Последний враг истребится — смерть

Выстрел набатом нещадно бьет по барабанным перепонкам и, кажется, разрывает их насквозь, напрочь лишая мужчину слуха. Грудь одолевает жгучая боль, словно собственное сердце изо всех сил пытается вырваться из груди. Ритмы пульса сбиваются, мужчина сглатывает скопившиеся сгустки крови во рту, чувствуя, как глубоко в легкие проникает удушающий запах смерти и отчаяния павших игроков, которых никчемный лидер повел за собой на стрельбище в самую гнилую пучину адских мук и неминуемого исхода. Сон Кихун должен был понимать, что ни черта из этого глупого плана не выйдет. Однако теперь, когда в отражении эха все еще слышатся болезненные хрипы Ён Иля, сумевшего поверить тому, кто кричал громче всех, словно в бредни обезумевшего, и продолжающего быть на стороне незнакомца, а глаза Чон Бэ, его лучшего друга и единственного оставшегося человека из прошлой жизни, выражают неподдельный страх, он остро осознает, каким наивным идиотом был с самого гребаного начала. Но ничего больше нельзя исправить. Потому что невозможно обернуть время вспять. С того самого момента, как организацию, в которой он работал, закрыли, а он сам, действуя наугад, решился открыть собственный магазин, который попросту прогорел, из-за чего денег не осталось ни на что. Ни на пропитание, ни на нормальную жизнь, ни на обеспечение новорожденной дочери. Ничего. И тогда, потеряв все, что имел, а затем и то, что приобрел, ему был закрыт путь назад, позволив допустить ужасающую ошибку. Отчаявшись от безысходности, мужчина примкнул к легкому и разрушительному способу заработка: азартным играм и ставкам. Это было весело. Изначально. Чувство превосходства от правильного расчета процентов выигрыша и баснословно большие деньги, которые он приносил домой, дарили ему надежду. Обеспечивали удачей, отчего первый проигрыш казался неудачной шуткой. Он не мог поверить, что, поставив практически все, остался ни с чем. Но в этом и была суть игры. Ему стоило остановиться тогда, но он не стал. Продолжал до тех пор, пока не сжал в руках сомнительную визитку с шестизначным номером от незнакомца, а затем, действуя на искрящемся любопытстве, позвонил и принял участие. Точка невозврата, вот как все называли подобное. Сон Кихун затронул то, о чем ему никогда не следовало знать. Потому что невозможно обернуть время вспять. Ровно как и вернуть кого-то к жизни. Крик вырывается из глотки, пока щеки стягивает от жгучих капель солёных слез, льющихся из его глаз мелкими дорожками. Чужая кровь, все ещё теплая, стекает вниз по запястьям, впитываясь в грязную от пота и грязи одежду. Ему плевать. Он не сопротивляется, когда на дрожащих плечах смыкаются крепкие пальцы, обтянутые черными перчатками, а тело словно превращается в вату. Макушка головы бьется о кафельное покрытие, а сам он отчаянно сотрясается, стоит безвольному телу Чон Бэ рухнуть напротив него с глухим стуком. Влажная ладонь тянется к другому, будто в поисках спасения, коего уже не может произойти. Карие глаза, некогда горящие жизнью, потухают, словно зажженная спичка. Как и надежда, теплившаяся в груди. Все это время, балансируя над пропастью между жизнью и смертью, ему казалось, что у него все ещё есть хотя бы малейший шанс добраться до конца со всеми, кого он знал. Однако глупым мечтам никогда не было суждено сбыться. — Игрок четыреста пятьдесят шесть, я надеюсь, вам понравилась ваша милая игра в героя, — глубокий искаженный голос звучит насмешливо через маску, но у него больше нет сил на гнев. Смерть Чон Бэ стала последней для него. Кихун лишился всех, кого знал и любил. Кто любил его в ответ. Матери, дочери, жены и друзей. Он всех их потерял, оставшись в одиночестве, приобретя лишь единственное, что пытался найти, имея все остальное. Деньги. Ничтожные зелёные купюры. Материальная принадлежность, которая являлась проводником к нормальной жизни для таких, как Кихун. Изначально, чтобы прокормить семью и обеспечить дочь, затем - для покрытия долгов, а позже, что сподвигло его вернуться к смертельным играм во второй раз, - спасение матери. Но все оказалось абсолютно бессмысленным. Потому что его мама, та самая твердая женщина, которая любила всем сердцем непутевого сына, оказалась больна и таки не успела дождаться помощи от кого-либо. Ни от него самого, ни от друзей, ибо в последние годы многие отказались от каких-либо связей с семьей, чья жизнь стояла на прицеле у коллекторов. Кихуну потребовалось несколько миллионов вон, чтобы выплатить собственный долг и остаться целым: живым, невредимым и обеспеченным. Однако единственное, чего он на тот момент искренне желал, — это повернуть время вспять и ещё раз обнять свою маму. Она не должна была умирать. Она не заслуживала этого. Не заслуживала всех тех дней, когда её холодное тело лежало на полу в собственном доме, окутанное мраком и одиночеством, где никто не мог услышать чужих хрипов. Сердце, бьющееся в унисон вместе с его собственным, замерло, словно птица, потерявшая крылья, а некогда теплый взгляд обратился в пустоту потолка. Он был последним, что она видела. Его мама не заслуживала смерти. Никто её не заслуживал, кроме него. Потому что все оказалось напрасным. Эти кровавые деньги были собраны путем сотни потерянных жизней наивных, алчных и глупых людей ради минутного развлечения богатых скупердяев в животных масках. Таких, как О Иль Нам. Ведь нет ничего более увлекательного, чем тайное наблюдение за отчаявшимися бедняками и безумными игроками, готовыми сделать все ради денег. Пресмыкаться, вылизывать ботинки, играть и даже убивать. Им не были чужды самые грязные методы, пока за ниточки, как марионеток, кукловоды руководили этим спектаклем. Все забавы ради, при помощи огромного состояния денег. Денег. Денег. Денег. То, за чем, подобно собачонке, люди охотятся, лишившись человечности, проливая кровь за кровью на эти купюры и беззастенчиво забирая их из рук в руки как приз или, скорее, как подачку послушной псине. В этих же играх не существует победителя, за исключением тех, кто вкладывается в лучший номер. Есть лишь одна везучая тварь, которой попросту повезло забрать добычу, состоящую из сломанных костей и гнилого мяса после борьбы. Ни ум, ни сила, ни терпение, ни манипуляция, ни жадность — ничего из этого не поможет. Кихун ничем не обладал и до сих пор терпел поражение на каждом своем шагу, утягивая в болото всех, кого знал. Он не знал, что может облажаться ещё больше. Все продолжали твердить, что тогда, три года назад, ему следовало сесть в тот самолет и забыть обо всём, как будто произошедшее было сном. Кошмаром наяву. Мог ли он на самом деле поступить так? Может, ему следовало. У Сон Кихуна никого не осталось, кроме дочери, которая находится за десятки тысяч километров от него. В безопасности с мамой и отцом, который будет намного лучше, чем он сам. Та маленькая девочка, крошечная малышка в его руках десять лет назад. Ни тогда, ни сейчас мужчина не смог сделать единственное, что она от него ожидала: быть рядом. Он не мог. И, вероятно, уже никогда не сможет. Словно безвольную куклу, цепкие руки в черных перчатках подхватывают его ослабевшее тело по обеим сторонам и рывком поднимают на ноги, что кажутся мягче ваты. Розовые солдаты своими силами волочат мужчину по узкой лестнице за напряженной спиной ведущего, не сводя дула пистолета, упирающегося между позвонков. Они ведут мятежника туда, куда он сам пытался попасть. На какое-то мгновение показалось, что управляющие отошлют его к остальным игрокам и принудительно вернут в игру без поддержки со стороны погибших друзей, разделяющих его идеи во всех аспектах. Или же, чтобы кружки все же убили неугодного «победителя» во сне. Он не то чтобы возражал против такого исхода. Очевидно, Кихуна ждало нечто более мучительное, чем все остальное. Ему было плевать. Все, чего он хотел, - это остаться на гребаной лестнице рядом с Чон Бэ, пока тело друга совсем не охладеет, а он сам не найдет драгоценные патроны, чтобы попросту застрелить себя следом. Но это было бы слишком легко. И невозможно. — Соберите персонал низшего ранга, они могут приступить к своим обязанностям, — прорезается голос ведущего, заставляя Кихуна инстинктивно поднять голову вверх, отчего держащий его руку солдат неприязненно встряхивает мужчину. — Игрока четыреста пятьдесят шесть отведите на верхний этаж за мной. Он больше не будет нам мешать. Дорога запоминается плохо и смутно, потому что никто из приставленных сотрудников ни на миг не отпускает его, грубо перебирая между собой, делая упор то на левую, то на правую стороны и меняя десятки пролетов, дверей и даже лестниц. В глазах рябит от пестрящего количества ярких цветов: от ядовито-желтого до кроваво-красного, исходящих отовсюду. Он словно находится под действием наркотиков или в трансе. Конечности отдают болью, а перед его глазами протекают лужи багровых капель из пробитой насквозь раны Чон Бэ, пока в ушах отражается эхо болезненных хрипов Ён Иля. И выстрелы, выстрелы, выстрелы. Оглушающие, стремительные и слишком громкие. Кихун зажмуривается, передернув плечами так, словно пытается избавиться от прикосновений чужих пальцев, отчего хватка становится лишь сильнее. Слышится щелчок замка на очередной двери, заставляющий его распахнуть глаза и гулко выдохнуть, оторопело моргая на представшую картину. Здесь нет ни единого источника яркого света разноцветных оттенков: только темнота и холодный мрак, облепляющий грязную кожу под испачканными тканями одежды. Узкая комната сопровождается лишь тусклым свечением, что исходит от раскрытой двери, позволяющей увидеть длинный ковер винного отблеска, ведущий к кожаному дивану, над которым висит широкий выключенный экран. По какой-то причине Кихун прекрасно понимает, где находится. И отныне пути к отступлению ему закрыты навсегда. Сотрудники волочат его тело до самого дивана, а затем швыряют на твердый пол, отчего весь удар приходится на колени. Освобожденный от цепких рук, он чувствует, как боль протекает по ноющим конечностям. Зудящая пульсация исходит от его левого плеча, задетого пулей, пролетевшей так близко, что едва ли не пронзила насквозь. Струйки крови, стекающей из открытой раны, впитываются в ткань кофты, окрашивая её в черный цвет. Но это нисколько не волнует. Сгорбившись и поджав под себя ноги, Кихун старается игнорировать липкое ощущение чужого присутствия. Того, кто снился ему в кошмарах и приходил наяву. Того, кого он месяцами, годами желал уничтожить. Но что изменит этот ничтожный шаг до цели? Ничего. Ни смерть вербовщика, ни смерть ведущего, ни смерть всех его сотрудников не изменит одного ключевого фактора — они пешки. Организаторов ему никогда не убить. Вряд ли он вообще когда-либо их увидит. Потому что власть сменится, однако на замену ей всегда придет другая. Расположившись на широком диване, ведущий хранит молчание, пока не собираясь ничего говорить. Вместо этого он склоняет голову вбок, потянувшись к покрытому золотом столику рядом с кожаным подлокотником, чтобы взять пульт и аккуратно щелкнуть по маленькой кнопке для включения транслирующего экрана. Опустив голову вниз, Кихун морщится на стремительно возникший свет, освещающий все пространство разом и вновь прикрывает глаза, притворяясь, словно запахи табака и мускуса не проникают в легкие, вынуждая за что-то отчаянно зацепиться. Может, вспомнить или узнать, находящееся так близко, но оттого еще более недосягаемое. Он ненавидит это. — Посмотрите на ваши старания, мистер Сон, — призывает ведущий. Кихун игнорирует его и, кажется, не собирается поднимать головы, отчего ярость, копившаяся в мужчине все это время, словно горящий свинец, растекается по венам, заставляя подорваться с дивана и в два шага преодолеть расстояние меж ними. Стук каблуков отражается эхом по всему помещению глухими выстрелами об стены. Он сжимает зубы, задерживая дыхание, чувствуя стремительно бьющийся ритм пульса. Ведущий подходит практически вплотную, его лакированные ботинки с пятнами грязи и крови собственных сотрудников останавливаются в ничтожных сантиметрах от чужих коленей. Но и это не заставляет мужчину подчиниться, тот упирает взгляд на ворсинки красного ковра, что только сильнее злит безликую тварь. Резво протягивая руку вперёд, не дожидаясь ответа, которого уже не последует, ведущий грубо сжимает пальцами короткие волосы Кихуна, вздернув голову вверх, принуждая обратить внимание на себя. — Я сказал: посмотрите на ваши старания, мистер Сон. Нехотя, против своей воли, мужчина разлепляет губы и обращает взгляд на раскрывшуюся перед ним картину, морщась от напрягающего давления в волосах, чувствуя, как несколько прядей уже были сорваны под гнетом чужой силы. Ядовитый привкус крови скапливается на языке, когда он замечает десятки выложенных тел в розоватых костюмах в нескольких метрах внизу, лежащих на обезображенном полу. Полными кучками они заполняют целых четыре ряда, которые состоят из множества погибших солдатов-треугольников, беспощадно стрелявших в игроков. Среди них в меньшем количестве находятся пара квадратов, и даже один без маски. Мальчишка, показывающий им дорогу, кажется совсем юным, безмятежным и чудовищно невинным. Над ним, сидя на коленях, склонилась маленькая, слишком тонкая и низкая, чтобы походить на всех остальных сотрудников, фигура в маске треугольника. Пальцы легли на чужую шею, перебравшись поближе к челюсти и повернув голову из стороны в сторону, как будто пытаясь найти что-то. Всего доля секунды, и, по всей видимости, все же находит, замирая на миг. Однако уже в следующий момент она хватается за сканер, позволяя красной полосе пройтись по чужому лицу, считывая номер погибшего. Рядом с лежащим персоналом только шесть неприметных тел в бело-зеленой форме, которые штурмом пошли вместе с ним. Поддавшись ближе, Кихун даже не сразу обратил внимание на легкость, что возникла на макушке головы, когда твердая рука отпустила его волосы. В горле образовался ком, а грудь стянуло подобно петле. Ему было плевать на погибших работников, ни один из них для него не представлял чего-либо человеческого, слепо следуя указаниям своих предводителей. Вместо этого он рассматривал игроков, которые были с ним все это время. Люди, чьих имен он даже не знал. Люди, отправившиеся на смерть из-за него. Глаза начинает жечь, горячие слезы стекают по щекам, стягивая тонкими дорожками. Он делает ошибку за ошибкой, провал за провалом. На его счету десятки, сотни, тысячи жизней невинных и несчастных людей. Тех, кто был достоин победы больше, чем кто-либо другой. Его друг детства, которого он помнил совсем малышом; девушка, погибшая незаслуженно; мужчина, спасший ему жизнь; верный друг, остающийся на стороне; и даже первый за несколько лет человек, который поверил неудачнику. Сану, Сэбёк, Али, Чон Бэ и Ён Иль… каждого из них ждали там, за пределами смертельных игр. Ждали живыми. Матери, дети, братья, жены. Всех их, кроме него. Его больше никто не ждал. И уже никогда не будет. Ему не нужно такое существование. Там, среди лежащих трупов, чьи тела не достанутся родным, есть те, кто этого не заслуживал. Даже жалкие солдаты. Ничего из этого. Почему же из них всех победителем был он? Это несправедливо, потому что никогда не было и не будет правдой. Почему они продолжают держать его в этой игре? — Вам, вероятно, плевать на сотрудников, хотя это удивительно противоречит вашей морали, мистер Сон, — тянет ведущий, глубоко вздохнув, но не отодвинувшись ни на дюйм: даже взгляд, обращенный через маску и кажущийся стадом острых игл, не сводится с чужого лица. — Они такие же люди, как и игроки, разве это не так? Безымянные пешки, которые стоят по другую сторону шахматной доски, пытаясь найти свое место. Их проблема лишь в том, что они не ваши союзники, а враги. Я собственными руками убил вашего друга, но вы убили десятки моих сторонников за одну ночь. Это ли справедливо? Ярость вскипает в нем, словно по щелчку пальцев. И впервые за все это время он чувствует что-то, кроме прожигающего отчаяния, обрушившейся вины и ужасающей пустоты. Пальцы сжимаются, мужчина сощуривает темные глаза, не понимая, чего ему хочется больше: смеяться от этих слов или разрыдаться на месте. Ни о какой гребаной справедливости не может быть и речи. Знает ли этот гадкий человек, — нет, монстр, отнимающий чужие жизни ради собственного веселья путем игры на их чувствах, — значение этого слова? Справедливость… Он сильно в этом сомневается. Ничего, ничто и никогда не будет таковым. — Ты прятался за их спинами, — выплевывает Кихун. — О какой справедливости идет речь? Эти твари годами убивают таких, как мы. Почему мне должно быть жаль гребаных марионеток в твоих руках и я должен сохранять им жизнь? Ради чего, скажи? Эхо его слов висит напряженным молчанием меж ними. Ведущий продолжает смотреть на него, и в этом жесте ощущается нечто знакомое, будто его пытаются прочитать, как открытую книгу, но все никак не могут найти нужный раздел. Будто бы ищущая в отражении лица безымянного мужчины нечто иное, что-то знакомое. Ведущий опускает вдоль своего тела ладонь, которая все это время нависала над чужой макушкой, словно порываясь дернуть за невидимые ниточки. Пальцы дрожат, смыкаясь воедино. Кончик черной маски немного задирается, будто надетая впопыхах. Создается впечатление, что она вот-вот слетит с его лица, обнажая настоящую натуру. Уродливую, мерзкую и бесчеловечную. Там нет ничего, кроме пустоты. Пропасть или черная дыра. — Тогда, — голос звучит живым, не похожим ни на что прежде, когда он нависает над ним ближе, обхватив двумя пальцами за подбородок. — Чем ты лучше нас? Перемешанные запахи горечи дыма и кисловатой крови проникают глубоко в легкие, оставляя на языке тошнотворный привкус. Кашель застревает в глотке. — Вам известно, кем был организатор игр. Кто их создал и по какой причине. Ради забавы, так они говорили. Богатые смеются, пока бедные плачут. Они наблюдают за каждым вашим шагом, делают ставки на чужие жизни и наслаждаются тем, как выигрывают. Убив меня и всех моих сотрудников, вы бы ничего не добились. Я лишь ведущий. Я та же марионетка, как и все, кто здесь находится. Проблема лишь в том, что выше вам никогда не добраться, Сон Кихун. Сжимающие подбородок пальцы разжимаются, но обладатель их не убирает, а наоборот, садится на корточки рядом с ним, упираясь своими коленям об его собственные, чтобы быть на равных. Это невозможно. Мужчина замирает, отклоняясь от обжигающих прикосновений, однако попросту не может сделать это до конца. Взгляд через маску кажется удушающим. Темные глаза, глядящие на него сквозь мелкие прорези решетки, заставляют похолодеть горячую кровь в жилах. — Ты сломаешься, — шепчет он, словно разделив это сокровенное обещание только между ними. — Я уничтожу тебя.