Сказания о восхождении во свет

— Госпожа, — нажаловался Аменти, — он все еще там. Анат вздохнула и опустила папирус. Поначалу она была совершенно уверена в том, что свита господина песков ее не примет: слишком уж неожиданно все вышло — взгляды придворных, которым на утро после прибытия объявили вести, стоили запечатления в камне — а сверх того, прошлая владычица этого дворца отличалась от нынешней так же сильно, как ночь отличается от дня. Обрывки историй, собранные угаритской гостьей складывались в картину торжественную и мрачную: прошлая хемет-несу — говорили девушки, опуская взор, словно упоминание бывшей жены господина могло каким-то образом оскорбить его новую, такие вещи не любила. Прошлая хемет-несу была очень благочестива; она так не делала — и на вопрос, чего же прошлая хемет-несу любила и что делала, Анат обыкновенно получала два ответа: сидеть во дворце и читать священные тексты. Угаритская гостья с пониманием качала головой. — А сколько она была госпожой тут?.. Девицы растерянно теребили золотые браслеты: сроки более отмеренного смертному века они представляли с трудом. — С самого основания Нехена, госпожа. — И все это время она читала священные тексты? — Да, госпожа. — И вычитала чего? Девицы молчали; Анат вздыхала; ибисы в царском саду вышагивали величаво и неспешно, выглядывая в пруду лягушек на поживу, и Гапту с Угару, дремавшие у ложа, глядели на них лениво и мечтательно. — Я, к беде своей, не столь благочестива, — честно признавалась Анат, выпрямляясь на подушках, когда пауза становилась совсем уж затянутой, — а кроме того чужеземка, оттого в священных текстах смыслю мало, за такое важное дело браться не решусь. Зато в охоте вот неплохо понимаю. И при слове "охота" у девиц приятно загорались глаза. Их оказывалось легко купить: немного внимания, немного участия, немного сладостей; пара организованных выходов на базар за тканями и небольшое путешествие по Нилу в компании вина и яств — и новая госпожа, еще не успев обжиться, стремительно сделалась той, к кому тянется вереница просителей и жалобщиков. На жизнь ли, на других ли смертных; на судьбу и на богов; но важнее всего — Аменти глядел на Анат с почти детской обидой — на ее собственного супруга, основная жалоба на которого в последние дни состояла в том, что супругом становиться он упрямо не желал. Речь об этом зашла случайно — один из вельмож, спешивший засвидетельствовать почтение избраннице правителя и ему самому, без всякой задней мысли спросил просто: — А когда свадьба, несу? — и, натолкнувшись на вопросительный взор Сета продолжил сквозь спазм гортани. — Раз... раз у тебя новая жена... будет свадьба, ведь так? И тогда Анат с затаенной насмешкой отмечала про себя, что впервые видит владыку ветра растерянным. Тот явно не представлял, на что себя обрекает; все остальные же при слове "свадьба" внезапно приободрились: по дворцу поползли заинтересованные шепотки, и взгляды придворных из оценивающих сделались выжидающими — девицы, уже почуявшие перемену ветра, чьи наряды день ото дня делались все пестрее и богаче, принялись перебирать украшения и засматриваться на ткани; вельможи — присматривать дары. Поток слухов креп и ширился, как Нил по весне — вскипев в известняковых берегах дворца, он вышел из них, растекаясь по всему Нехену; и видавшие на базаре золотоволосую чужеземку смертные подхватили пересуды радостно и быстро. У владыки новая женщина — неописуемой, нездешней красоты; говорят, она великая колдунья; говорят, могучая воительница; говорят, она победила его в поединке и заставила взять себя в жены — иначе отчего такая спешка? И все надеются хоть глазком поглядеть. — Люди любят свадьбы, — говорила тогда Анат, спокойно глядя на владыку песков, — а свадьба правителя сулит кроме того кое-какие радости. Дозволь им немного порадоваться. — Он послал нас всех в Дуат, — ябедничал ей по дороге Аменти, стараясь поспевать за скорым шагом богини, — целовать Амат в... — Я поняла, — мягко оборвала его та. Ловчий обиженно засопел носом — точь-в-точь Хепри, когда ему чешут пузо. Они остановились у неприметной двери, ведущей в погреб — это крыло, гораздо менее парадное и роскошное, предназначалось для слуг, и хозяина дворца тут разыскивать наверняка бы не стали. Анат постояла у дверного проема, прислушиваясь к происходящему по ту сторону, но не услышала ни звука. — Господин мой, — позвала она, — выйди-ка ко мне, почти присутствием. Тишина была ей ответом: с почтением в обе стороны у бога песков наблюдались серьезные проблемы — это Анат успела понять еще в первые дни пребывания в Нехене, и к чести Сета тут можно было сказать только то, что скрывать этого он даже не пытался. Легче, впрочем, от его откровенности не делалось. Анат через плечо поглядела на Аменти, и тот состроил самую печальную гримасу, на какую был способен. — Сет! — позвала она громче и несколько менее уважительно. — Сет, ты ведешь себя, как дитя, притом дитя человеческое. Твоего слова ждут. Выходи. — Я уже сказал свое слово, — послышалось из-за двери после небольшой паузы, — что еще им всем нужно? И он ведь сказал. Что здесь может быть непонятного? Привел вам ваш бог и владыка женщину, и говорит — вот моя жена, этого уже через край, в те времена, когда он только начинал общаться со смертными, сначала были вещи, а потом им уже придумывали имена и окружали их обрядами. Обряды — это вообще что-то, нужное людям между ними, так он думал. Между людьми и их богом достаточно того самого слова. На самом деле, не стоит думать, будто он не пытался. Когда все эти разговоры о свадьбе пошли, Сет спросил, зачем — спросил у Анат, потому что до того момента наблюдал за ней очень внимательно, и ни разу не нашел, к чему придраться. Больше того, именно так он и понял, что спрашивать имеет смысл, и он получит разумный ответ — и получил его, и признал все доводы вескими, и согласился. Да, ворчал. Да, выражал свое неприятие самой идеи. Но никто не обещал, что ему будет это нравиться! Кроме того, он не мог даже предположить, на что себя обрекает. И упрек в том, что упорно не желает становиться супругом, принимать отказывался: он им уже стал, с того момента, как объявил: вот моя жена и ваша владычица… Куда уж яснее-то? Необходимость как-то это еще обосновать смертным приводила его в раздражение сама по себе, но дальше это действо еще надо было, как оказалось, организовать! Чудовищно, просто чудовищно. После десятого идиотского вопроса и примерно шестого предложения, какими еще можно сделать празднества, владыка Нехена всерьез усомнился в своем решении, но точно не мог сказать, каком именно. Расписание празднеств это проклятое все время переделывали, потому что дворцовые служители не могли решить между собой простейшие вещи, вроде того, кто будет идти первым, и сломался он, когда казначей и распорядитель церемоний поссорились прямо перед его троном. Теперь у Нехена не было казначея и распорядителя церемоний, что обидно, потому что хотя бы первый был довольно полезным. Вообще, чем больше смертных собиралось вокруг, тем сложнее с ними становилось, и к вот этой нечестивой чуши Сета не готовило ничто, по правде говоря он даже подумал, что лучше бы лишний раз спустился в Дуат, и перед лицом грядущего обнял гнусную змеюку, как лучшего друга. Это было кошмарно. Это было невыносимо. Это разочаровывало бы в людях, если бы несу хоть когда-то был ими очарован. Но он, по крайней мере думал, что подобрал себе хороших слуг! И это ведь не все трудности. — Только ты меня понимаешь, — сказал Сет, почесывая Хепри за ухом. Тот пошевелил носом и, скотина такая, направился прямо к двери, волоча за собой жирный хвост: после их первой встречи с Анат, когда все друг друга не поняли и испугались, трубкозуб понял, что у новой хозяйки можно клянчить вкусное, расталкивая гепардов — благо те тоже с опаской сторонились странного зверя — после чего стремительно прибавил в весе несколько гекатов и окончательно продался, как и все остальные. — Вот сволочь ушастая, ты только посмотри. Ну и иди. Назначу тебя распорядителем церемоний, будешь знать. До сих пор это было единственное место, где он мог посидеть в одиночестве, чтобы случайно не избавиться от еще какого-нибудь служителя. Смертные, конечно, после этого начинали веровать особенно истово, но это ж новых назначать придется. И потом запоминать, как их зовут. Побери их Амат, и без того только привыкнешь, а он уже состарился и умер. — Если тебе надо, войди сама, — наконец сказал несу, выпуская наружу трубкозуба. Дверь, правда, на этом и закончилась, но не первый раз, все уже привыкли, никого не задело, а Хепри даже уши не прижал, — мне здесь хорошо. Анат не привыкла, но ее не задело тоже — отчасти оттого, что наметанный глаз ее успел заметить неуловимое движение, которым в сторону отходил Аменти, отчасти оттого, что она, в некотором роде, тоже была богиней — брызнувшие во все стороны щепки рассыпались песком, и поднявшийся невесть откуда ветер смел его в сторону двора за колоннадой. Относительно здешнего владыки способности ее, конечно, были ничтожны — вдали от родной земли лишенная поддержки последователей, она не делалась смертной, но ненамного превосходила их по силам — придерживая подол калазириса, Анат принялась осторожно спускаться по ступеням, пока за спиной ее неуверенно маячил обеспокоенный Аменти. Гибель ее формы не стала бы смертельной, но принять новую у нее, с вероятностью, не нашлось бы сил, а существование бесплотного существа, скитающегося по чужой земле представлялось едва ли лучше смерти — и оттого свое тело Анат, при всей ее беспечности, старалась все же беречь, ибо нового пока не предвиделось. В картине мира Сета, очевидно, подобных проблем не существовало — по очевидным причинам — так что, наверное, стоило их до него донести. Хепри разочарованно обнюхал протянутую ладонь и явно расстроился тому, что гостья пришла с пустыми руками — выходило, что он променял почесывание уха ни на что — но живо засеменил вслед за Анат, полный намерения наверстать упущенное. — Меня могло задеть, — беззлобно упрекнула Анат, приближаясь к Сету, — а еще могло задеть, — она ткнула пальцем в следующего за ней трубкозуба, — Хепри. Она присела рядом с несу, исподволь поглядывая на того — выглядел владыка этих мест до смешного надуто и как-то совсем не по-царски, так что не зная наверняка, легко было перепутать его с совершенно любым здешним смертным. Если бы не чудная для этих мест внешность, конечно, но так-то всякое бывает. Обида Сета, однако, не выглядела наигранной, и оттого, быть может, вызывала беззлобную улыбку и вполне искреннее сочувствие: повинуясь какому-то странному порыву, Анат, тихо рассмеялась и погладила бога пустыни по плечу, словно и впрямь человеческое дитя успокаивала. — Если тебе в тягость, то позволь мне, баал, — сказала она, — я решу все. Только прежде объясни, чего точно не стоит делать, не то будешь три часа кататься по Нехену кругами на цветочной колеснице, и винить придется только себя. Сет потер висок. Он и вправду не подумал. Больше того, вылетевшая дверь даже не была его намерением. А так-то, конечно, теперь проблема ясна. Надо потом как-то с ней разобраться — вот есть же серьезные вещи, о которых стоит позаботиться, ну!.. и тут эту мысль оборвало прикосновение: владыка песков несколько секунд смотрел на руку Анат, испытывая недоумение — и не смог бы сказать, какого рода оно было — но потом вздохнул и накрыл своей ладонью, чтобы случайно не убрала. — Это глупо, — сказал он, — выглядит так, будто я вдруг узнал, что мои люди ни во что меня не ставят. Вроде как, “мало ли, что ты там сказал, без цветочной колесницы не считается”. И ты правда хочешь ломать голову об эту чушь? — Это не так, — она покачала головой, — все как раз наоборот. Твои люди слишком тебя превозносят, оттого и не понимают, как обойтись без почестей. Неужели ты сам не любишь праздники, баал? — Не люблю, — честно признался "баал". Праздники ему напоминали исключительно неприятные вещи, но как это объяснить, он не знал — вроде бы и надо, но не хочется, а хочется отложить на самый долгий возможный срок, — не представляешь, как сильно. Ты, наверное, права, кроме того, я подумал, нужно, чтобы они почитали тебя... а то так и будешь от дверей шарахаться, зачем это. Но устраивать праздник своими руками у меня не хватает терпения, вот сижу тут и злюсь. На себя, в основном. Он покривился. — У меня праздник обычно раз в году и проходит плохо. Угаритская гостья не вполне понимала, о чем идет речь, но, поймав во взоре Сета нечто неприятное, решила пока не уточнять. — Тем больше поводов провести хорошо этот. — она пожала плечами. — Давай, это всего, ну... дней пять, и потом раз в год не повторяется. Тебе даже делать ничего не понадобится, просто стой внушительный и внушай. Сопящий Хепри явно желал обратить на себя внимание: Анат аккуратно подняла трубкозуба с пола, про себя в очередной раз удивляясь причудливости его вида, и водрузила на колени хозяину. — К тому же я выяснила, что твоя бывшая жена их празднествами не баловала, да и ты, как вижу, не любитель. Неудивительно, что они цепляются за каждый повод, и так-то лучше свадьба, чем похороны. Привалившись к плечу Сета, она ободряюще погладила его по спине, словно они были давними друзьями. — Я все устрою, — сказала она, — у меня есть кое-какой опыт. Веришь или нет, но на родине я была в родстве с весьма уважаемыми людьми. Несу помедлил и подгреб супругу (будущую?) под бок, чтобы хоть что-то во всем этом было привычное, и то — из давно забытого. Вспоминать оказалось приятно. И в ее предложении тоже было что-то такое, на что никак не выходило оскорбиться. Что-то от того чувства, которое он нашел тогда, в тростниках — и потому решил забрать ее себе женой, нипочему больше — когда все заняты своим делом и из этого складывается общее, без споров, без скуки и без затаенных обид, когда все просто и правильно, и решается, легко или сложно, но решается. Вместе. — Постарайся сделать так, чтобы нам не пришлось много стоять, — сказал он, — и без цветочных колесниц, все равно сразу завянет. Я им завтра напомню, что твое слово это мое слово. Гоняй их там копьем, если будут нудить. Хепри окончательно разочаровался в хозяевах и полез на пол. — Не думаю, что придется. — Анат чуть помедлила, прежде чем спросить. — Есть кто-то... из подобных нам, кого стоит пригласить? Хотя бы для того, чтобы они не обиделись. — Пусть обижаются. По полу свистнул неизвестно откуда взявшийся ветер с песком. — Это ничего не изменит в существующем порядке. — Хорошо. — она распрямилась, отстраняясь, и напоследок еще раз потрепала хозяина песков по усыпанному веснушками плечу — примирение семей не только не входило в ее обязанности, но и лежало за гранью возможностей, и оттого переубеждать Сета Анат не намеревалась. — Выходи, как надумаешь, там запекли антилопу. Когда она уходила, ветерок по ее следу вился, как искристый шлейф. Сет долго смотрел ей вслед, потом махнул Аменти — чего стоишь, проходи, не съем. Насчет последнего был не уверен.

***

— …а потом великая госпожа устроила охоту, — ябедничал великий ловчий, — сказала, что им нужно отдохнуть от подготовки… — И что? — И без него! — непочтительно встрял юный страж Анхур, — и того хуже, назначила себе своих ловчих из тех жен, кто умеет, и грозится забрать к себе Менхит, и с кем я у дверей стоять буду без сестры? На лице у него было ясно написано, что “а вот при прошлой хемет-несу таких безобразий не творилось”. Нет, дело было вовсе не в том, чем возмущались бы смертные — в последние пару-тройку поколений они почему-то вбили себе в голову (может, руководствуясь примером царицы, чем Бес не шутит), что женщине надлежит быть чинной, тихой, и проводить время, чередуя заботы о доме с благородными искусствами. Божественное племя смотрело на это снисходительно, чем бы короткоживущие не тешились — и по-другому быть не могло. Сет вдруг представил себе, что случится, попробуй кто сказать той же Сехмет, как полагается проживать свою жизнь почтенной женщине… Удачи, впрочем. Так вот, если об этом, то суть всего нытья состояла в нарушении привычного порядка и покушении на авторитеты. — Что еще? Мер-Ур? — великий страж все это время выразительно молчал, подпирая плечом песчаниковую колонну, и это, без шуток, выглядело именно так, будто колонна была гораздо менее устойчива. Его часто принимали за уроженца южных пустынь, и Сет поверил бы сам, если бы не на его глазах людская вера придала Великому Черному форму. Тот едва заметно пожал плечами: — Хемет-несу спросила, как будет стоять стража во время празднеств. Я ответил. Хемет-несу спросила, одобрил ли ты. Я ответил. Сет кивнул. Общаясь с Черным, они иногда оба вообще не использовали слова, но если делать так сейчас, то “аудиенция” превратится в полный хаос — смертных в зале не было, каждый захочет высказаться, не держа себя в рамках, а слугам потом песок выметай и фрески чини. — Чтоб вы все так служили, — мрачно сказал несу, вытягивая ноги. На троне было неудобно, поэтому он сидел на ступенях, выслушивая приближенных, которые тоже притащились без всяких церемоний, вроде — чтобы доложить о ходе подготовки, а вроде — пожаловаться на жизнь. Было у них такое право. Во имя всех веков, проведенных рядом, — где Менхит? — С хемет-несу, — за всех отвечал Страж, единственный, который употреблял этот титул по отношению к Анат с ее первого дня в Нехене, — Непри тоже. Ну, к хранителю царского имущества тут и вопросов не было.

***

— Великая госпожа Сехмет шлет свои поздравления. Великий господин Себек шлет свои поздравления. – А что насчет себя? – Они просили передать, что наведаются с поздравлениями, когда… когда утихнут празднества. – Прямо так и сказали? – Нет, великая госпожа Сехмет сказала, что у нее “свои домашние фигляры сто лет не пуганы, еще в чужих представлениях участвовать”. С Непри он увиделся позже, когда тот пришел в сопровождении писцов, нагруженных восковыми табличками с записями — все это следовало проверить, потому что по мнению хранителя порядок должен быть нерушим. Это противоречило натуре Сета, но, если разбираться глубже, вообще все существующее вокруг противоречило его натуре, начиная со стен. Приходилось терпеть. — Госпожа очень… Хранитель царского имущества умолк на мгновение и уверенно продолжил, потирая смуглый подбородок: — Хемет-несу заботливо отнеслась ко всему, что ей вверено и приняла во внимание все мои предупреждения и замечания. Мы немного поспорили. — И как? — Один раз я был неправ. Сет поднял брови.

***

У Анат, судя по всему, собралась своя свита. Как-то сама собой — впрочем, по его представлениям, так и надо — раньше, когда владыка Нехена приходил на эту половину дворца, здешние сады и покои встречали его тишиной и полумраком. Говорили здесь тоже едва слышно, передвигались, будто тени, и он тогда постепенно забыл время глиняных порогов и людей, пришедших за советом, а потом и вовсе не понимал, зачем уже ходит. По правде говоря, и сейчас сначала не знал. По привычке ждал того же, но его встретила стайка бойких девиц (и парочку Сет даже узнал, однако, с трудом), и главная из них воодушевленно сообщила, что госпожа в садах принимала верховную жрицу Нехена у бассейна с лотосами, и они обсуждали церемонию первой ночи. Кто-то даже рискнул хихикнуть, пользуясь тем, что ее не видно из-за других склоненных макушек. Воистину, в этих землях все сошли с ума, и чем дальше, тем только хуже становилось. Девицы, которые прежде разбегались, а если нет — то торжественно скользили рядом, провожая к Небетхет, сейчас точно потащились бы следом, не отошли их владыка прочь, и еще выглядывали из-за колонны, явно пытаясь убедиться, не забыл ли он, где лотосовый бассейн. Хотелось рыкнуть для острастки, но где-то дальше по коридору Сет вдруг кое-что подумал и даже на миг остановился, чтобы осознать. Потом, опускаясь на кушетку в тени виноградной лозы, он жестом отослал окружающих и кивнул Анат. Ей шли эти сады. И это солнце, которое еще больше высветлило длинную косу. И титул тоже — не для такой женщины тихая жизнь в тростниках. — Хотел спросить, что ты сделала с Мер-Уром и Непри, — сказал владыка Нехена, — я думал, они-то как раз падут последними. Потом понял. Мне нравится, как ты всё делаешь, хемет-несу. Мне так нравится, что я решил прийти и сказать это. Она поглядела на него с торжеством, но без надменности. И рассмеялась.

***

На самом деле, особенной сложности во всем этом не было: не столь далек оказывался день, когда под рукой ее находились другой дом и другая свита, да разницы между ними Анат не находила — здешние жители точно так же легко откликались на спокойное убеждение и ласку; походя оброненную веселую шутку, короткую похвалу — вещи, не стоившие ничего, но дававшие скорые побеги и ценные плоды. — У тебя меткий глаз, — говорила Анат, с прищуром следя за тем, как коротким всполохом исчезает в зарослях посланное девичьей рукой копье, и Менхит с деланным безразличием опускала глаза, — не желаешь сопровождать меня на охоте? — Аменти надлежит сопровождать вас, хемет-несу, — отвечала та, пока они пробирались среди зарослей в поисках пораженной добычи, — он великий ловчий. — Да вот беда, — пожимала плечами хемет-несу, привычным движением извлекая бронзовое копье из туши антилопы, — Аменти великий ловчий моего несу, а ты моим будешь. Я могу замолвить словечко. Но коль не желаешь, то не стану. Что скажешь? И Менхит кланялась, пряча улыбку. Откликались даже легче, пожалуй — и за тем Анат виделась затаенная печаль существ, истосковавшихся по обычным земным радостям: прежняя хозяйка этих чертогов, судя по всему, была скупа на проявление совершенно любых чувств — не будучи ни жестокой, ни гневливой, она, однако, не была ни щедрой, ни радушной. Добродетельной? О да — об этом Анат наслушалась столько, что начинало сводить скулы; милосердной — пожалуй; но то были качества торжественные и пустые, слишком чистые для земного, слишком безликие для живого. Живое желало жизни — еще смутно помнящая времена, когда по слову ее к небу поднимались посевы, Анат знала это, как никто другой — и оттого щедро рассыпала ее вокруг себя, где бы ни ступала: по ее воле в старом крыле вновь расцвели лотосы, и ожил поникший виноград, даривший им сейчас спасительную тень; и синие цветы в саду — те, которым Анат не звала названия — источающие по ночам упоительный аромат, вновь распустились под ее рукой. Впечатленные девушки бегали туда поглазеть и показать, отчего-то почитая это проявлением великой силы новой избранницы владыки. И сами не знали, что сила к ней возвращалась именно благодаря их вере. Потом к ней пришла верховная жрица. Крайне основательная и с виду, и в суждениях, она двигалась с неожиданной для столь дородной женщины легкостью, и наблюдавшая за ней исподволь Анат моментально определила в улыбчивой Таурт ту, с кем определенно лучше водить дружбу — за заразительным смехом ее, за ласковым взором крылось нечто опаснее оружия Мер-Ура, стоявшее почти вровень с гневом Сета. Благо, дружить с ней было легко. — Нам следовало бы, — говорила Таурт, видимо нежась под опахалом, — обсудить церемонию первой ночи, хемет-несу. Анат бросала на нее проницательный взгляд и по взмаху ее руки вокруг жрицы возникал короткий вихрь из слуг, почтительно подносящих ей сладости. — Но мы не будем? — Но мы не будем, — согласно кивала Таурт, протягивая унизанную браслетами руку к засахаренным фруктам, — ты, хемет-несу, я вижу, женщина опытная, с уасом в темноте не перепутаешь.

***

— Благодарю, баал, — отсмеявшись сказала Анат, чуть склоняя голову. — Все во славу твою и по воле твоей. И повела рукой, приглашая Сета к трапезе. — Побудь со мной, если дел срочных нет. Хочешь, нам принесут закуски?.. — Пусть принесут. Сет наблюдал за всем этим без улыбки — но морщина между широких медных бровей, будто заложенная навсегда, почти разгладилась, когда он кивнул. — Я отложил дела, — чтобы прийти и побыть здесь. И было бы странно уходить сразу, хотя дальше получалось сложно, поскольку об этих самых делах он наговорился на сотни лет вперед — и так происходило в последнее время постоянно — а будущая великая госпожа, вероятно, могла теперь сложить из этих сотен тысячи. Одна Таурт чего стоила. Хотя у владыки Нехена было подозрение, что Анат с верховной жрицей отлично провели время за ее, Таурт, любимым занятием — обсуждением беспомощности мужчин по отдельности и бессмысленности их существования в целом. Он не сердился: мужчины, собираясь вместе, тоже время от времени ворчали на дочерей Маат, а что до Бегемотихи, то тут и не было ничего больше, чем сетования всеобщей матери, тетушки и прабабки на свой многочисленный непутевый выводок. Анат, по всему видно, была из таких же, и это хорошо — лучше с любовью, но без жалости, чем наоборот. …поэтому их тут всех и считали злыднями. Достойная царица будет, что уж. Так вот, уходить было бы странно, о делах говорить — жестоко, а о чем хотелось, то он понять не мог вообще. В тростниковом море было, конечно, проще. — Здесь стало хорошо, — Сет едва прикоснулся к вину, разбавленному в самый раз для полудня, но совсем не потому, что был чем-то недоволен, — в последний раз я видел эту лозу опадающей. Ты так легко делаешь дом из всего и детей из всех, будто бы и не та, кто носит копье. Он умолк и вдруг совершенно по-мальчишечьи наморщил нос в веснушках: — Таурт сейчас не упустила бы пошутить про умение правильно держаться за копье, скажи ведь? Жуткая баба. Люблю ее, но также — с радостью передаю тебе, как собеседника. И добавил с некоторым сомнением: — Впрочем, я помню, что мы должны поддерживать и защищать друг друга, так что ты тоже можешь прятаться в моем погребе при случае. В любое время — от сердца отрываю. Казалось бы, чего странного, даже смертные так делали. Приводишь в дом незнакомую женщину, главное, чтобы жена была хорошая — а эта хороша, кто осмелится возразить? — и дальше вы как-то привыкаете друг к другу, разве не так? И чувствовать неловкость зазорно даже человеку, если он уже не юных лет — тоже ведь верно? — …так вот, — посмеиваясь, заметил Сет, — все приходят к тебе, потому что у тебя хорошо, и я пришел за своей долей. А то как-то несправедливо получается. Садись рядом со мной, разве ты не моя хемет? Я совсем забыл, как это должно быть правильно между мужем и женой. Они все не слишком тебя утомили? Прежде чем подняться со своего ложа, Анат наградила несу неожиданно долгим и пронзительным взглядом, будто решала что-то — и, решив, видимо, что большой беды в откровенности не будет, призналась со сдержанной улыбкой: — Я не всегда носила копье. Подле Сета она опускалась, однако, легко и спокойно, словно то было ей привычно — смахнула с плеча рассыпавшиеся медные волосы и, посмеиваясь, прижалась к нему щекой. — Да и сама уже толком не упомню, как оно быть должно. — призналась Анат, устраиваясь под боком у пустынного бога. — Давно это было. Эль уже очень давно не был ни добр, ни ласков, и защиты с поддержкой уж точно не обещал. Она помолчала, задумчиво рассматривая витки виноградной лозы у них над головами: ею владело какое-то странное желание, столь давно позабытое, что сделалось незнакомым — говорить о том, что у нее на душе; и собеседник Анат любому жителю Нехена — да что там, многим за его пределами! — показался бы последним, кто мог бы вызвать подобные чувства. А вот поди ж ты. — Странные мы с тобой какие-то, баал. — проговорила Анат, тихо смеясь. — Странные и усталые. А они нам еще и поклоняются, представляешь?.. — Так привыкли, — Сет неожиданно для себя осторожно пожал одним плечом, чтобы не потревожить и не спугнуть это странное чувство, которое он забыл, да и знал ли вообще, если подумать — положил свободную руку на золотые волосы. Вот странный цвет, — они-то не знают, что с нами это тоже бывает. Он добавил без улыбки: — Я никогда не был ни добр, ни ласков. Может, в этом дело. — У тебя славно выходит, — очень серьезно похвалила его без пяти минут хемет, — для начинающего. Я повелела, чтобы во время церемонии мы оба восседали на тронах — смотрится внушительно, и стоять не надо, все, как ты просил. Потом выйдем к народу, себя покажем, все немного возликуют. Таурт сказала, при храмах станут раздавать еду и амулеты, так что ликовать могут сильно. Потом надо будет принимать дары, это займет примерно день с перерывами — потом пир до темноты. Что до церемонии первой ночи... Анат совсем не по-божественному почесала нос. — Я от нее отказалась. — От церемонии или от первой ночи? — не удержался уточнить "баал", — в любом случае мудро, конечно. Страшно думать, это ведь ты еще постаралась нас спасти. Вот чего точно никогда не случалось, так это сидеть здесь и шутить, легко и спокойно, не слишком подбирая слова и не задумываясь, не обидится ли собеседница на какое-то неосторожное. — Может, где-то к третьей очнемся... никогда ведь не поздно? — Дура я что ли, от первой ночи отказываться? — в тон ему посмеивалась Анат. — Ты, баал, муж славный, чего душой кривить, с таким возлечь любая пожелала бы. А вот зрителей я, не обессудь, погнала, думаю, без советов обойдемся. Ты же знаешь, как надо? Ну, вот и славно. Расторопные служанки поднесли закуски — легкие, словно птицы, они порхали вокруг владыки с какой-то особенной осторожной легкостью, будто боялись спугнуть что-то робкое и невесомое, и во взглядах их Анат читала нечто незнакомое, чему подобрать название сумела лишь когда девицы скрылись из виду, а потревоженные ими виноградные листья перестали трепетать. Надежда. Она задумчиво поджала губы. — Твои собратья, — спросила она очень ровно, — почтят нас присутствием?.. — Едва ли. А ведь так хорошо было. Но, и в самом деле, нужно бы объяснить новой супруге, как обстоят дела. Вряд ли она придет в ужас, с самого начала понятно, что угаритскую беглянку так просто не испугаешь — тут, кстати, интересно, что натворил такого ее бывший муж, чтобы его имя отзывалось легкой бледностью у нее на лице. Небетхет перед ним не бледнела, притом, что всегда хотела казаться нежным лотосом, Анат же копье свое носила не для красоты — а вот, погляди-ка. Впрочем, интерес Сета был не слишком велик и быстро угас: если угаритский божок притащится требовать “свое”, тут и выяснится на месте. — Я, видишь ли, братоубийца, — он зевнул, не выказывая ни огорчения, ни гнева, откидываясь на изголовье кушетки вместе с Анат: под неверной тенью лозы в этом саду не хотелось говорить о неприятных вещах, но к этой он относился довольно просто, поскольку даже злиться перестал. — Моя прошлая хемет решила, что он ей больше по сердцу, обманула меня и сестру свою — жену его… а его не обманула. Он у нас мудрый. С влюбленной дуры толку спрашивать нет, а он, выходит, был единственный, кто всё понимал, так что я с него и спросил. Надеюсь, после того, как Ис собрала его обратно, проницательность осталась при нем — чем-то же нужно заменять… впрочем, неважно. Вообще, думаю, изначально дело в том, что я им никогда не нравился, - без горечи добавил он, - и Небетхет притащила меня к людям вопреки их воле, и силу мне дают вещи, которые им всем поперек горла, а тут и причина веская подоспела, хотя большинству прямо наплевать, кто там брата убил, а кто еще убьет. Будь это не я, так сказали бы “за дело”. А те, кто так и сказал — такие тоже есть — свадьбы этой не ожидали, потом, конечно, явятся. Свадьба это ведь для людей, как ты верно заметила. Сет вдруг улыбнулся — как мог, конечно — протягивая руку за свежим фиником. — Тебе понравится Сехмет, она похожа на тебя и тоже любит тяжелые копья. И ее муж, хоть и кажется мрачным даже мне, вообще-то очень достойный владыка, и поговорить с ним приятно. Не всем и не всегда, но когда веру тебе дает правда — ничего странного. Да, и он тоже придет однажды. Мы, считай, соседи, и нас всех недолюбливают. Места, что ли, проклятые, не знаю. Хочешь вина? Анат осторожно вздохнула. — Хочу, — сказала она. Теперь она припоминала ее — пришедшую издалека черноволосую просительницу в нездешних траурных одеждах, плакавшую так горько и просившую так отчаянно, что растрогало бы и камень. Эль камнем не был, и оттого не растрогался; но в ее сердце слова гостьи нашли отклик, и тогда по повелению Анат саркофаг с телом чужеземного бога извлекли из колонны, в которую он врос, и вернули супруге — она ушла на следующий же день, забрав с собой драгоценную ношу, и тогда еще царица Угарита полагала, что более пути их никогда не пересекутся. А вот оно как выходит. Она искоса поглядела на Сета, пытаясь понять, насколько потревожат его подобные вести и, так и не прочитав ничего по непроницаемому красному взору, отложила откровения на потом, вместо того признаваясь: — Проклятые места мне по душе. Привычно. — и, подливая Сету вина, прибавила весело. — Я говорила, что бывший объявил меня злым духом?.. Сейчас расскажу, с кем ты связался. – Не сказать, чтобы я не догадывался. От большого почета в чужие земли не бегут умирать в тростниках, — Сет закинул руку за голову, разглядывая узор виноградных листьев над головой. В это время дня ветра не было, полуденный воздух не шевелил и травинки, так что узор оставался неизменным, будто вышитый на зеленом золотыми нитями. Что-то такое, что хорошо смотрелось бы на будущей супруге, вопреки местной манере носить белоснежное. Он повернул голову, ближе рассмотреть золотые волосы Анат, лежащей на плече, так и замер. — Но ты рассказывай, рассказывай. А то, знаешь, быть моей женой — это одно, а с достоинством войти в круг злодеев — совсем другое, я буду судить пристрастно. — А широкий круг? — уточнила Анат. Она помолчала, вдруг сделавшись серьезной: воспоминания о доме, перестав ранить, не дарили, однако, умиротворения — Анат долго взвешивала на языке потяжелевшие слова, решая, стоит ли их произносить; но Сет был с ней честен, и был к ней добр, и тепло чужого плеча под щекой вызывало в памяти зыбкое чувство, имя которому она успела позабыть. И она сказала: — Когда я ушла, Эль очень разозлился. К тому моменту мы уже очень давно не были близки, и я не думала, что мое бегство его так заденет — я слышала, песчаная буря над Угаритом не успокаивалась несколько дней, и многие путники в ней сгинули. Пока я брела по пустыне, я слыхала всякое — мне рассказали, что на следующий день после того, как утих самум, Эль вышел к людям и оболгал меня. Он сказал, что был мною обманут — будто я пустынный демон, принявший облик богини, чтобы соблазнить его и склонить ко злу. Он говорил, что я великая блудница; что желала залить улицы Угарита кровью, но он раскрыл мой обман и изгнал меня, а после повелел уничтожить все мои святилища и запретил мне поклоняться — так я и лишилась силы, но тогда мне было все равно. Я готова была исчезнуть — но не там, не под его взглядом, не на его условиях. Анат снова умолкла на какое-то время — взор ее, блуждавший по переплетению листьев, был на самом деле направлен в прошлое. — Он сделался странным, — прибавила она, сводя светлые брови, — словно наглотался изначальной черноты, хоть будто бы источал свет. Он говорил о милосердии и благодеянии — хорошие, правильные речи, но в то мгновение я боялась его, как боялась бы Тиамат или Апсу, как любого из Изначальных. Я не желала бы навлечь на твой город его гнев, баал. Видно, и впрямь что-то странное - так думал Сет, выслушивая это: Анат сейчас являла собой именно то, как ведут себя существа в общем-то бесстрашные, но вдруг столкнувшиеся с этим незнакомым им чувством - и поэтому не знающие, что делать и как себя вести. Изначальных их племя обычно вслух старалось не упоминать, и сравнения такие тоже никто просто так не стал бы делать. Он вот, когда со своим долгом смирился, начал по привычке над ним подшучивать, надо же как-то жить, так эти шутки обыкновенно в собеседниках не только веселья не вызывали, но даже понимания. — …то есть, блудница ты не очень великая? — уточнил “баал”, — жаль, конечно. И махнул свободной рукой, тут же возвращаясь к серьезному — ну, то есть, так, как сам его понимал: — Ты пришла ровно туда, куда должна была, в таком случае. Надеюсь, этот ваш Угарит достаточно дикое место, чтобы он не понимал, куда идет — и пришел. А если недостаточно, то и славно — Отец избавит нас от дурных гостей, видишь, как хорошо всё вышло? Анат вздохнула и села, выпрямляясь; укоризненно поглядела на хозяина здешних земель и, не сдержавшись, толкнула его в веснушчатое плечо. — Я тебя предупредить пытаюсь, баал, — упрекнула она будущего супруга, — а ты зубоскалишь. — Ну, я, предположим, понял, и как это мешает мне зубоскалить? — баал в ответ подумал и ущипнул ее за бок — действие, которое прошлая хозяйка этого места ему бы не простила, но здесь как-то само вышло, — предположим, мне даже интересно, но и это тоже не мешает. В укоризненном взоре Анат промелькнуло что-то странное — удерживать лицо ей удавалось еще несколько мгновений, а после угаритская богиня совсем небожественно фыркнула — точь-в-точь как Хепри. — Ты знаешь, баал, — сказала она так, словно ясно ей это сделалось лишь сейчас, — а мы с тобою поладим.

***

Нехен ликовал. Празднование разливалось по его улочкам, достигая самых дальних уголков — цветочные гирлянды протянулись между украшенными домами и площади наполнились шумной ярмарочной суетой. Разодетый в лучшие наряды люд тянулся к храмам — при них в честь праздника люди Таурт раздавали еду, напитки и кое-какую одежду, так что бедняки могли и наесться, и наряд себе найти. Бродившие по улицам дервиши торговали мелкими сувенирами, сулившими благополучие — амулетики попроще также бесплатно раздавали при тех же храмах, чтобы даже самые неудачливые могли украсить сегодня свои скудные алтари. Тяжелые золотые волосы ее служанки убрали в прическу, вид которой казался Анат крайне сомнительным, но то с непривычки, быть может: золотоволосая, с ног до головы унизанная украшениями и облаченная в золотое платье, она казалась статуэткой, когда взошла на колесницу и замерла подле Сета, рядом с ней казавшимся одетым очень просто, несмотря на парадное облачение. Он выглядел скорее отправляющимся на войну, чем едущим на собственную свадьбу — на украшенной колеснице их провезли по городу, и поглазеть на заморскую супругу владыки вышли, кажется, все до единого жители столицы, от немощных стариков до неразумных детей, которых матери держали на руках. В некотором роде любопытство их было оправдано: вряд ли на их веку случится второе подобное событие, если уж это — явление исключительное. — Они задавят друг друга, — говорила Анат вполголоса, не переставая лучезарно улыбаться с колесницы, щуря подведенные на здешний манер черным глаза. Все происходящее казалось ей крайне любопытным: владыка Нехена, насколько она успела его узнать, не был божеством милосердным и добродетельным, и последователям своим не обещал ни мира, ни богатства, ни благополучия — вещей, что обыкновенно влекут людей в храмы. Владыка Нехена обещал своим людям горячий пустынный ветер — сотню дней непрекращающейся бури; он обещал им битву и неспокойствие — и все же они любили его. Анат ощущала силу, разлитую в толпе, как в колодцах набиравшуюся в храмах — власть Сета опиралась отнюдь не на страх — его уважали, ему верили — и она с затаенным любопытством косилась на рыжего бога, замершего подле нее с недовольной физиономией. Рыжий бог тяжко сопел, ни дать, ни взять обожравшийся Хепри. Потом была общая молитва, от которой Анат запомнила только смачный пинок, который Таурт отвесила запоздавшему жрецу, что едва не сорвал действо, и звук, с которым Аменти хрюкал в церемониальный сосуд — по его собственному утверждению, случайно, но хитрая физиономия выдавала его с потрохами. Как и было оговорено, оба властителя восседали на тронах, взирая на последователей с выражением посильной благостности — то есть Анат приходилось отдуваться за двоих. Но вроде все остались довольны. Потом был пир. К этому моменту взгляд Анат приобрел ту же лиричность, что и алый взор ее теперь уже законного супруга, и на полагающееся случаю цветистое представление она глядела вполглаза — танцоры, акробаты, борцы и лицедеи сменяли друг друга пестрой вереницей, и перемежались с поздравлениями от уважаемых гостей празднества. Владыкам представляли вельмож из отдаленных провинций, прибывших в Нехен на празднество, и людей из городской знати — и все они будто соревновались друг с другом в длине и витиеватости поздравительных речей. Не обошлось и без послов — с любопытством Анат рассматривала склонившегося перед ней гостя из Эшмунена, худого и жилистого, среди разодетых в золото гостей выглядевшего очень просто. — Поздравляю, брат, — высказался он коротко, пользуясь, по всей видимости, своим положением как правом не слагать витиеватых речей. — Пусть ваш союз будет счастливым и долгим. — Он нашей крови. — с некоторым удивлением шептала на ухо супругу, наблюдая за тем, как гость возвращается на свое место за столом. — Ты говорил, никто не рискнет прибыть? И весело подпихивала его локтем в бок. — Улыбнись! — с притворным возмущением требовала она. — Сидишь на свадьбе, как на тризне, хоть такую женщину отхватил! Я и обидеться могу, баал. Сет вздыхал и улыбался, и от этого вздрагивал даже Аменти, занимающий свое место на ступенях у тронов. — Видишь, что ты наделала, - ворчал тогда несу, - сама устроила праздник, сама его людям портишь. Давай договоримся, что впредь из нас двоих гостям улыбаешься ты. Но, кивая гостю из Эшмунена - без пренебрежения и с чем-то странно похожим на радушие, сам удивленно поднимал брови: — Вот кого не ждал. И, по правде говоря, не знал сам, хороший ли это знак. Техути, господин Эшмунена, которому веру давали ищущие мудрости, обычно там и ждал, где его искали. Чтобы ему покинуть свое обиталище, это должно было действительно что-нибудь странное произойти. Наверное, когда в супруги тебя выбирает кто-то из древних, так преисполняешься великих откровений, что не очень-то хочется смотреть миру в глаза лишний раз. В некотором роде Сет его понимал, но так ни разу и не рискнул спросить, похоже ли брачное ложе с Маат на его ежегодный поединок с проклятой змеюкой, и чаще ли случается. В конце концов, если дальний родич решил какое-то из своих откровений принести ему на свадьбу, то долго ждать не придется - так зачем гадать? Тем более, что у него были другие поводы, и чуть позже он уже не знал, что именно за нетерпение охватило его, когда постукивал босой пяткой по каменной плите, положенной в основание трона. Техути иногда поглядывал на несу из-за стола, поднимая во славу супругов очередную чашу - смотрел так, будто вот он-то знал и порицал за это владыку Нехена. Потому что “такую женщину отхватил”, а думаешь вообще не о том. Сет молчаливо протестовал: с такой женщиной надо в два раза больше думать о том, кто входит в твои двери. И нет, конечно, речь не о дорогом родиче, которого господин песков - вот редкость - и впрямь рад был видеть. Но потом, когда по коридорам дворца засвистел нездешний ветер, несущий с собой чужие запахи - моря, и пряностей, и кедра, а еще вонь красилен, и горькой корабельной смолы, и крови, и падали… …и еще - Изначального, глубокой, холодной, соленой бездны, из которой когда-то… тогда Сет спокойно положил руку поверх руки Анат и откинулся на каменную спинку трона, хотя делать это было ужасно неудобно. Ветер попытался сорвать знамена со стен, опрокинул лавку и закружился пыльным вихрем под каменной аркой, когда на пути его вырос Мер-Ур… и пропустил дальше. Потому что у него был приказ. Потому что - вот теперь - владыка Нехена, наконец, улыбался. —И что только ты так долго делал в пути, - сказал он, жестом останавливая гостей и стражу, пока из вихря формировалась никому - почти - не знакомая здесь фигура, - ячмень воровал, что ли… Поздравлять будешь, или сразу умирать, угаритянин? И чужеземный бог тоже улыбнулся.