Глава 29
8 января 2025 г., 00:28
«Райзен»
17 лет
Мои руки перепачкались в её крови. Пальцами я нащупываю мягкий, теплый комочек у нее внутри и аккуратно извлекая его наружу, с теплотой прижимаю к своей груди. Он не издает ни звука, ни единого звука, а я гляжу в его лицо, и моё сердце заходится от ужаса. — Дыши, умоляю… дыши, прошу тебя, Хорн… — Райзен? Какого хуя? — Он не дышит… папочка, он не дышит… — я поднимаю на него глаза, сидя на кафельном полу, а по моим щекам текут слезы. Поначалу папа даже не понимает, что делать. Он уставился на меня, как на сумасшедшего, а на его лице застыла эта гримаса непонимания и ужаса, — сделай что-нибудь, прошу… он не дышит… — Дай его мне… — Ааа! О, святой Моэн! — появившаяся в дверях Эир, тут же закрывает в ужасе глаза и выскакивает в коридор. — Что там происходит… — голос Сиэна где-то в глубине коридора становится громче, когда он заходит в ванную, — ааа! Мамми! Что с ней произошло!? — Сиэн, выйди отсюда! — папа с умирающим Хорном на руках, кричит Сиэну, чтобы тот вышел, а он, наоборот, бросается к телу нашей мамы и начинает рыдать лишь сильнее. Его ладони утопают в её крови, а лицо, кажется, бледнеет с каждой секундой. — Я позову кого-нибудь на помощь! — голос Эир становится дальше, а стук моего перепуганного до смерти сердца громче. — Мамми! Мамми… нет… только не она… нет… — Прости… прости меня… — я шепчу едва слышно, глядя на Сиэна. Черт, я правда не хотел причинить ему такой боли. Сиэн последний, кому бы я вообще захотел сделать больно. Но я должен был спасти Хорна, иначе бы она его убила. Наверняка бы убила. — Черт… блять, Райзен… зачем? — папа слегка хлопает малыша Хорна по спинке, а я стискиваю зубы и лишь молюсь услышать его голос. — Давай Хорн, дыши, малыш, пожалуйста… — я шепчу из раза в раз, не сводя с него глаз, а папа не перестает хлопать его по спинке. Ванная набитая запахом крови и пороха, наполняется болезненным плачем Сиэна. Он обнимает мертвое тело нашей мамы и рыдает, что есть сил. Просит её вернуться. Так отчаянно просит, будто и не осознает вовсе, что она уже мертва. У нее и головы-то нет. Лишь влажная, черная, кроваво-красная, зияющая дыра, из которой всё ещё хлещет кровь. — Давай же… черт… — Он не дышит… он умер? Хорн умер, папочка? — Помолчи, Райзен. Прошу, просто помолчи. Среди плача Сиэна, среди моего сухого, сбившегося дыхания, среди остывающего тела нашей матери, среди крови, страха и смятения, я, наконец, слышу его пронзительный звонкий крик. — О, спасибо! Спасибо! Ты спас его! Ты спас его, папа! — улыбаясь, я тяну к нему руки, а папа, кажется, впервые смотрит на меня будто на монстра. — Тебе придётся постараться, чтобы объяснить, что здесь произошло, Райзен, — папа отдает мне малыша Хорна, а я прижимаю его к себе с теплотой. Прижимаю к себе маленький, хрупкий комочек и шепчу ему на ушко тихонько-тихонько: — Всё кончилось, малыш. Папочка рядом. — Райзен, какого хрена здесь произошло? — папочка спрашивает то ли со злостью, то ли с любовью, ведь на меня он никогда не злился. — Мама хотела его убить. Малыша Хорна. Она вскрыла свой живот осколком стекла. Она не хотела его, ты же знаешь. — Райзен, ты застрелил её… — папа прищёлкнул языком, закрыл лицо руками и тяжело втянул затхлый воздух. А я поспешил оправдаться. Ведь я не плохой. Я не плохой. — Мама вернется, а Хорн бы не вернулся, потому что он ещё не родился. Мама не дала бы ему родиться. Ты её слышал. Ты слышал, как она говорила о нём. Я должен был его защитить. — Черт… Райзен, — папа подсаживается ко мне ближе и обнимает меня с любовью, — ты хоть представляешь, что с тобой будет? «Свобода» тебе этого не простит. — Но я ведь спас его. Она бы его убила. «Свобода» бы потеряла его, если бы я не вмешался. — Как ты мог забрать её у меня, Райзен!? — Сиэн кричит это со слезами на глазах, а я понимаю, за то, что я сделал, простит он меня ещё очень не скоро. — Мама вернется, а Хорн не вернулся бы… он бы просто не вернулся… вы ведь всё понимаете, правда? — А если она меня больше не вспомнит!? Что, если она меня уже не вспомнит!? — Прости меня, Сиэн… я лишь хотел его спасти. Вечером на пороге нашего дома появился настоятель Йен. Поначалу я даже не поверил своим глазам. Настоятель Йен у нас дома? Серьезно? Это происходит на самом деле? Что он здесь делает? Он пришел меня судить? Почему здесь? Не мешкая, я склонил перед ним голову, а взамен почувствовал, как он мягко положил свою ладонь на мой затылок. — Я виноват, настоятель… я ужасно виноват, — я признаю свою вину сразу, потому что знаю, что моё прощение он сочтет унизительным. Я не был достоин никакого прощения, после того, что совершил. — Зачем ты это сделал, Райзен? — настоятель спрашивает спокойно, без доли осуждения, без доли эмоций. — Я хотел спасти своего с… брата… Хорна, на тот момент ещё не родившегося. Мама пыталась убить его. Она его не хотела. Считала, будто это не её ребенок. Она вскрыла себе живот и… — Достаточно. Я боюсь поднимать на него глаза. В конце концов, мне ужасно стыдно это делать. Даже если бы я смог, я бы не взглянул в них. Наверняка не взглянул бы. Я слышу, как переминается с ноги на ногу мой папа, стоящий у меня за спиной. Я слышу его нервное дыхание. Больше всего он боится потерять меня, я знаю. Но за этот день я почти примирился с этой мыслью. — Покажи мне ребенка, Райзен. Не мешкая ни секунды, я достаю крошку Хорна из его маленькой постельки, сонного, хрупкого и абсолютно беззащитного. Я протягиваю его настоятелю Йену, поднимаю на него взгляд и невольно вспоминаю о банках, зарытых в нашем погребе. О его дочерях, не живых и не мертвых, лежащих в холодной земле. Почему он так не хочет их рождения? И чего он так боится? Лицо настоятеля Йена не выражает ничего. Моё сердце стучит, как ненормальное, а через время он вновь возвращает кроху Хорна в мои руки, окидывает меня тоскливым взглядом и говорит, едва заметно улыбаясь: — Ты привнёс в «Свободу» жизнь. Разве это преступление? В тот вечер настоятель Йен исчез из нашего дома так же внезапно, как и появился, а я ещё долго стоял в гостиной, словно прибитый к земле и не мог поверить в то, что всё обошлось. Всё ведь обошлось? Почему он простил мне это? Наказания не будет? Я буду жить дальше, как и прежде, словно ничего не произошло? — Райзен… — папочка любяще обнимает меня за плечи и прикасается губами к моему лбу. Я всё ещё слышу, с каким грохотом стучит его сердце, и всё ещё смотрю вслед настоятелю Йену, но он уже давно ушел. — Меня не будут судить? — я повторял и, кажется, даже не моргал, настолько меня тогда шокировало его решение. Если мне не изменяет память, я был первым, кого он простил. — Всё обошлось, Райзен. Всё обошлось. Слышишь? Я так рад, — папочка ласково гладит меня по волосам, по лицу, не перестает смотреть в мои глаза и повторять: — я люблю тебя, Райзен… я люблю тебя. — Я не понимаю… он ведь простил это не просто так, да? — Хочешь чего-нибудь выпить? — Постой… он не мог просто… — Райзен, всё позади. — Но ведь… ты не находишь это странным? — Это уже неважно, всё кончилось, — папочка ведет меня за руку к кухонной столешнице, наливает чашку горячего травяного чая, добавляет дольку лимона и веточку мяты, а я всё ещё вспоминаю лицо настоятеля Йена, то, каким оно было и не могу взять в толк. Он хотел меня наказать, очень хотел, но не стал. Почему не стал? Потому что… да, потому что… — Я понял, почему он принял такое решение, — я смотрю на папу, не сводя взгляда, — это ведь всё из-за банок в нашем погребе, да? — О чем ты? Настоятель Йен помиловал тебя, потому что не увидел здесь твоей вины. — Он пошел тебе навстречу только лишь потому, что ты хранишь его секреты, так ведь? А на мою вину он просто закрыл глаза. — Райзен… — папа садится напротив, берет в свои ладони мои руки и говорит вновь, тепло и любяще: — какая разница, почему он это сделал. Главное это то, что ты сохранил себя. Следующие три дня Сиэн со мной не разговаривал. Что бы я ни делал, как бы ни извинялся, он только сидел у полей сорго и тоскливо смотрел вдаль, туда, откуда вскоре должна была выйти наша мама, обновленная и живая. — Он ведь твой брат, неужели тебе было бы плевать, если бы он умер, Сиэн? — Я его не знаю, а мамми мне куда ближе. — Мама вернется, а он бы не вернулся. — Ты так говоришь, потому что так проще себя оправдать, Райзен. — Я не снимаю с себя вины. Я виноват. — Я тебя никогда не прощу, если она меня забудет. Клянусь, я не прощу тебя, Райзен, — Сиэн сказал это, впервые с момента её убийства, глядя мне прямо в глаза. — Уверен, черный лес сжалится над мамой и она всё вспомнит. Иначе и быть не может. Вот увидишь. Когда пришло время третьего рассвета, вся семья Нортхайм и остальные жители «Свободы» столпились у подножия черного леса, в окрестностях полей сорго. Мы ждали. Мы смотрели вдаль и ожидали её возвращения. И честно говоря, но в глубине души я ждал маму даже больше, чем любой из них. Потому что для меня её возвращение было единственным шансом на принятие. Я представлял себе то, как она выйдет из черного леса, как посмотрит на меня новыми глазами, как обнимет меня, скажет, что любит и помнит. Просто скажет, наконец, что я действительно её сын, а не нечто вышедшее из черного леса. Я ждал, воображал себе, что по выходу с той стороны я, наконец-то, стану для неё кем-то иным, чем был для неё все эти годы. Сиэн устремил свой взгляд в черный лес, и я вижу, как напряглось его лицо. Кажется, будто он даже перестал дышать. Он поджимает губы, раздирает до крови пальцы и ждет. Ждет, что она вернется прежней. А я бы отдал всё, лишь бы она прежней не вернулась. — Мамми… — Сиэн делает шаг вперед и не сводит глаз с маминого силуэта, вышедшего из черного леса. Она медленно ступает по влажной траве, пока её потерянный взгляд ищет среди толпы собравшихся наши знакомые, родные лица. Не выдержав, Сиэн поднимает руку вверх, машет ей и кричит: — мамми! Я здесь! Мамми! Её блуждающий по лицам собравшихся взгляд, наконец, находит в толпе лицо Сиэна, а моё сердце стучит всё сильнее и сильнее. Узнает ли она его? Я вижу, как она ускоряет шаг, вижу, как улыбка растягивается на её лице, становясь всё шире и шире. Она шлепает босыми ногами по мокрой траве, переходя на бег, пока её слёзы развеваются на ветру, и Сиэн срываясь с места, летит ей навстречу. — Мамми! Хах… На бегу он буквально впечатывается в неё, крепко обнимая, пока мамины руки прижимают его к себе. Я отсюда слышу смех, радостный плач и слова любви. Мама его помнит. Черный лес и впрямь сжалился над ней и не дал ей его забыть. После того, как собравшиеся жители «Свободы» поприветствовали её, я набираюсь сил, чтобы подойти и поздороваться с ней, в глубине души всё ещё надеясь на то, что меня она теперь тоже вспомнит иным. Я предстаю перед ней, осторожно поднимаю голову и виновато заглядываю в её лицо. Я протягиваю ей руку и говорю едва слышно: — Ты меня помнишь, мамочка? Мне хватает и доли секунды, чтобы заметить то, как изменилось выражение её лица. Счастливая, ласковая улыбка исчезает, радостный, полный любви взгляд гаснет в мгновение ока, а от неё пышет знакомой ненавистью. Она опускает взгляд на мою протянутую руку, с силой отталкивает её и говорит придавлено: — И почему только черный лес не даёт мне тебя забыть? Моя надежда, теплящаяся все эти три рассвета, рассыпалась именно в тот момент. Я стоял перед ней, а по моим щекам текли слезы и где-то глубоко внутри, мне захотелось убить её снова. Просто лишь для того, чтобы ощутить эту надежду вновь. Для того лишь, чтобы почувствовать веру в то, что всё ещё может измениться. Хотя бы на три рассвета. Когда мама впервые увидела маленького Хорна, она не поверила своим глазам. Честно говоря, она думала, что этого ребенка у нас оставил кто-то из наших соседей. Она взглянула в его лицо, а затем так и сказала: — Чей это ребенок? Кто его здесь оставил? — Нэльма, этот ребенок твой, — папа говорит осторожно, берет на руки Хорна и протягивает ей, — поздоровайся с ним. Ну же? — Что ты такое говоришь, Рауд? Это не мой ребенок… — мама мотает головой и в ответ лишь делает шаг назад. — Неужели ты не помнишь? Только посмотри, как он на тебя похож, Нэльма, — папа не унимается, пытается всучить ей маленького Хорна, но мама, похоже, даже и смотреть в его сторону не желает. — Убери его от меня! Это не мой ребенок! — от непонимания и ужаса мама начинает переходить на крик. Она взмахивает руками в мою сторону и кричит: — ты уже повесил на меня черт возьми кого! Хочешь сделать это снова!? Это не мой ребенок! Ни один, ни второй! Слышать от неё это больно. Каждый раз одинаково больно, сколько бы она это не повторяла. Я забираю у папы малыша Хорна и закрываю ему уши, нежно прижимаю к своей груди и пытаюсь быть рядом. Я знаю, что он ещё ничего не понимает, потому что слишком мал, но мне страшно даже от мысли о том, что её слова навсегда застрянут в его голове. Мама нас так и не приняла, а я потерял всякую надежду на то, чтобы добиться её любви. Она была словно непробиваемой, непроницаемой стеной, в которую я безрезультатно колотил все эти годы. Мама никогда меня не любила и никогда не считала своим. Мне стоило принять это уже очень-очень давно. — Ты меня простишь, Сиэн? — я спрашиваю с огромной долей вины, мягко укладываясь на постель с ним рядом, — умоляю, хотя бы ты, не отвергай меня, прошу. — Я тебя прощаю, Райзен, — Сиэн отвечает после очень долгой, затянувшейся паузы, так устало, как только может. Так, будто ради того, чтобы найти в себе эту долю прощения, он проделал невероятно длинный путь. И в какой-то мере это было и правда так. — Ты на меня злишься? — Больше нет, — он отвечает, пожимая плечами, — мамми рядом, малыш Хорн жив. Нортхаймов ещё никогда не было так много. Я не держу на тебя зла. Ты поступил так, как посчитал необходимым. Если бы ты мог поступить иначе, я уверен, ты бы так и сделал. Ведь так, Райзен? — Ну, конечно, Сиэн. Всё так, — я кладу свою голову ему на грудь и устало выдыхаю. Этот день, кажется, вымотал нас всех. Я так и уснул лёжа у него на груди, а Сиэн не стал будить меня, лишь прижал к себе крепче и уткнулся носом в мою макушку. Сиэн был до невозможности добрым ребенком. Самым добрым из всех, кого я знал. С возвращением мамочки с той стороны обстановка в доме ни на йоту не поменялась. Казалось, будто она и не уходила вовсе. Всё так же, как и раньше, она спускалась к завтраку, с подозрением окидывая собравшихся членов семьи, мерила нас недоверчивыми взглядами, особенно меня и садилась за край стола, разумеется, от меня подальше. К Хорну мамочка не приближалась. Она отрицала само его существование и делала вид, будто его здесь и вовсе нет. А всякий раз, когда он начинал громко кричать, она просто уходила в другую комнату, будто он не имел к ней никакого отношения. — Мамочка, ну как ты так можешь? Он ведь так в тебе нуждается, — я поднимаю малыша Хорна на руки и прижимаю к себе, а мама испуганно смотрит на меня исподлобья. — Не делай вид, будто у меня с этим ребенком есть что-то общее. — Бросишь его так же, как и меня? — Я тебя не помню… — мама мотает головой, а в её глазах стоит эта жуткая настороженность всякий раз, когда я появляюсь рядом, — откуда ты взялся? — Ну как же? Ты подарила мне жизнь, мамочка, — я улыбаюсь ей легкой улыбкой, а она продолжает смотреть на меня со страхом и ёжиться, словно от холода. — Это не правда. Я ничего о тебе не помню. — Ты всегда можешь узнать меня ближе, — я подсаживаюсь рядом, а она невольно отсаживается от меня в дальний угол дивана, — что бы ты хотела обо мне узнать, мамочка? Она с подозрением окидывает взглядом моё светлое лицо, скрученные в высокий пучок длинные черные волосы, с опаской смотрит в мои ядовитые зеленые глаза, снова ёжится и отворачивается, не найдя в себе сил выдерживать на себе мой взгляд. — Мы совершенно не похожи. Ты не можешь быть моим сыном, — мама говорит тихо, убирая за ухо прядь своих белокурых длинных волос. — Я похож на папочку. Иногда так бывает, — я протягиваю ей малыша Хорна и говорю: — хочешь подержать его немножко? Быть может, когда ты возьмешь его на руки, ты что-нибудь к нему почувствуешь. — Убери его от меня! — мамочка вскакивает так, будто её ошпарили, и отшатывается в сторону, а крошка Хорн машет ручками, будто пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Я вновь прижимаю его к себе, касаюсь губами его лба и говорю с некоторой долей обиды, — как ты так можешь? Он ведь совсем мал, мама. Ну хотя бы сделай вид, что тебе не плевать, прошу. — Знаешь что? Не подходи ко мне больше, — она говорит это напугано, — я тебя не знаю, ты мне совершенно не нравишься, и я не хочу находиться с тобой рядом. Мама начала меня конкретно избегать. А я снова пытался прибиться хоть к кому-нибудь, снова чувствуя себя последним изгоем. Папочка, наконец-то, стал чаще находиться дома и всё реже бегать к фру Хильде. Связано это было, вероятно, с возвращением мамы с той стороны и рождением Хорна. В силу вины или чего еще, он старался казаться примерным семьянином и прекрасным мужем, хлопоча вокруг неё, словно она была смертельно больна. На мгновение мне даже показалось, что мы вот-вот станем одной нормальной семьей. В один из уик-эндов мы с Сиэном даже устроили что-то вроде праздника воссоединения. Мама напекла дивных ягодных десертов, Сиэн отвечал за декор и украшения, а я за досуг и развлечения. Мы никого не пригласили в наш дом из всей «Свободы». Этот праздник был только наш. Праздник Нортхаймов и ничей больше. Мой голос, словно шелк, разливался по летней терассе, пока мама с папой, прижавшись друг к другу кружились в танце, казалось, абсолютно счастливые и совершенно беззаботные. Папа улыбался ей так, словно впервые видел, а она глядела на него такими влюбленными глазами, будто никогда и не существовало этих долгих лет семейной жизни. Сиэн, перепачкавшись в ягодном конфитюре, строил дурацкие гримасы малышу Хорну, а тот, ничего не понимая, заливался от смеху. Огни «Свободы» зажигались где-то за горизонтом, искры костра взмывали вверх, а звуки моего мелодичного голоса окутывали нас и согревали. А мне так хотелось, чтобы этот вечер не кончался. — Эй, малыш, разделишь со мной танец? — я протягиваю Сиэну руку, а он нервно смеётся и мотает головой. — Ты же знаешь, я не умею, Райзен. — Ну вот и славно, я как раз тебя научу, ну же, — не дожидаясь ответа, я хватаю его за хрупкую руку и притягиваю к себе, прижимая ближе. В мгновение ока мы оказываемся лицом друг к другу. Сиэн поднимает на меня большие, зеленые глаза и, кажется, будто в них отражается всё разом — я, «Свобода», наша свобода, наша семья, огни и бесконечно темное небо. Я крепче сжимаю его ладонь, прижимаю его к себе ещё ближе, так, что отсюда чувствую запах ягодного конфитюра, которым пахнут его губы. Странное, сладкое, тягучее ощущение где-то в груди вспыхивает во мне на какую-то долю секунды, но кажется таким ярким, что отчего-то я не могу отвести от Сиэна взгляда. — Райзен? Кажется, ты собирался меня чему-то научить. Я сгребаю его в охапку и кручу, смеясь, пока мы оба не падаем в высокую траву, растущую на территории нашего семейного дома. Сиэн смеётся и крепче обнимает меня, пальцами впиваясь в мою спину, а я с головой утопаю в его тепле, в его запахе, в его длинных белокурых волосах, раскинувшихся по сорной траве. Веселая музыка доносится издалека, на заднем фоне слышны голоса и смех наших родителей, а я всё ещё думаю, будто сплю. Столь нормальных вечеров в семье Нортхайм не бывало уже очень-очень давно. — Сиэн… — я наклоняюсь к его лицу, высовываю язык и медленно провожу по его нежной щеке, вымазанной в ягодном конфитюре. Сиэн сначала морщится, а затем хохочет и смотрит на меня, краснея. — Райзен! Фу! Что ты делаешь? — Ха-ха… Ты весь перепачкался. — Ну ты и дурак! — Я люблю тебя, — я улыбаюсь ему, чмокая в нос, и повторяю вновь, — я люблю тебя… люблю тебя… люблю тебя, Сиэн… Никогда до сего момента мне не хотелось стать с ним ещё ближе. В конце концов, я списал это странное, тягучее желание на излишне выпитый алкоголь, а так же на острую потребность в привязанности к кому-либо и порой для меня не было разницы, к кому, лишь бы со мной просто кто-то был рядом. Эти гнетущие метания для меня были вполне себе привычны. Я метался от Грана к Сиэну, от Сиэна к папе, от папы к Эир и всё это продолжалось по кругу. Мне словно было их всех мало. Словно у каждого из них находилось для меня слишком мало места. Папочка был слишком озабочен своими причудливыми отношениями с фру Хильдой. Сиэн последнее время пропадал днями напролет, будто у него и вовсе была иная жизнь. С мамочкой всё было вполне понятно, её принятия мне было не заслужить. Эир, моя милая Эир, лишь она была ко мне столь открыта, что мне казалось это незаслуженным. И находясь с ней рядом, я чувствовал это лишь острее. В конце концов, так или иначе, но моя глубокая тоска всегда вела меня лишь по одному пути — к Грану. Грану, который был со мной, у меня, во мне, был просто рядом, что бы ни происходило вокруг. Он единственный, кто оставался со мной рядом, когда у всех прочих находились дела поважнее. Лишь он, мой милый Гран, мой яркий огонёк вдалеке, мой свет, моя надежда. Я возвращаюсь к свету газовой лампы на нашей старой часовне, прямиком в его объятия, припадая к его губам, втягивая запах, давно ставший родным, и всё вокруг словно меркнет. — Ты бы знал, как я скучал, Гран, — я шепчу ему в рот и не могу от него оторваться. Последние несколько недель мы практически не виделись. Мои мысли были заняты рождением Хорна, смертью мамы и её возвращением с той стороны, воссоединением, или, по крайней мере, слепой надеждой на него, которая, в конце концов, не оправдала себя. Впрочем, на иное я и не рассчитывал. А с сегодняшним рассветом по всей «Свободе» пронеслась скорбная весть — Мия ушла на ту сторону, потеряв все свои жизни. Малышка Линн — дочь Грана — единственное, что от неё осталось. Взрослый не по годам Гран прижимал к себе крошку Линн, а его опустошенный взгляд был устремлён прямиком на тело его сестры Мии, которая так и не смогла справиться с болезнью. Она глядела пересохшими глазами в голубое небо и больше никто из «Свободы» не ждал её возвращения. Семья Фрэдхейм выжаривала, вытапливала и вываривала её мясо так долго, чтобы наверняка выжечь болезнь. А затем они подали её к столу, как и всех прочих жителей «Свободы», с веточкой розмарина и дробленным кедровым орехом. За столом все вспоминали о Мии лишь хорошее, а я глядел на то, как маленькая Линн жуёт мясной кусок и улыбается. Она ведь даже и не поняла, что её мама умерла и больше никогда к ней не вернется. Так и не поняла. — Мне жаль, что она ушла… но… наверняка на той стороне она обрела иную жизнь и сейчас ей хорошо. Она освобождена от предназначения, от ненависти и прочего… слышишь, Гран? — я шепчу едва слышно и прижимаю его к себе с теплотой, но Гран не говорит мне ни слова. Ни единого слова. Гран лишь отводит свой взгляд в сторону, ничего мне не отвечая. Он как-то тяжело вздыхает и тоскливо глядит за горизонт, будто меня здесь и вовсе нет. — Гран? Я могу тебе как-то помочь, Гран? Гран, не сводя взгляда, молчит, поджимает губы, а я вижу, как его брови изгибаются в убитой горем гримасе. Он стискивает зубы, пока его глаза наполняются слезами, а моё чертово сердце начинает грохотать от ужаса. Что с ним происходит? Почему его взгляд такой? — Гран? Что происходит? — я поворачиваю к себе его лицо и заглядываю в его полные слез глаза, а спустя бесконечно долгую паузу, он, наконец, отвечает: — Мы должны покончить со всем этим, — Гран произносит слёзно. — О чем ты говоришь? — О нас.
