Эхо Свободы

«Райзен»

15 лет

           Первые бокалы полетели со стола, громко лязгнув и вдребезги разбившись об пол. На секунду в воздухе повисла звенящая тишина, а затем снова раздался её злостный, испуганный крик:            — Что ты натворил! Ты впустил в наш дом беду! Ублюдок! Несносный ребенок! Да что с тобой не так!?            Мамочка кричит и смахивает со стола пустые фарфоровые тарелки. Маленькая Ида начинает от испуга плакать, крошка Хален жмётся ближе к Грану, недоумевающая фру Хильда и господин Оден сидят, словно прибитые и не говорят ни слова. Они с шоком уставились на мою маму, и кажется, будто боялись вообще говорить что-либо в её адрес.            — Мамочка, не нужно так нервничать, что о нас подумают гости? — я спрашиваю с легкой улыбкой, а она взрывается лишь сильнее.            — Ты это сделал специально! Специально меня выводишь! — мамин крик заполняет пространство обеденного зала, она снова вскидывает руки вверх, кричит о том, какое я чудовище, а затем со стола летят все столовые приборы и хрустальные бокалы. Звон стоит такой, что малыш Хален начинает плакать, а испуганная Ида шмыгает маленьким носиком и жмется ближе к родителям. На секунду мне становится за мою мамочку так стыдно, что, краснея, я опускаю глаза, пока её крик не переходит в визг.            — Убирайтесь отсюда к чертовой матери!            — Они мои гости. Ты не можешь просто взять и выставить их за дверь.            — Это вообще не твой дом, мелкое ты чудовище! Возвращайся обратно в черный лес, где тебе и место! — мама кричит мне в лицо, а затем толкает меня в грудь. Ягодный пирог, что до сих пор я держал в своих руках, плюхается на пол, пачкая перетертыми ягодами всё вокруг.            — Не говори так, прошу, не говори так… — я гляжу себе под ноги и ощущаю, как по моим щекам текут слезы, а мой взгляд упёрся в раздавленные ягоды, размазавшиеся по полу.            — Я думаю, нам лучше уйти… пойдем, Ида, — голос фру Хильды звучит так неловко, что мне даже стыдно сталкиваться с ней взглядом. Я лишь слышу их шаги и то, как семья Нойманн выходит из-за стола и направляется в сторону двери. Кто-то из них сочувственно касается моего плеча, кажется, это был Гран. Маленький Хален шмыгает носом и спешно покидает наш дом, как и оставшиеся члены семьи Нойманн. Оскорбленные, расстроенные и изгнанные, они ушли, не сказав мне ни слова, а я уже думал наперед, как мне вымолить их прощение.            — Чудовище… какое же ты чудовище… ты хоть понимаешь, что сделал!? — голос мамочки звучит надрывно, будто от нахлынувших эмоций ей не хватает воздуха. Она ходит по усыпанному стеклом полу, а осколки липнут к её туфлям, но её это мало волнует. Я переступаю через раздавленный пирог, сажусь во главе стола, наливаю себе сливового вина и закидываю в рот уцелевшие закуски.            — Ты не должна была так обращаться с моими гостями, мамочка, — я говорю, пытаясь сдержать улыбку, а она взрывается лишь сильнее.            — Ты притащил в наш дом гребаных Нойманнов! Это Нойманны, ты спятил!? Им вообще нигде не место, особенно в этом доме! Зачем ты это сделал!? Зачем!?            — Мне стало их ужасно жалко, никто не помог Хольту, никто с ними не общается во всей «Свободе», разве это честно? Они ведь такие же люди, как и все мы. А ты учила меня быть чутким. Я и проявил чуткость. Что я сделал не так, мамочка?            — Во всей ебаной «Свободе» ты решил проявить чуткость к Нойманнам!? Ты совсем спятил!? За этими ублюдками беда ходит по пятам! Наверняка, она всё ещё здесь! Что теперь с нами будет!? — мама кричит ещё громче и снова взмахивает руками и громит остатки посуды и блюд, лежащих на столе.            — Какого черта? — застывший в дверях папочка, смотрит на усыпанный стеклом пол, на раздавленный пирог и испорченную еду, на надрывающуюся от крика маму и кажется, даже не может сформулировать мысль. А я не дожидаясь, вскакиваю из-за стола и бегу ему навстречу, прямиком в его любящие объятия. Я прижимаюсь к нему всем телом, утыкаюсь носом в его шею и шепчу:            — Как хорошо, что ты пришёл. Мамочка меня пугает… по-моему, с ней что-то не так.            — Нэльма, что происходит?            — В нашем доме были Нойманны! Проклятые Нойманны! Они привели с собой беду! — мама вскидывает руками и кричит, как заведённая, — это всё он! Этот чертов ребенок! Он привёл сюда целый дом чертовых Нойманнов!            — Нойманнов? Что… я не понимаю, постой…            — Они притащились сюда всем своим проклятым семейством! Сидели за нашим столом! Сидели на наших стульях, эти проклятые выродки! Он это сделал! Он их сюда привёл! Этот ёбаный ребенок — чудовище!            — Райзен, какого черта?            — Мамочка лжет… — я обнимаю его крепче, впиваюсь своими пальцами в его спину, так, будто он вот-вот меня оттолкнет, — мамочке наверняка что-то показалось.            — Что?            — Расскажи ему, как ты привёл их сюда! Расскажи! — мама злобно рявкает в мою сторону, а папа растерянно заглядывает в мое лицо, растирает ладонями мои мокрые щеки, а я покусываю свои губы и говорю так жалобно, как только могу:            — Не было здесь никаких Нойманнов, с мамочкой что-то происходит… ей это всего-навсего показалось, просто показалось… она принялась громить всё и…            — Что ты несешь!? Это ложь! Рауд, он лжет! Этот чертов ребенок лжет! Ты ведь сам притащил их всех сюда! А этот стол! Ты их всех собрал здесь! — отчаявшаяся мамочка снова машет руками, как наседка и не перестаёт тараторить: — не верь ни единому его слову!            — Нэльма, я нихера не понимаю…            — Папочка, ну как я мог? Я знаю, что им нельзя у нас появляться, — я гляжу в его глаза и, склонившись к его уху, говорю так искренне, как могу, — здесь никого не было, клянусь. Поверь мне.            Мой голос звучит убаюкивающее и сладко, а папочка в ответ лишь кивает головой и смотрит на маму, как на сумасшедшую.            — Т-ты что… что ты такое говоришь!? Как это не было!? Сюда пришло всё их проклятое семейство, Рауд! Он же открыто лжет!            — Нэльма, это смешно, по-твоему?            — Ч-что? Ты поверишь ему!? Этому чудовищу! Ты же видишь, он хочет разрушить нашу семью! — мама кричит так, что слюни во все стороны летят, а её глаза до того озверели, что налились кровью и что бы я уже не говорил, всем было понятно — она явно не в себе.            — Папочка, она меня пугает, — я жалобно вскидываю брови и снова прижимаюсь к нему с теплотой, а папа обнимает меня и старается увести из перевернутого вверх дном обеденного зала.       Позади, за спиной, до меня всё ещё доносится разъяренный крик мамы, сыплющей угрозами в мой адрес и заверениями отвести меня в черный лес, а я прикладываю немало усилий, чтобы сдержать всё больше расползающуюся на моём лице улыбку. Папочка, оставляя меня в спальне, спешит вернуться обратно в обеденный зал, но в дверях я хватаю его за руку, тяну к себе и снова хватаю в охапку, не желая отпускать. Я повторяю ему, с тоской глядя в глаза:       — Пожалуйста, останься со мной, папочка. Мама сейчас не хочет ничего слышать… останься со мной, прошу… — я поднимаю на него взгляд и говорю протяжно и умоляюще: — остаться со мной, мне неспокойно.       — Ладно… хорошо… — папа кивает и треплет меня по волосам, а я чувствую себя так, словно выиграл в своей собственной игре.       — Разреши мне остаться с тобой на ночь, папочка?       — Райзен, мы это уже обсуждали.       — Что, если ночью мамочка придёт ко мне и что-нибудь сделает, как сегодня? Я её боюсь. Разреши мне остаться с тобой? Пожалуйста.       Когда я чего-то хотел, я был очень убедителен. Даже без голоса Хольмгренов. Я не сводил с него своего умоляющего взгляда и не отпускал его теплых рук. А папочка слишком любил меня, чтобы отказать.       — Хорошо, но только сегодня, Райзен.       Так я снова вернулся в его постель. Так я снова победил в игре за его внимание. Так я снова укрепил своё место в семье Нортхайм.       Эмоциональное состояние нашей мамочки со времени последней стычки оставляло желать лучшего. Она то и делала, что ходила за мной по пятам, да следила за каждым моим шагом, а стоило мне подойти к кухне, она гнала меня оттуда с криками, боясь, вероятно, очередного устроенного мною ужина с семьей Нойманн.       Но шутить так я был уже не намерен. Весь следующий день я вымаливал прощения у Нойманнов, убеждая их в том, что не знал, будто она так отреагирует. Нойманны были славными людьми, которые не стали задавать лишних вопросов. И всё, вроде как, вернулось в прежнюю колею. Вечерние посиделки у костра на летней терассе, звуки музыки и танцы, сливовое вино и возможность ощущать себя любимым с людьми, которые не имели совершенно никакого отношения к нашей семье, но были зачастую ближе.       Я тайком сбегал из дома, чтобы проводить вечера в компании Нойманнов, а глубоко за полночь возвращался обратно, залезал к папочке под бочок и прижимался к нему близко-близко. Сонный, он сгребал меня в охапку и не сопротивлялся моему очередному присутствию в его постели.       Очень скоро соседи начали показывать на мою мамочку пальцами, потому что с каждым днем её всё больше обуревала паранойя. Она начала запирать входную дверь, чего никто в «Свободе» не делал. Она боялась, что Нойманны вернутся в её дом и постоянно смотрела в окна. Иногда она пыталась убедить папочку в том, что тот ужин и правда был, но он ей не верил. Да и выглядела она не так, чтобы ей можно было поверить.       А совсем скоро мама заболела. Очень сильно заболела. Руни сказала, что это случилось из-за стресса, но мама уверяла её в ином — во всём виноват я и беда Нойманнов, которую я пустил в наш дом. Вспотевшая и умирающая от жара, она глядела на меня озлобленными глазами и кричала, что это я во всём виноват. Что её болезнь — это моих рук дело. А я старался её не слушать, периодически навещая её и принося бульоны из цыпленка, к которым она всё равно не притрагивалась.       — Ты должна поесть, мамочка.       — Не делай вид, что тебе на меня не насрать! Я вижу тебя ублюдка насквозь, — она злобно шипит и не спускает с меня глаз, — это всё твоя вина! Ты меня до этого довел! Это ты пустил их в наш дом!       — Если ты не будешь есть, ты не поправишься и потеряешь свою жизнь, мамочка, — я протягиваю ей миску с бульоном, улыбаясь, но мама лишь отмахивается от меня и сыплет всё новыми оскорблениями в мой адрес.       — Ты специально меня до этого довел, ты, чудовище! Тварь!       — Тебе нельзя нервничать, мама, иначе жар не пройдёт, — я прикладываю ладонь к её разгоряченному лбу, и добавляю, ласково улыбаясь: — пожалуйста, постарайся не нервничать, я не хочу тебя потерять.       — Хрень собачья! Ты только об этом и мечтаешь! Чертов ребенок… да будь ты проклят уже…       Я ставлю миску с бульоном на край прикроватной тумбочки и, уходя, склоняюсь над ней, касаюсь губами её макушки и добавляю:       — Я люблю тебя, мамочка. Поправляйся скорее.       С каждым днём наша мамочка таяла на глазах. Сначала болезнь забрала её аппетит, затем силы, затем блеск в глазах. Она похудела, побледнела, постоянно лежала в своей постели и только устало смотрела в окно. Папа приходил к ней каждый день, пытался её кормить, но она отказывалась. Сиэн проводил у её постели всё своё время. Он держал её за руку, с тоской глядел в её лицо, а по вечерам рыдал, боясь её потерять.       — Прошу тебя, поешь… хотя бы ради меня, мамми, пожалуйста… — Сиэн день ото дня уговаривает её поесть хоть что-нибудь, но она не ест, а если ей это и удаётся, то всё почти сразу выходит наружу.       — У меня не получается, моё солнышко… Сиэн… — по голосу слышно, как мама плачет, когда видит Сиэна таким. Она так не хочет его расстраивать, но у неё, правда, не получается иначе.       — Мамми, прошу, ты должна попробовать.       — Лучше иди ко мне, мой мальчик. Обними свою больную мамочку… — мама с любовью обнимает Сиэна, а тот припадает к ней с нежностью. Улыбка на её лице появляется лишь в такие моменты. Я слышу их голоса, стоя за дверью и дожидаясь своей очереди, а в моей груди что-то тоскливо щемит, ведь я знаю, что когда появлюсь в её спальне я, то на её лице не будет той же любви, какая есть сейчас.       — Я люблю тебя, мамми. Прошу, выздоравливай.       — Я буду держаться только ради тебя, моё солнышко… Я люблю тебя, Сиэн.            Я не хотел причинить Сиэну боль. Честно, не хотел. Я ведь любил его, так сильно любил. А с момента, как мама заболела, я изо дня в день чувствовал себя обязанным ему. Чувствовал себя виноватым, так, будто беда Нойманнов и правда пришла в наш дом. Так, будто мама не съедала себя сама.            — Райзен, мамми говорит правду? — Сиэн спросил это в один из дней, застыв в дверном проёме моей спальни.            — О чем?            — О Нойманнах. И о том, что они были здесь.            — Мамочка это придумала, — я отвечаю спокойно, мотая головой, — никаких Нойманнов здесь не было.            — Тогда зачем она это говорит?            — Затем, что мамочка не хочет меня здесь видеть. Она говорит так, чтобы черный лес забрал меня обратно.            — Но она верит в то, о чем говорит.            — Посмотри на её состояние. Разве она может сейчас говорить адекватно хоть о чем-то?            — Я просто за неё очень волнуюсь, Райзен, — Сиэн проходит внутрь, садится ко мне ближе и с грустью прислоняется к моему плечу.            — Мама выкарабкается, вот увидишь, — я прикасаюсь губами к его макушке и стараюсь успокоить, — я рядом, Сиэн, слышишь? Я всегда буду рядом.            Её болезнь нас всех сблизила, и чем хуже ей становилось — тем ближе мы были как семья. Очень скоро она перестала вставать с постели, начала сильно терять в весе и кашлять кровью. У неё не осталось сил на то, чтобы со мной спорить, и всякий раз, когда я к ней приходил, она даже не пыталась выпроводить меня за дверь. Она будто смотрела сквозь меня и молчала. В какой-то момент нам всем показалось, что мы её потеряем.            — Прости меня, мамочка… — я сажусь у её постели, беру её за руку, глажу посеревшую кожу и шепчу тихонько, — я не хотел, чтобы всё так далеко зашло.            Она лишь глядит на меня своими впалыми поблёкшими глазами и не говорит ни слова, после чего отворачивается к окну и тоскливо смотрит на пейзаж, на падающие листья, на пробивающиеся лучи солнца. А я встаю и тихонько ложусь с ней рядом на краешек постели, прямиком перед её лицом. Мне хочется думать, будто она смотрит только на меня. Будто видит сейчас только меня.            — Я люблю тебя, мамочка, слышишь? — я спрашиваю шепотом и чувствую, как она высовывает из-под покрывала тощую руку, а затем подносит её к моему лицу и, упираясь в него, с силой толкает.            — Проваливай уже.            Расстроенный до боли я, как и обычно, шел к папочке и изливал ему свою переполненную обидой душу, а он, как и всегда, с теплотой меня обнимал, жалел и позволял мне остаться на ночь у него. Расстройство снимало как рукой, если оно вообще имело место быть.            Лежа на белоснежных простынях, я не сводил с него глаз, я поглаживал кончиками пальцев его лицо, пока его длинные ресницы подрагивали в темноте.            — Тебе нравится? — я спрашиваю шепотом, проводя кончиком пальца по его прямому носу. Его зеленые глаза блестят в свете луны, когда он переводит на меня взгляд.            — Я рад, что с тобой всё хорошо, — папочка отвечает уклончиво, а на его лице появляется легкая улыбка. Мой палец ползёт ниже, касаясь его губ, а папа берет мою руку в свою ладонь и мягко её сжимает. Я двигаюсь к нему ближе, почти вплотную к его лицу и улыбаюсь ему в ответ.            — А я рад, что ты рядом. Последнее время это так редко случается.            — Райзен… — папа убирает прядь моих длинных волос за ухо, не сводит с меня глаз и шепчет: — скоро тебе исполнится шестнадцать.            — М-хах, так и есть… совсем скоро…            — Ты ведь понимаешь, что это значит?            — Ммм… — я наматываю на указательный палец одну из белоснежных завязок на своей шее, облизываю свои губы и спрашиваю: — ты мне расскажешь, что это значит, папочка?            — Я отдам его тебе… своё предназначение…            От одних лишь слов о моём будущем предназначении по моей спине бежит холод. Я представляю себя на месте своего отца, с фамильным ружьем в руках и моё сердце начинает колотиться от ужаса. Разве я смогу забирать их жизни столь же хладнокровно, как и он? Вряд ли.            — Я не смогу.            — Боюсь, что у тебя нет выбора, Райзен.            — Почему именно сейчас?            — Потому что черный лес так желает.            — Ты его слышишь?            — Его слышит настоятель Йен.            — Я совершенно не готов.            — Лучше бы тебе быть готовым.            Папа прав, скоро мне и правда стукнет шестнадцать, а мысль о том, что я буду заниматься тем, чем занимается он, буквально выжигает меня изнутри. Я лишь представляю, как сношу головы жителям «Свободы» и мне становится тошно. Почему черный лес хочет, чтобы именно я их отправлял к нему? Почему это не может быть кто-нибудь другой? Ведь всем известно, что я создан не для этого.            Словом, я провалялся с этими мыслями до самого рассвета и чем больше об этом думал, тем отвратительнее казался мир вокруг. А из-за своих переживаний о будущем я даже не заметил, как наша мамочка пошла на поправку. Она начала поправляться так же внезапно, как и заболела. В какой-то момент она начала есть и снова набирать вес, а затем и вовсе вставать с постели, хоть и ненадолго. Я не верил в беду Нойманнов, но ощущение и, правда, было такое, будто их беда пришла к нам, чтобы проучить её и снова исчезнуть.            — Я не потеряю свою жизнь. Ты не дождёшься, маленькое чудовище, — первое, что сказала мне мама, когда выздоровела и самостоятельно вышла к завтраку.            — Я и не грезил об этом, мамочка, как ты можешь так обо мне думать?            После болезни мама так и осталась подозрительной, нервной и постоянно запирала двери на замок. Наши с ней отношения стали ещё хуже. Хотя я наверняка слукавлю, сказав, что рассчитывал на иное.            А в один из дней на пороге нашего дома появился Гран. Я чуть с ума не сошел, когда его увидел. Он стоял перепуганный до смерти, его трясло, а он лишь повторял:            — Я больше не знаю, к кому идти, Райзен.            — Что ты здесь делаешь, Гран? — я таращился на него, за его спину, оглядывался по сторонам, будто он был каким-то беглым преступником, совершенно случайно оказавшимся поблизости.            По лицу Грана текут слезы, а он, задыхаясь, наконец, говорит:            — Хольт пропал. Его нет. Его нигде нет.