У меня с тобой не сбудется

Максим стоял перед новым театральным расписанием у малого зала и пытался сообразить, какие из назначенных репетиций относятся к нему, и не пересекаются ли они с дополнительными занятиями по предметам. Допзанятий оставалось немного, он хорошо потрудился в первой четверти и особенно в каникулы, когда времени было много, ненужных мыслей еще больше, и все это надо было куда-то девать. Он морщил лоб, пытаясь составить для себя распорядок хотя бы на завтра, как вдруг две холодные ладошки прикрыли ему глаза, и он уловил знакомый цитрусовый запах. — Машка, — улыбнувшись ласково сказал он и отнял ее руки от лица. — Как ты узнал? — засмеялась она. Вместо ответа он вдруг не поворачиваясь прижался губами к ее запястью, к тому месту, где кончалась (или начиналась?) линия жизни. Они стояли так всего пару секунд, но для каждого из них эти секунды значили слишком много. Бывают дни, недели, возможно, и месяцы, которые менее наполнены смыслом, чем — иногда — пара секунд. Маша наконец отняла свою руку, Максим повернулся и встретился глазами с ее испуганным взглядом. — Машка… — начал он, даже не зная еще, что собирается сказать. Но она вдруг замотала головой, повернулась и убежала.

***

Максим догнал ее в квартале от лицея. Она шла медленно, немного опустив голову, и мягкие снежинки падали на ее черные волосы, Маша не признавала шапок. — Эй! — окликнул Максим. — Ты что, следил за мной? — не слишком приветливо поинтересовалась она. — Да, — без особого раскаяния подтвердил он. — Зачем? — А вдруг ты решишь сбежать? — И что? Тебе не кажется, что это мое дело? — Машка… ты ведь расстроилась из-за меня, да? Тогда это и мое дело. Она повернулась и снова пошла к дому. Максим шел рядом. Она не возражала. — Просто… ты подошла так близко, я не удержался, — оправдываясь, объяснил Максим. — Прости. Этого больше не повторится. — Я не расстроилась, — наконец сказала она. — Я испугалась. — Испугалась? Меня? — удивленно спросил Максим и даже остановился. — Машка… Ты с ума сошла! Я никогда тебя не обижу, ты же знаешь. Ты не должна меня бояться! — Я боюсь не тебя, а того, что ты делаешь со мной. И того, что может произойти… — А оно может произойти? — Ты ведь всегда добиваешься своего — рано или поздно, так или иначе. — Это что-то из Фрая, — вспомнил Максим. — Вершитель? Нет, я не такой. К сожалению. Она молчала. Не хотела спорить. Они снова медленно шли по направлению к ее дому. — Машка… давай договоримся. Ты не должна меня бояться, — твердо повторил Максим. — Потому что имеет значение только твое решение и твой выбор. Я никогда не сделаю того, чего ты сама не захочешь. — Ты уже сделал. — Этого больше не повторится, я же сказал. — Да нет, — она, наконец, улыбнулась. — Влюбился в меня. — А, это… Значит, ты этого хотела, — выкрутился Максим и тоже улыбнулся, поняв, что она не сердится больше. — Какая удобная формулировка! Они хохотали оба и к Машиному дому подходили уже вполне примирившиеся друг с другом и с судьбой. — Зайдешь? — спросила Маша. — Нет… У меня там дела еще. И ключ от классной, — он вынул из кармана колечко с ключом и покачал его. — Ну и что? У охраны еще один есть. Кому надо будет, войдут. — На какую безответственность ты меня толкаешь? — возмутился Максим. — А кофе сваришь? Шаванха, конечно, не обрадовался такому гостю, но его мнением никто не интересовался. На приветствие Максима он даже головы не повернул. Маша тихо хихикнула, с усилием поворачивая ручку кофемолки. — Дай мне, — он отобрал у нее механизм. — Как это делается? Маша смеясь показала. — А ты в курсе, что изобрели электрические кофемолки? — Да, мне говорили. Они для лохов. Молоть зерна перед варкой — часть ритуала. Это же магия. Чтобы получить грозу, а не козу, нужно пройти все этапы полностью и правильно. — Ага. Теперь я понял. Раньше я просто пил неправильный кофе. Вместо хвоста нога, а на ноге рога. — Именно, — подтвердила Маша. И они снова хохотали. Потом обсуждали настроение Шаванхи. Потом рассматривали крымскую фотографию Маши. Максим допил кофе и собирался уже уходить, когда Маша вдруг предложила: — Хочешь, покажу другие фотографии? Максим на секунду задумался и решительно покачал головой. — Нет. — Почему? — удивилась Маша. Он смутился. — Ну… ты там с другим… и я не хочу этого видеть. — От того, что ты чего-то не видишь, факты не изменятся. — Если ты этого очень хочешь, я посмотрю. — Да нет, не очень… Просто так принято — показывать гостям фотографии. Уж не знаю, почему. — Хорошо, покажи мне те, где ты фигуристка, я тебя такой совсем не знаю. Теперь смутилась Маша. — Те… их нет. Теперь и не узнаешь. — Ты хочешь сказать, что вас ни разу не фотографировали? — не поверил Максим. — Фотографировали, конечно. Просто они… Может быть, у Андрея есть или у мам. Я вряд ли когда-нибудь буду на них смотреть. Он заметил ее быстро нахмурившиеся брови, сжавшиеся губы и спросил о том, что давно его интересовало. — Что тогда случилось? — Почему ты думаешь, что что-то случилось? — Потому что у тебя там болит. Маша вздохнула. — Да ничего особенного не случилось. Я была фигуристкой. Теперь — нет. Это все. — Но почему-то же это произошло? — Это были танцы. Они не делаются в одиночку. Это парный вид фигурного катания. Когда у меня не стало партнера, мне тоже пришлось уйти. Максим вспомнил фотографию в холле на первом этаже. — Но ведь твоим партнером был Шевцов? — Да. Он решил, что пора заниматься делом и перестать тратить время на развлечения. — А для тебя это не было развлечением? Маша испытала что-то вроде благодарности за то, что ему не нужно ничего объяснять, он всегда понимал, что она чувствует, даже если по каким-то причинам считал, что это неправильно. — Для меня это было жизнью. Я себя без фигурного катания совсем не знаю, с трех лет была на льду. И мне казалось, что так будет всегда. — Но ведь тебе было не обязательно уходить? Ты же могла остаться, с другим партнером. Маша грустно улыбнулась. — Ты думаешь, по нашему захолустью толпами разгуливают свободные партнеры и ждут, когда какой-нибудь Шевцов освободит для них место? — Зачем толпы, нужен ведь всего один. — Ни одного. Школа фигурного катания — одна на весь город. Все потенциальные партнеры там. И все уже с партнершами. Если бы мне было лет восемь или хотя бы десять, теоретически можно было бы найти какого-нибудь аутсайдера из одиночников. В пятнадцать — аутсайдеров уже не остается. У нас шутка была: лучший способ найти партнера — увести его из другой пары. Случалось и такое. Например, приходит девочка после летних каникул, а ее партнер уже не ее. А то еще можно нанять киллера и убрать партнершу. — Такое тоже случалось? — Я бы не удивилась. Там такой… гадюшник. Особенно у одиночников. Радуются травмам друг друга, потому что в соревнованиях встанут на одно место выше. Если травма тяжелая, на несколько месяцев — это вообще предел мечтаний. Грызутся все — и спортсмены, и родители, и тренеры между собой. — Да, есть, по чему тосковать, — с иронией заметил Максим. — Зря ерничаешь. Для меня это был не способ убивать время, а… что-то вроде самореализации. Мы были первые. По крайней мере, на наших местных соревнованиях. И для меня это было важно. Это ни с чем не сравнимые ощущения — сначала пашешь как вол, по три тренировки в день — на завтрак, обед и ужин. Потом выходишь на соревнования, занимаешь первое место, получаешь медаль или кубок, и наступает расслабление… хорошее такое, приправленное чувством выполненного долга. Чувством, что все было сделано правильно. И не зря. — Почему же он решил бросить, если все было так шоколадно? — Шоколадно — это результат. Но до этого результата еще дойти нужно было. У нас тренировки начинались в шесть утра. В пять мы вставали, два часа катались, потом шли в лицей. Днем — ОФП или хореография, или постановка программы, еще два-три часа. Вечером — снова лед. И так каждый день. Иногда давали выходной, но он совсем не чувствовался выходным, накапливалось столько невыполненных дел, что лучше бы этого «выходного» и не было. В каникулы — у всех отдых, у нас удвоенные тренировки… на радостях, что время позволяет, даже коньки не снимали, только расшнуровывали минут на пятнадцать, а потом снова на лед. И все время ты себе не принадлежишь, потому что тренер может в любой момент позвонить и позвать на подкатку прямо сейчас, внезапно освободился лед. И отказаться нельзя, потому что это подарок судьбы, другого времени может не быть. Ничего нельзя точно запланировать, никуда уехать без согласования, даже билеты в театр заранее не купишь. Самые фанаты бросали учебу, переходили на экстернат или в специальную спортивную школу, где их ничему не учили и ни о чем не спрашивали, они там просто числились. И все ради чего? Какое-нибудь пятнадцатое место на Чемпионате России — это предел. Зато у себя в городе ты герой. Среди тех, кто знает о существовании Школы фигурного катания, конечно. И это не потому, что наши спортсмены такие лохи. У нас просто нет тренеров такого уровня, чтобы работать на более высокий результат, они даже не знают, как он достигается. И, соответственно, не могут научить. Лучших забирают в Москву. Редко. На моей памяти — двоих. Некоторые уезжают сами, добровольно, в поисках лучшей доли. Но тут шансы очень невелики, что эту долю найдешь. Поэтому большинство просто, как это называется, «завершают спортивную карьеру». Оканчивают школу, идут в институт и бросают тренировки. Вот такие перспективы, — грустно усмехнулась Маша. — Правда, захватывающе? Вот и Андрей так рассудил. Если все равно через два года все это закончится, то лучше использовать это время с толком, потратить его на учебу, на будущую профессию, на то, чем ты будешь заниматься в жизни. — А чем ты будешь заниматься в жизни? — Не знаю. Мне всегда казалось, что моя жизнь будет каким-то образом связана с фигурным катанием. Не знаю, каким. То есть, вариантов была масса — один другого сказочнее. Вплоть до олимпийских медалей. Но конкретных планов не было. Может быть, оно и к лучшему. Если бы я раньше над этим задумалась, конфликт интересов возник бы раньше. Андрей всегда знал, что в его жизни фигурное катание — это временно. — Зачем же он занимался? — Из-за меня. Мы все делали вместе, не хотели расставаться. Я же говорила — ему даже пришлось на год позже в школу пойти. Он вместе со мной ходил на тренировки, но без фанатизма. А без него там нельзя. Во-первых, ничего не получится, во-вторых, выгонят, потому что не получается. Вот его и… предложили перевести в танцы. Это всем предлагают, кто одиночное не тянет, особенно мальчикам, их там дефицит. Такая форма посылания в задницу. Ну мы и ушли в танцы вместе. Меня, конечно, никто не выгонял, наоборот… Но мне за него стало обидно, а еще я не представляла, как без него буду тренироваться. — Получается, это уже не первая жертва с твоей стороны? Маша нахмурилась. — С его, между прочим, тоже. Он двенадцать лет ради меня ходил на тренировки. Потому что мне это было нужно. Максим чуть прищурился, не отводя глаз. — Добрые дела хороши тогда, когда они доведены до конца. А если они только до того момента, который удобен творящему, это подачка какая-то получается, а не бескорыстный поступок. Лучше и не начинать. — Не надо, — твердо сказала Маша. — Я не хочу, чтобы ты говорил о нем плохо. Я его люблю, и мне это неприятно. Повисло неловкое молчание, Максим не хотел раздражать Машу и не знал, как выпутаться из ситуации. — От того, что я чего-то не скажу, факты не изменятся, — наконец упрямо сказал он. — От того, что скажешь, тоже не изменятся, — возразила Маша. — Ну хорошо, — примирительно сказал он (ведь не ссориться же он сюда пришел). — А почему нельзя найти партнера где-нибудь в другом месте? Научить его кататься… и все такое. Почему обязательно он должен иметь «опыт работы»? — Смешной ты, — Маша действительно засмеялась. — Фигурное катание — это очень «молодой» спорт. Заниматься нужно начать в четыре-пять лет, иначе уже никаких шансов. Лет в семь, ну, может быть, в восемь — это предел, редкие исключения, и то — для мальчиков. — А как же все эти «звезды» по телику? Они же с нуля начинали, и ничего так получается. — Ужасно получается, — развеселилась Маша. — Во-первых, тебе просто не видно, как они лажают. Во-вторых, нельзя сравнивать шоу для услаждения взоров зрителей и спорт, в котором длинный список обязательных элементов с указанием количества оборотов и смен позиций во вращениях, разнокалиберных шагов в дорожках и все такое. И за каждый элемент ставят баллы. Это все равно, что сравнивать… не знаю… полотна эпохи Возрождения с рекламными плакатами. Красиво может быть и там, и там, но уровень мастерства совсем разный. Максим смотрел на Машу и удивлялся, как преобразилась она, говоря о фигурном катании. Как горели ее глаза, как блуждала по лицу мечтательная улыбка, как вдруг расправились плечи и задорно вздернулся подбородок, как будто она вновь была на льду и на нее смотрели сотни пар глаз. И как мог Шевцов добровольно лишить ее всего этого, как мог променять такую улыбку, такие искорки в глазах на свою скучную физику? Дурак. Маша вдруг смутилась под его слишком пристальным взглядом и вновь превратилась в себя нынешнюю. — Это и есть та вещь, которую ты хотел обо мне знать? Максим молча кивнул, не отрывая глаз от нее. Маше стало неуютно. — Не смотри на меня так… — Почему? — лицо Максима обрело обычное насмешливое выражение, которое (Маша давно это поняла) было просто привычной маской. — Ты меня смущаешь. Он отвел, наконец, свои невыносимые серые глаза и спросил: — Скажи, если бы сейчас вдруг можно было все вернуть… или начать сначала… ты бы это сделала? Маша долго думала. — Не знаю, — сказала она, наконец. — Хотелось бы сказать, что нет, никогда и ни за что. Хотелось бы быть гордой и уметь расставаться навсегда. Но у каждого человека есть точка, на которой он сломается, возможно, у меня она как раз здесь. Я не знаю, вернулась бы я сейчас или нет, но точно знаю, что очень хочу, чтобы хотя бы была возможность вернуться. Чтобы у меня был выбор. Максим чуть прищурил глаза, но ничего не сказал. Ему не хотелось снова напоминать о том, кто именно лишил ее этого выбора. — Что? — спросила Маша, наблюдая за выражением его лица. Он пожал плечами. — Ничего. — Ну говори, — потребовала Маша. — Что говорить? — притворился непонимающим Максим. — Говори, что за гадость ты подумал. Максим недоуменно покачал головой. — Как ты это делаешь? Как угадываешь? Маша пожала плечами и загадочно улыбнулась. — Ведьма! Максиму вдруг пришла в голову идея. — Угадай, что я сейчас думаю, — попросил он, пристально и серьезно глядя ей в глаза. Маша узнала этот взгляд, вспомнила, когда видела его, вспомнила, что говорил при этом Максим. Она не выдержала и отвернулась. — Это немного не так работает, — тихо пояснила она. — Я угадываю не мысль, а… как бы направление. Например, вижу, что ты не согласен, но не знаю, почему. — Но ты ведь сейчас угадала! — Максим скорее утверждал, чем спрашивал. Маше был одновременно приятен и страшен этот разговор. Она всегда боялась высказанных слов как чего-то, что не поддается изменению. А слова невысказанные могут никогда не воплотиться, они имеют более низкий статус, с ее точки зрения. Поэтому она сказала почти умоляюще: — Я не хочу, чтобы ты говорил об этом. — Тебе неприятно? — Нет, что ты… Дело не в моем восприятии. Просто… я ведь не могу ответить тебе взаимностью. — Тебя это беспокоит? Меня нет. Я не требую от тебя взаимности. — Но ты ведь надеешься? Максим задумался. — Надежда — глупое чувство, — наконец, процитировал он любимую книгу своих новых одноклассников. — Я не знаю, надеюсь я или нет, и, если надеюсь, то насколько сильно. Мне просто хорошо с тобой, и я бы не хотел, чтобы ты исчезла из моей жизни из-за того, что я в тебя влюблен. Это ведь не болезнь, вряд ли заразно, — грустно пошутил он. — Хорошо, — улыбнулась Маша. — Если я и исчезну, то не из-за этого, обещаю. Черт его знает, почему так щемило сердце от этих незамысловатых признаний. С ней что-то происходило, что-то зрело в ней такое, чего она никогда не знала раньше. Это ее пугало, несомненно. Но в то же время и привлекало. Привлекало так сильно, что она не готова была отказаться от этих новых ощущений, даже подсознательно понимая, что такие богатые внутренние желания не к лицу девушке, имеющей давние и прочные отношения с другим парнем. Ей страстно хотелось, например, положить руку ему на плечо. Или отвести с его лица прядку светлых волос, мешающую заглянуть в глаза. Или (что уж совсем страшно) обхватить губами серебряное колечко в его левом ухе. Но она прекрасно помнила, чем подобное закончилось в прошлый раз. Готова ли она продолжать? Она не была в этом уверена. Она вообще уже ни в чем не была уверена. Если бы Макс был чуть смелее и просто делал то, что должен делать парень, не спрашивая ее согласия, не заставляя ее делать выбор… Хотя нет, конечно, тут не в смелости дело. Она точно знала, что Макс больше никогда не позволит себе ничего такого, потому что он ей пообещал. А ей зачем-то было нужно это такое. — Мне пора идти… Отпустишь? — прервал он ее размышления. — Если бы я могла не отпустить… — с мечтательной улыбкой сказала Маша, стряхивая с себя наваждение. — То что тогда? — с интересом спросил он. — Тогда я посадила бы тебя в коробочку и доставала бы каждый раз, когда ты мне понадобишься. — Вот еще, — проворчал Максим. — Ты и так уже посадила… на ремешок… дальше некуда. — Какой ремешок? Он не ответил и пошел одеваться. — Макс… можно тебя попросить? — решилась она, наконец, когда он уже почти вышел за дверь. — Да? — Ты мне сегодня пообещал кое-что… — Я помню. — Так вот… забудь. Я не хочу, чтобы ты в чем-то себя ограничивал по отношению ко мне. Если мне что-то не понравится, я лучше сама скажу, хорошо? Он чуть улыбнулся. — Я попробую.