'Cause all I want is you, not your tears

      Со сменой времен года распорядок будто становится жёстче — тяжелее сохранять свой давно вбитый режим «днем — работа, ночью — я». Наползшая на дневные часы темнота ненастоящая: возможно, даже внутренние часы Джисона это осознают и до определённой цифры на часах пальцы с артрозной болью в суставах не отпустят ручки с карандашом, а голова не коснётся подушки — примерно в это же время потекут слёзы от усталости, а трясущаяся ладонь попытается скрыть не столько всхлип, сколько просто надломанный и неуместный смех над собой.              Даже будучи одному, этого не случится — предоставленная «для себя» ночь означает лишь один-два часа полусна, когда уголки губ можно перестать силком держать не опушенными, а веки можно расслабить и дать мыслям волю. Их, кажется, можно построчно прочитать на лице Хана сейчас, но даже постоянно следящая за ним пара глаз не сделает этого (не сможет) — за это Джисон любит ночь.              Пара выкатившихся слёз останутся мокрыми следами на подушке и неприятной влагой на ушных мочках: навязчивые мысли уже трансформировались в чужие грубые комментарии и от этого не уснуть. Физическая усталость возьмёт своё и Хана настигнет подобие сна — даже то уничижительное предложение в твоей голове закончится множественным повторением его концовки во сне от всех друзей и любимых. Сегодня «ты ничтожен» становится твоим будильником — Джисон снова проснётся с больной головой и сон не разберёт клубка мыслей: затянет потуже.              Стоит вспомнить о предстоящей работе и мысли станут сильнее — обсессивная работа над собой и всем с собой связанным, постоянное исправление-улучшение-уничтожение выполняют роль винной пробки или дешёвой кормежки для внутренних идеалов. «Если бы не моё уставшее тело…» — в моменты стёртых подушечек пальцев, перебитого дыхания от резкого изменения положения и вечно холодных конечностей это была единственная достаточная отговорка дать себе пятнадцать минут. Минхо всегда остаётся застывшими на губах словами за троеточием: »…и не внимательность (да следующая за ней тревожность) Хо».              Он никогда не скажет этого прямо — Джисон просто чувствует взгляд на затылке в общей комнате, когда он «наконец-то соизволит поесть»; чувствует, когда натыкается на чужой проницательный взгляд глаз-сканеров; чувствует, когда Минхо молча, без света, приходит в чужую комнату и в абсолютной темноте доходит до сидящего напротив окна Хана — он никогда не скажет этого прямо, но Джисон ждёт этого каждую ночь.              «You know when the sun goes down       I'll be waiting for you».              Их немая договоренность приходить друг к другу работает в обе стороны: комната Хана, правда, стала убежищем для обоих. Стена у кровати уже тенью на себе имеет силуэт оперевшегося спиной Джисона, а большое компьютерное кресло напротив стало личным пристанищем Минхо — это, правда, не дает оснований держать его дольше. Тепля внутри воспоминания о таких бессонных ночах, чётче в голове рисуется их смена ролей. Только в этот раз Джисон один сидит на месте Минхо: ничего не случилось, держать при себе недозволенное — тяжко.       

«So tell me when you come around

'Cause I've been saving a spot for two».

             Молчаливость — то, что с точностью отличало одного от другого. Больше — индикатор состояния. Самый громкий и шумный человек скрывается за дверью и с щелчком погружается в вязкую тишину: сидишь часами с открытым ртом и вместо слов по губам проходит поток холодного воздуха — может, самому не хочется. Шёпот Минхо ночью — оглушающий. Днём они не перекинутся и словом: глаза скажут больше.              Тяжко. Ощущение бумаги под пальцами уже до тошноты, а клавиши протёрты настолько, что гравировок на них уже не видно: порой Хан прервется на ебучий-ненужный-навязанный-Минхо 15-ти минутный перерыв и уставится на кнопки словно в первый раз — «годы попыток всё ещё не сделали своё дело, huh?». Иногда ему кажется, что чужие советы слишком далеки от его реальности. После 15 минут отдыха-самокопания затратятся ещё полчаса на попытки перекричать свои мысли громкой музыкой — неэффективно. Всё, что он делает в целом неэффективно-читать-как-бесполезно.              «Не нужно быть настолько критичным к себе» — не нужно, когда ты достаточно хорош, чтобы не подвергаться критике. И этот порочный круговорот запустится снова: обещанные Хо перерывы станут реже и реже, ведь зачем они, если есть два часика перед сном (тогда сдержать наплыв эмоций становится невозможно)? Голова будет сдавливаться большими наушниками: работать без них — стыд, а если кто услышит его незаконченную работу? (Да даже если законченную — она просто уйдёт в стол). Будет лучше — позволит. Сейчас он сгрызает себе все ногти, чувствуя как капилляры в глазах лопаются от сине-холодного света с монитора: если он станет лучше — не жалко. Минхо же было его жалко всегда.              Может не замечал по правде или не хотел замечать — Хану достаточно мыслей о своей обременительной роли в жизни каждого его знакомого — Минхо не сводил глаз с него и замечал каждый надгрызенный уголок, специально оставленные зубами трещины на губах и опушенный в пол взгляд: каждое действие по букве вписывалось в слова, а из них в предложение: «мне стыдно быть собой». Да, его смех всё также заразителен, на любом публичном мероприятии и съёмках он светится — живая причина улыбок всех в группе. Но нет, этот смех даёт всем звучать звоном в ушах ещё пару часов и становится алиби всему; нет, так не всегда — об этом скажут припрятанная пачка сигарет, разломанные напополам карандаши и сон под четырьмя пледами: ему не согреться. Засыпать в холоде тяжелее, а значит и его ночной отдых каждый раз набирает обороты. Ложью будет сказать, что ему это не нравится.              Ногти быстро расчесывают кожу головы и даже в темноте видно оставшиеся на подушке волосы — в такие моменты Джисону плевать на имидж айдола. Его неидельная идеальность всплывает наружу во всех вредных привычках: делая все ради совершенствования, можно позволить себе кучу красных бляшек на голове, что не дадут спокойно мыть волосы ещё недели полторы. Ведь это маленькая шалость, погрешность во благо будущего Хана. Прощая себе все больше и больше, отложенные последствия каждого действия не так видно здесь и сейчас. «Если я делаю все, чтобы выдать лучший результат, какая разница как я к этому иду, если этого не видно?» Не видно же?              Минхо всегда гордился результатами, но с одной вздернутой бровью — волнение. Сначала «давнившняя» привычка сгрызать ногти и пальцы, потом постоянно открытое окно и распиханные зажигалки, потом царапины по ребрам: Минхо сохранит ещё тясячу мелких секретов и еще столько же раз обвинит себя в бездействии. Видно же. Пусть даже часы на стене в комнате Хана станут свидетелями: за каждую свою улыбку Минхо давал себе тысячи мысленных пощёчин — «я-словно-не-могу-дать-тебе-больше-извини-меня» можно прочесть в слишком частых ударах зубы об зубы и в неловком смехе не к месту.              Он видел талант — Джисон видел недостаточно развитый навык. Только от Хо обзывание его бессонных ночей «талантом» не звучит обесценивающе — возможно, признание твоего труда другими Минхо и есть нахождение своей талантливости? В любом случае Минхо снова напомнит ему: «творчество есть там, где ты есть свободный и живой». Джисон не вспомнит, когда последний раз чувствовал себя живым, но сейчас просто кивнет и оставит четыре полумесяца на правой ладони. Когда-нибудь они согласятся во всём и Хан примет эту житейскую правду за чистую монету: стоит стать лучше-здоровее-красивее (его примет Минхо, а остальное приложится).              

«So turn around and let your feelings go

'Cause flowers grow the most when they're free»

             Тяжко. Джисон строил в своей голове ходы за троих: скрывал свои пути совладания, осознавая, что Минхо знает все, обманывался в попытке притупить чувство вины и пытался принимать поддержку любимого друга — Хо не догадается, что после его ухода все становится хуже. Джисон не знает, что Минхо подслушивает; надеется на хорошую звукоизоляцию и то, что его злость утонет в перине многострадальной подушки. Минхо поднимал его за плечи и ставил на ноги, но, похоже, на край скользкого трамплина — в мире Хо все было легко и понятно, на пару часов даже верилось и думалось также. Но неучённые ноги соскользнут: вот он снова там, откуда начинал, теперь лишь с новыми словами — Джисону мало, но держать при себе недозволенное тяжко. Задней мыслью он крутил, что Хо примет его и таким, а стандарты слишком завышены: «останусь ли я собой, поменявшись настолько?». Отведённая для себя ночь не даст на это ответов, но уставший мозг лишь напоследок одарит мерзотным ощущением своей ничтожности — пауки множеством лапок скребут где-то у горла и солнечного сплетения. «Отступать назад?» Это станет новым поводом для пары царапин, горькой сигареты и переработки над новым проектом — не то, чтобы ему не нравилось всё это.              «So take me to the sun       Where the light never fails»              Он просит слишком много для друга: Минхо ловит его раз на том, что уже на полузакрытой двери Хан подорвётся сказать «останься на всю ночь», но промолчит, как дурак уставится с открытым ртом. «Лучше контролируй себя» — и в его голове начинается нескончаемый поток самогазлайтинга: «перестань быть таким проблемным и может тогда сможешь понадеяться на взаимность». Собственная ошибка и мнгновенное самообвинение результируют в диссоциации и сведении мыслей до классического селфхарма: неловкая пауза — ещё пара царапин; Минхо мало спит из-за тебя — пару раз задеть острый угол тумбы бедром; слишком много мыслей о Минхо — придавить себе ступню ножкой стула. «Слишком много просишь — ещё больше платишь». Особенно, когда вы друзья.              Нужда в помощи перевесит стыд за своё существование, и Хан снова просидит пол ночи напротив Минхо и будет шутить ни о чем: «всё, что делает его счастливее» — будет крутится у второго в мыслях. Убегая от зрительного контакта, Джисон ещё больше корит себя за нерешительность: «у него есть дела поважнее» — но выложить бессвязный поток мыслей тоже не так-то легко. Чем громче — тем бессмысленнее и ничтожнее. «Это есть смысл обсуждать?» Сейчас страх быть раскрытым и, возможно, недружеские чувства выходит на первый план. Минхо хочет остаться. Минхо читает его мысли, потому что они буквально написаны у него на лице: «мне стыдно быть собой, просить о помощи, выступать; я устал гнаться за идеалом, признанием, тобой». Последнее он оставит на обдумать в другой комнате и, возможно, проведёт такие же беседы, но уже с самом собой.       

«And tell me you're the one

That our love's never fading»

      Нужда помочь близкому перевесит потребность во сне, даже зная, что Джисон после сделает себе больнее из вины — может в этот раз получится? Они оба соврут, если скажут, что изначальный смысл давно потерялся: Минхо пытается удержаться за красную ниточку, словно повязанную на их мизинцах — он слушает-слушает и всегда отвечает, добывает своё, но не признается, как потерян. Джисон же играет на своих собственных нервах и испытывает свое терпение и силу: скорее, правда, попытки сделать себе хуже еще больше — в очередной раз доказать, что слишком хорошо быть не может. Кошки-мышки: Минхо Хана никогда не догнать, а Хан встаёт на ноги, только когда он один — догонять уже некого.              Вечный марафон Джисону с самим собой не выиграть: он ставит недостижимую планку как минимальную, а всё то, что подчинить цикличности, рабочему автоматизму и стабильности просто нельзя, уже давно использует против себя — насилие. Замечает за собой симпатию и желание быть понятым-признанным-похваленным только одним человеком: ставит свои шансы на близость в зависимость от своей «хорошести» — ультранасилие.              Организм Хана не может жить в вечной депривации и разрешение внутреннего противоречия просто вопрос времени: в слишком многом он не может «наплевать» — особенно на грустные глаза Минхо. Измываясь над собой, не замечаешь (не хочешь, потому что уверен в обратном) того, как это сказывается на других — любое случайное нахождение рядом и нетактильный Хо мизинцем тянется к чужим пальцам и ищет любого физического контакта (но не больше, чем может себе позволить друг). Минхо не легче: видеть, как ломает близкого человека, и с слишком медленным осознанием доходить до самой причины — находить её в себе и своей персоне — не лучше и не легче. Ходить по лезвию ножа (того же примерно, что валяется в нижнем шкафчике Джисона — он случайно нашёл) и балансировать между «конечно, мы друзья, я помогу», «мы участники одной группы, я всегда подстрахую» и «мы очевидно нравимся друг другу, я не знаю, как не сделать тебе больнее» — утомительно и Минхо найдёт в своём бездействии родные элементы самосаботажа: ни себя, ни близкого спасти не можешь — не берись и не давай надежд. Он продолжал приходить к нему.              Уже сам не зная зачем — десять часов вечера и Минхо неизменно стоит на пороге на одних пяточках, в предвкушении, как ребёнок. Уже сам не зная зачем: Джисон стал ещё больше закрытым и теперь не сидит, опираясь спиной о стенку у кровати — работает, зарывает голову в капюшон и словно всем видом игнорирует гостя. Уже сам не зная зачем, Джисон своим непроницаемым фасадом пытается оттолкнуть Минхо — «может, ему были интересны мои глупые проблемы лишь с интересом, как глубоко он может докопаться (он-не-такой)»; Минхо же сидит прикованный к кровати и, кажется, даже не меняет позы. Никто из них не знает зачем, а тишина в комнате ложится тяжестью на язык, что, даже уходя, старший просто потреплет по волосам (проверит и заметит, сколько волос Хан снова выдрал с корнем) — он не может позволить себе больше. Джисон наконец сможет разжать челюсти, пока ногти не начнут снова оставлять добрый десяток царапин. Хан не может его выгнать и не очень-то хочет, Хо больше успокоит себя, посидев рядом и убедившись, что другой в безопасности. Иллюзия — безопасной опасности не существует.       

«Take me to the sun

We've got nowhere to run, we've got nowhere to run from»

             Их дистанцированная близость уже заметна всем вокруг, но при этом каждый из них уверен — мне кажется, наверное. Один своё «наверное» выльет в строчках новой песни и паре панических атак в те ночи, что Минхо не придёт (ожидаемо, он и не обязан), другой — в множестве тренировок и слабых попытках хотя бы тактильностью проявить заботу: при этом боится, что его не так поймут (он именно того и хочет — не знает как). Косые взгляды других и попытки разузнать, что не так хотя бы от одного безуспешны и даже раздражающи — такие громкие и бесцеремонные насчёт тех чувств, что кажутся минным полем, где шаг вперёд на сантиметр — уже победа. Не хотелось говорить, обсуждать, не хотелось чужой помощи и советов: они понимают друг друга с полуслова и поймут с одной протянутой друг к другу ладони — разжать кулак и поднять предплечье сейчас ощущается как перелом костей наживую.                    Джисон, не желавший ещё больше рукотворных проблем, стал просто избегать-притворятся: все знают, что он бывает такой временами, это обязательно пройдёт. Чувство ответственности и вины толкают Минхо на большее — «он не примет решения, потому что мучается, я не могу не принять — я предатель». Каждый раз Хо мысленно обведет себе красным кружком дату в календарике — в один момент даже реально сделает это — и назначит так себе предельную дату: на плечах ощущалась тяжесть за две жизни.              Слишком холодный зимний вечер субботы и Хо застаёт Джисона укутанным в плед в наушниках с шумоподавлением: стоит проморгаться и в полумраке он наконец заметит, что другой из стороны в сторону качается и пытается себя успокоить — все знают эту привычку за Ханом, но видели лишь раз. Минхо довелось увидеть во второй — зная Джисона, тот бы не дал этому случиться. Видимо поэтому ему решительности хватило прийти в необычный для их встреч день: Хо внутренне скажет спасибо и попытается загладить вину своей неловкой поддержкой хотя бы сейчас (прощение за все те пустые-молчаливые встречи).              Негромкие оклики по имени раздаются по слишком пустой и при этом давящей комнате: намеренно громкие шаги, но не настолько, чтобы кто-то снаружи услышал — напугать и без того напуганного будет плохо, а всполошить всех — ещё хуже. Минхо словно проверяет первый лёд в ноябре — аккуратно рукой сначала водит по кровати, не садится; похлопывает и шёпотом зовёт по имени — уменьшительно-ласкательно, не иначе. Ещё несколько очень длинных минут и расстояние в ничтожные метра полтора были проделаны: нельзя было сказать, что Хан хоть как-то того заметил. Это настораживало: он боялся напугать и при этом не успеть помочь — пригнувшись, стоял у противоположного края постели и не мог сдвинуться с места.              Постоянно приговаривая «Джисон-и», Хо двумя пальцами буквально касается чужого плеча и Хан мгновенно подскакивает, оборачиваясь и встречаясь взглядом с Минхо — стоящие в глазах слезы и растёртая, покрасневшая кожа вокруг них; первая реакция — испуг и животный страх близости. В душащей тишине что-то очень громко хрустнуло со стекольным звоном — Хо отнял руки и выставил их перед Джисоном ладонями вперёд, словно на них черным по белому написано: «я не сделаю больно» — «я сдаюсь».              Хан нервно теребит рукава и расчесывает руки уже на автоматизме, но глаз отнять не может, хоть и смотрит пространно: всё это время Минхо пытается пробить эти стены и даже сейчас упирается в одну из них самым лбом — хочется взять чужое лицо в ладони и встряхнуть наваждение: «я же наконец-то здесь, Хан-и». Но нельзя: старший медленно и намеренно видимо кладёт свою руку на чужие — мягко останавливает нескончаемые приступы селфхарма и тихо «шикает», переводит взгляд с рук на заплаканные глаза и обратно — Джисон диссоциативно зрачками двигает вслед за чужими движениями, как за маятником. Спокойный голос Минхо сейчас правда был чем-то вроде маятника-маяка: медленно, но верно возвращал в реальность.              Каждая паническая атака заканчивалась также резко, как и начиналась. Неизменным было то, как Джисон раз за разом находил себя на полу совершенно одним и в темноте — словно надо снова проделывать путь к нормальной жизни. Сегодня — не так.              «It's the signs of the time       When I look into your eyes»              Сегодня Хан выйдет из оцепенения и всеми оставшимися силами вцепится в чужие плечи и уже осознанным взглядом будет сверлить чужие два зрачка напротив — пока не расплачется и от усталости не свесит голову, а Минхо заботливо не стянет укрывший его капюшон кофты: хочется видеть, губкой впитывать и не прятаться больше.              — Всё нормально, — голос невовремя дрожит.              — Со мной ничего не бывает нормально, — Минхо догадывается о сказанном лишь по окончаниям.              Слабая попытка встряхнуть за плечи порождает только новый всхлип — Джисон не может убедить Хо в обратном, ломается под тяжестью стыда за свое положение и сворачивается калачиком под приятным давлением чужой руки — дышит в чужие ключицы и шепчет десятки раз «прости меня, Минхо-хён», с каждым разом всё тише и тише. Минхо-хён, кажется, не может простить тут только себя: в голубом полумесяце в окне пытается разглядеть ответы на свое вопросы — с каждым словом младшего его кто-то бил под дых. Никто ему не даст совета.             

«You know where to find me in the night

So please just stop your searching

'Cause you're lost again»

      Разбушевавшийся внутри океан из вины и сожаления Хо отгонит, встряхнув аккуратно головой, пока продолжает медленно и почти невесомо выводить пальцами узоры на чужой спине — попеременно запускает пятерню в волосы и гладит у затылка, чувствуя, как тело Хана в объятьях все больше расслабляется. Не хочется рушить момент, и кажется, что ещё рано, но Минхо не унять себя — после месяцев ожидания ещё десяток минут казался невыносимой пыткой. И руки с затылка перейдут на щеки: вечно излюбленные им, но никогда не признанные в любви со стороны — теперь они впалые, и о скулы, кажется, можно порезаться. Весь Хан, такой мягкий и приятный, стал резким, угловатым и колючим — не характером, внешне. Как зверёк защищает себя: заставляет других поверить в свою неприступность. Заставляет других видеть красивую картинку и высший результат…              — »…а потом в углу собирает себя по кусочкам, пока не разложится заново — а это случится — один осколок всегда где-то под кроватью», — видимо, им всё это время был Минхо.                    Эту дырку ни заменой, ни отвлечением было не закрыть: в самую середину собранного пазла кто-то с силой вминает кусок из другой картины. Края других деталек мнутся под силой, но чужое не принимают — не то, не подходит, не получается. Где-то под сердцем у Джисона пробел в своём внутреннем пазле: деталь даже, кажется, в форме котячьей головы — все было очевидно.

«You don't need to tell me it's alright

'Cause I know when it's not and you need a friend»

             Обнимать друг друга, сидя полубоком, становится тяжело и неудобно, и Хо поддаётся минутной слабости: не смотря назад, ложится на спину и утягивает за собой Хана — тот с ключицы буквально перекатывается так, что теперь лежит на плече и щекой на груди. Сильная рука сзади не даст удариться об стенку кровати — Минхо всегда подстрахует, а сейчас притягивает ближе, буквально укладывая куда-то у бешено колотящегося сердца. Тёмные зрачки поднимутся вверх и Хан посмотрит на старшего снизу вверх — Хо просто дырявит потолок и кусает губу; нервно.              Высохшие слёзы неприятно стянут кожу вокруг глаз; теперь уже Джисон начнёт мысленно обвинять себя во всех грехах — в воздухе словно что-то подмешано, что даже в последние минуты им не отпустить то, что уже, по сути, не важно. Пальцы Хо со спины перейдут на плечи и начнут их мягко поглаживать, иногда спускаясь вниз, к предплечьям: ладошкой обхватит чуть ниже локтя и задержится там, чуть сожмёт — Хан через ткань толстовки чувствует боль от недавних царапин-порезов. Боль не от крепкой хватки отнюдь: Минхо знает, но и слова не скажет — не одобряет, но не ругает, лечит, показывает, что не всё равно. «Неправильный» мозг Джисона всё равно найдёт путь истолковать иначе — Минхо это тоже знает. Знает и потому склоняет голову к плечу и чужой макушке, прислоняется губами ко лбу и не двигается, чуть ли не мерно сопит в темные прядки волос. В глазах стоит влага, но другой этого, спасибо, не видит. Вторая рука, все это время нервно сжимавшая простынь под боком, теперь тоже тянется к Хану — поправляет немного кудрявые волосы на его голове.              «Time stops around you       And I don't care»              Минхо пытается извинится и голос дрожит, срывается — мысленно он отвесил себе уже три пощечины и готов ещё столько же, только почувствовав, как Джисон тянется выше, хватается за край кофты и носом упирается в шею. Руку кладёт поперёк груди на другое плечо и теперь они оба как лианы оплели друг друга.              — Не делай так больше, пожалуйста.              «Не вреди себе, не изолируйся, не загружай себя работой, не избегай меня. Ищи меня в любые дни и любое время, назначай встречи, смейся и разговаривай, плачь и жалуйся» — всё это не будет сказано вслух, ведь Минхо тишина давит на виски и корень языка: он смотрит Джисону в глаза и в такие моменты начинает верить в телепатию. Ведь тот кивает и несмело закатывает рукава, прижимаясь все ближе и ближе: «Я не буду, вот, смотри и поверь мне. Я не буду, я не специально».              Пусть всегда Хо считал Джисона маленьким солнышком, которое луне никогда не «пересветить», сегодня этому было живое опровержение — луна и солнце помеялись местами и в самую звёздную ночь для Хана светлее всего горит именно луна и к ней он и тянется: на щеках Минхо он заметит россыпь звёздочек и невинно залипнет, соединяя их в созвездия. Даже раньше, так глупо и наивно сравнивая себя и Джисона с луной и солнцем, где-то внутри кололо — луна и солнце никогда не догонят друг друга, они не могут быть одновременно на небе.              Даже солнцу иногда нужен покой — Хан всегда горел, но неизбежно сгорая, раскрошаясь иногда в чернеющий пепел. Минхо на это не может смотреть: для всех луна горит вполсилы и раз в промежуток — на полнолуние — на полную. Бело-голубое свечение не даст сгореть, но сегодня собственные слезы оставляли кислотные ожоги. Луна подменяет солнце, сгорающее день за днем; даёт побольше времени, раз в месяц отламывая половину себя. Минхо не изменит Джисона — Минхо не даст сгореть дотла.              Старшего из размышлений вырвут холодные пальцы на подбородке и немного колючие губы Хана на своих — обветренные, в таком свете даже немного синие — не целуют, а скорее пугливо соприкасаются. Ждёт реакции и все равно боится: «даже если «да», это просто из-за того, что сегодня он помогает мне». Джисон не учитывает одного: это «да» и это «так будет всегда» — Минхо целует с закрытыми глазами и не знает куда деть свои руки: переплетает их пальцы в замок вслепую.              Отстраняется и спешит унять тревогу в глазах напротив, мягко сталкивая их лбы, как когда-то раньше, давно, задолго до всего случившегося. Джисон опустит глаза и в последний раз поведется на поводу у своего разума:              — Ты…       — Останусь.              Голос ровен и дыхание стабильно: гулкое биение сердца Минхо успокоит засыпающего Хана. Он останется на всю ночь сегодня, останется и на все ночи потом.       

«Take me where the light will never stop shining

And when it gets dark I know that you'll find me».