнит, как мы собирались у костра все вместе, да, Хольт? — Гран взъерошивает мои волосы, а я и правда ничего из этого не помню. Выходит, мы и раньше были знакомы.        — Прозвучит не очень убедительно, но тебе повезло с семьей, Хольт, — Райзен говорит это так искренне, что и на моём лице растягивается счастливая улыбка. Как позже оказалось, Райзен и Гран дружили уже очень давно, просто скрывали это как могли. В доме Нойманнов Райзен был любимым гостем и почти полноценной частью нашей семьи. Мама Хильда и папа Оден души в нём не чаяли, впрочем, как и все остальные жители «Свободы». Встречались мы редко, чтобы у Райзена не было проблем с его собственной семьей, а расходились глубоко под утро. Иногда не дождавшись рассвета, я засыпал у него на коленях, а просыпался уже в своей постели. С его появлением, кажется, будто и моя жизнь обрела яркость.       — Однажды и я приглашу вас к себе на ужин. Обещаю.       — Ты что? К себе домой? Ты что такое говоришь, никто не позволит тебе этого сделать, Райзен, — тогда я воспринял его слова, как дурную шутку. Но правда состояла в том, что Райзен редко шутил.       — Мне не позволят? Разве это возможно? — Райзен треплет меня по волосам и добавляет: — ну всё, я жду вас всех к себе в следующий уик-энд, договорились?       — Ты с ума сошел, Райзен… твои родители тебя никогда не простят… кроме того, беда… что, если наша беда пойдёт следом? Тогда с вашим домом случится несчастье.       — Несчастье мне не грозит, уж поверь.       — Но Райзен… зачем так рисковать?       — Потому что вы мне нравитесь и мне надоело прятаться ото всех.       Всю неделю я ждал семейного ужина в доме Нортхаймов. Казалось бы, я ничего в своей жизни ещё так сильно не ждал, как увидеть то, что происходит за стенами других домов, как они живут, как общаются. Они похожи на нас или нет. Они такие же, как и мы или совсем другие?       А когда, наконец, наступило утро предстоящего ужина, я встал, кажется, ни свет, ни заря, а может и вовсе не спал всю ночь, предвкушая и представляя себе то, как нас встретят. С раннего утра мои сёстры подготавливали свои красивые платья, мама Хильда заплетала девочкам косы и делала нарядные прически. Папа Оден достал из большого платяного шкафа свой лучший костюм. А Гран наглаживал наши брюки и чистые рубашки. Мы все стремились произвести на семью Нортхайм хорошее первое впечатление. Для нас это было важно, ведь такой шанс, породниться с кем-то не из нашей семьи был для нас шансом один на миллион и мы все, кажется, из кожи вон лезли, чтобы этого добиться.       Чем ближе солнце кренилось к закату, тем больше было наше волнение. Мама Хильда только и поглядывала в зеркало, да спрашивала:       — Платье? Как вам мое платье? Не помятое? А прическа? Я выгляжу хорошо?       — Ты выглядишь лучше всех, — папа Оден улыбается, глядя на счастливую маму Хильду, и с любовью обнимает за талию.       Асса и Мия следуя примеру мамы Хильды, тоже пытаются делить зеркало, она надевают на себя свои лучшие украшения, заплетают ленты и выкрашивают губы в алый. Кажется, я никогда не видел своих сестер такими красивыми. Я беру под руку малышку Иссу, а она лучезарно улыбается, глядя на наше общее отражение в зеркале.       — Мы такие красивые, Хольт. Мы им точно понравимся.       — Ты права, Исса. Иначе и быть не может. А если мы понравимся им, мы можем понравиться и другим семьям. Быть может, черный лес сжалится над нами, и мы сможем даже стать такой же частью «Свободы», как и все они. Это так здорово.       В тот вечер надежда теплилась во всех нас. Мы шли на ужин к Нортхаймам словно в новую жизнь.       А едва переступив порог их дома, едва встретившись взглядом с фру Нэльмой, мы поняли, увидели по её взгляду — никакой новой жизни у нас не будет.