Выбор за тобой

Ки Хун не знал, сколько прошло с того момента, как поднявшийся благодаря нему бунт предотвратили сторонники и организаторы игр. Все время он проводил в тесном помещении, пока его руки и ноги были туго связаны веревками, а глаза прикрыты повязкой. Он не мог нащупать в пространстве вокруг себя ничего, так что порой ему казалось, что его окружает всеобъемлющая пустота, называемая смертью. Это ощущение доводило его до страшной паники, и он только и мог, что кричать, пока не сломается и не исчезнет голос. Когда его и правда не стало, и кроме хриплых вздохов он ничего больше не улавливал, внутри него накатывала абсолютная безысходность. Тогда ему оставалось лишь вспоминать. Прокручивать раз за разом в голове то, что произошло. То, как их победили сторонники игр. То, с какой жестокостью был убит Чон Бэ на его глазах. То, какой неимоверный и болезненный шок он испытал, когда создатель снял маску, и на его месте предстал Ён Иль. Его преданный товарищ Ён Иль, которому он доверял всем сердцем, всей душой, и поверить не мог, что его опять предали… Сцены всего произошедшего в тот злополучный день крутились в голове Ки Хуна, как навечно заевшая пластинка, и это медленно, но постепенно начинало сводить его с ума. Казалось, прошла уже вечность, и его утомленное страданиями сознание опустошалось, но воспоминания продолжали мелькать перед глазами. Так, перед ним всегда лежал мертвый Чон Бэ. И вот, когда Ки Хун думал, что больше не выдержит эту пустую пытку, словно по чьему-то замыслу его вытащили из нее. Там, где он лежал, впервые за долгое время возникли звуки, исходящие не от него. Отворялись большие двери, а за ними шаги. Ки Хун встревоженно, и в то же время радостно заерзал, улавливая шум присутствия людей, а потом представлял себе такое, что с ним могут сотворить, что замирал, словно опоссум, и никак не сопротивлялся, полностью обмякая в чужих руках, что вели его куда-то. Он молился, лишь бы ему не причинили боль, потому что как бы то ни было, а смерти и боли он очень боялся, а кроме страха за себя — была еще тревога и за товарищей, что подверглись в тот день смертельной опасности, и он даже не знал, кто из них мог умереть. Может, убили вообще всех, и игру завершили. Ки Хуна завели куда-то, где ему развязали ноги. Босые стопы ощутили холодный кафель, и он понял, что находился в ванной комнате. Там его начали омывать. Пораженный Ки Хун покорно стоял на своем месте и не дергался, но и дергаться, казалось, было незачем. Чужие руки мыли его тело с какой-то особенной нежностью и заботой, и хотя ему было крайне неловко, запах мочи и чувство грязи на теле порядком ему осточертело, когда он лежал в том пустом пространстве. Полностью отдавшись этой неоднозначной заботе, Ки Хун параллельно приходил в себя и думал, что ему делать дальше. Наверное, его все же вернут в игры или устроят показательную казнь… Нет, дальше думать не хотелось. После Ки Хуна переодели в новую одежду и отвели в комнату, только теперь она была осязаема, и он мог обойти все четыре стены, коснуться мебели, вроде кровати, и почувствовать мягкость одеяла, простыни, подушки. Спальная комната. Когда работники оставили его, он осмелился задать им вопрос: — Что будет со мной дальше? Но ему не ответили. На глазах все та же повязка. Руки связаны. Зато он чистый и может насладиться сном, потому что все предыдущее время не мог сомкнуть глаз. И хотя дикая тревога колотила его грудь, сознание настолько утомилось, что не было выбора, кроме как погрузиться в сон. Тем не менее, спокойного сна ему было не видать. Ки Хун проснулся от кошмара того дня и заполнил комнату криком. На удивление, громкое пробуждение моментально привело к нему сотрудников игр. Они подняли его, дали какие-то таблетки и напоили водой. Ки Хун боялся, что это могло быть что-то опасное для него, но, судя по всему, это было всего лишь успокоительное. В тот же визит ему что-то занесли в комнату, и из этого что-то играла колыбельная, — спокойная, нежная, детская песенка, что играла и в его детстве тоже. От кошмаров это его не спасло, но тошнотворную и явную заботу со стороны сторонников игр он уловил. В голове даже закралась мысль, что, возможно, ему предложат присоединиться к ним и вступить в организацию. На следующий день Ки Хуна наконец-то стали кормить. Кормили его с ложки все те же сторонники игр. Вероятно, ухаживать за ним поручили кружочкам. Он пытался поговорить с ними, узнать, что происходит, но с ним не разговаривали. Все последующие дни проходили так: трапеза, ванная комната, трапеза, сон. Всё. Дни тянулись невыносимо и скучно. Самое тяжёлое в этом всём было то, что Ки Хун, неожиданно погружённый в такую безопасность и ласковость, не мог отойти от того страшного напряжения, что сопровождало его все игры, страха за товарищей и горечи от утраты лучшего друга. Его как бы насильно пытались расслабить, но он не мог, и нервная система истощалась даже сильнее, чем если бы он прямо сейчас находился на поле боя. В конечном итоге, осознав свою некую власть над ситуацией, Ки Хун отказался есть. Насильно никто не мог заставить его принять еду, потому что никому не было позволено причинять ему боль. Ки Хун это быстро понял. Наконец, он добился своего. В уже привычном распорядке дня нашлось что-то новое. Теперь, после ванной, его отвели в ещё одно помещение. Там его начали переодевать, мазать лицо чем-то увлажняющим, укладывать волосы. Так трепетно его не готовили даже перед последней игрой три года назад. Дальше его снова куда-то долго вели. Очень долго. Он валился с ног, потому что за время пассивного образа жизни ему стало совсем тяжело справляться даже с короткими расстояниями. Его завели куда-то и посадили. Пахло едой. Ки Хун почувствовал, как у него засосало под ложечкой. — Даже не сопротивляетесь, — голос заставил Ки Хуна вздрогнуть и похолодеть. Он уже отвык от столь громких звуков, вроде чужого, твердого голоса. Это был Ён Иль. Те, кто вели Ки Хуна, разом оторвались от него и сорвали повязку с его глаз. Он поморщился. Несмотря на приглушенное освещение, состоящее из теплых фонарей и свечей, ему было тяжело привыкнуть даже к нему. Ки Хун долго моргал и сжимал глаза, пока свет не стал привычным. Он неспеша оглядел помещение, и взгляд тут же зацепился за мужчину, сидевшего в самом конце длинного стола прямо напротив Ки Хуна. Он выглядел хладнокровно и властно, и в то же время безразлично, потому что даже не смотрел на Ки Хуна и был занят трапезой. Как аристократ он сидел ровно, разрезая мясо на маленькие куски, и медленно подносил их ко рту, пережевывая вдумчиво, словно еда никогда не могла быть для него источником удовольствия, а лишь должным потреблением пищи. Каждый укус был механическим, лишенным удовольствия. Он жевал, не задумываясь о том, что ест, как будто это была просто обязанность, которую нужно было выполнить. — Ён Иль… — с ненавистью выдохнул Ки Хун, оскалив зубы. — Нет. С этого момента, вы будете звать меня Хван Ин Хо, — ровно произнес мужчина с ледяным спокойствием. — Ну конечно... имя, история, личность, верность, все это — искусственно созданная иллюзия твоего настоящего, гнилого лица. И ничего в нем нет настоящего, даже то, что просто могло бы принадлежать тебе, как свободному человеку, не будь ты верным псом покойного создателя игр… Ин Хо не ответил и даже бровью не повел. Он продолжал есть с легкой утонченностью, погруженный в свои мысли. Он аккуратно поднимал вилку, накалывая на нее кусочек нежного мяса, и медленно подносил его к губам, не обращая ни малейшего внимания на разговор, к которому пытался склонить его Ки Хун. Запахи мягко ударяли в нос. На столе перед Ки Хуном развернулась настоящая симфония вкусов. Во рту скопилась слюна, которую он громко сглотнул. Руки его по-прежнему были завязаны, так что он не мог попробовать даже кусочка, только если не наклонился бы, словно пес, но это было бы слишком унизительно, так что Ки Хун перебарывал желание и смотрел на Ин Хо в упор. Мужчина был одет в темный, слегка мешковатый костюм, а рядом лежала маска фронтмена. Непривычно было видеть его с зализанными назад волосами, но так он выглядел более важно и статно. Ки Хун решил обратить внимание и на себя: его переодели в черный официальный костюм, похожий на свадебный. — Как вам реабилитация? — вдруг спросил Ин Хо, все также не отрываясь от еды. — Что? — не понял Ки Хун. — Вы пережили сильный стресс. Надеюсь, я выделил достаточно времени для восстановления, — объяснил он серьезно, без какой-либо насмешки, что Ки Хун задохнулся от возмущения. — То, что меня держали связанным и заставляли переживать однообразные распорядки дня без возможности поговорить с кем-либо, ты называешь реабилитацией?! — Я избавил вас от любых раздражителей, чтобы мозг не перегружался и не засорял сам себя. Ки Хун опешил. Он что, серьезно? Он действительно не может даже приблизительно понять, что мог бы чувствовать человек после того, как его выбили из страшных событий и насильно погрузили в тесный, полупустой мир, в котором страшные мысли и чувства обострялись и сжирали его утомленное сознание до предела? Как можно быть настолько безразличным к тому, через что он прошел? Непередаваемые переживания, горечь от потери лучшего друга, страх перед неизвестным — все эти эмоции, которые бушевали в его душе, казались тому человеку совершенно чуждыми. — Чего ты добиваешься? — спросил Ки Хун, прожигая мужчину взглядом. — К чему вся та никудышная забота, которой ты меня окружил? Это что, мои спокойные дни перед показательной казнью или ты всерьез добиваешься моего расположения? — Нет, казнить я вас не буду. — И сотрудничать, надеюсь, тоже, — добавил Ки Хун, вполне догадываясь о чужих планах. — Предпочту вернуться в игру, чем сидеть за столом врага и наигранно любезничать. — И сотрудничать я вам не предложу, — ответил Ин Хо после небольшой паузы. — Но мне нужно серьезно поговорить с вами, и уже затем предоставить вам возможность выбирать исход этой истории. Наконец, Хван Ин Хо медленно кладет столовые приборы и мягко утирает губы салфеткой. Затем он опускает руки на колени, и его властный и решительный взгляд устремляется на Ки Хуна. На его лице не было ни улыбки, ни недовольства — лишь спокойствие, которое граничило с апатией. Он выглядел уверенно, его глаза, полные проницательности, изучали Ки Хуна с интересом. Ки Хун почувствовал, как внутри него нарастает напряжение. Он не знал, чего ожидать от этой встречи. — Знаете, Ки Хун, я правда надеялся, что смогу увидеть истину в ваших действиях, — начал фронтмен. — И я на самом деле болел за вас, где-то в глубине своей души, за тенью того понимания, что все ваши мысли — ошибка. Мне хотелось разрушить вашу веру, и в то же время надеялся, что она окажется стоящей чего-то. — Не оказалась? — сквозь зубы прошипел Ки Хун с ненавистью. — Ничуть. Они смотрели друг на друга безотрывно, острыми взглядами, заглядывая в самые темные уголки душ. И никто не собирался подыгрывать другому. — Даже вы сами, Ки Хун, оказались не таким святым, каким представлялись изначально. Знали, что кружочки нападут на кресты, но молча оставили людей на верную смерть… — К сожалению, в этой игре людские жизни — всего лишь статистика, — сказал Ки Хун, и прежде, чем на лице Ин Хо проскочила довольная ухмылка, он продолжил: — Но это вы виноваты в том, что так происходит, и только вы заставляете игроков мыслить так, вопреки всем своим ценностям. Я не оправдываю себя. Я принимал решение намеренно, зная, что погибнет много людей. Но также я знал, что кроме них будет еще тысяча погибших в этой и следующих играх, если я не пожертвую ими. — Пожертвовали, — кивнул Ин Хо. — Что-то изменилось? Ки Хун замолчал. Он опустил голову, не в силах больше выносить победный взгляд врага, который, казалось, пронизывал его до самой глубины души. Внутри него бушевала жажда справедливости, но он понимал, что все это теперь бессмысленно. Он вспомнил тот момент, когда лежал рядом с телом своего мертвого друга, когда мир вокруг него рухнул и вся надежда исчезла в мгновение ока. Ки Хун осознал, что больше не может говорить. Все слова, которые он хотел произнести, казались пустыми и неуместными. Ин Хо был прав — в этом мире, полном страха и боли, нет места для надежды или утешения. И не потому, что столь положительных вещей не было в людях или они имели меньшую ценность, просто, в любом случае, они всегда проигрывали на фоне людской жестокости и алчности. Ки Хун чувствовал, как отчаяние сжимает его сердце, как тиски, которые не отпускали, не давая вздохнуть полной грудью. Больше он не знал, что делать, и, на самом деле, никогда не знал. Он вернулся в игру без четкого плана действий, совершенно не понимая, как бороться с этим полным жестокости и боли хаосом. Ки Хун снова взглянул на Ин Хо, и в его глазах он не увидел ни капли сострадания. Тот оставался непоколебимым, словно каменная статуя, не поддающаяся ни времени, ни страданиям. Внутри игрока возрастал гнев, смешанный с безысходностью. Как можно было так легко отвернуться от всего, что они пережили вместе? Как можно было жить, не испытывая ни надежды, ни родства с верными ему людьми? — Я вернулся, чтобы бороться, — тихо, но уверено проговорил Ки Хун, осмелившись вновь поднять взгляд на Ин Хо. — У меня есть силы, но больше нет мыслей о предстоящем будущем. — перед глазами всплыло лицо Чон Бэ, и тяжелый ком подступил к горлу. — И если я не смогу все это остановить, то я не прочь вновь вернуться в игру, сопровождая товарищей, и умереть за кого-то, кто мог бы выиграть в игре. Он говорил абсолютно серьезно, и с такой же решительностью вглядывался в мужчину перед собой. Ин Хо долго молчал с пустым выражением лица. Ки Хун пытался разгадать, что же он может испытывать, и все же не имел даже малейших предположений. Только одно крохотное, и не совсем устойчивое: он видел в лице Ин Хо разочарование. — Неужели вы сдались, Ки Хун? Неужели не видите альтернатив? — внезапно он встал, и скрип стула заставил игрока вздрогнуть. Оттого, как стремительно мужчина приближался к нему, хотелось прикрыться в защите, но руки были связаны за спиной. — Скажите мне, Ки Хун, почему я убил вашего друга на ваших глазах? И вот, он навис над ним, схватив за плечи, вжимая в спинку стула. И он смотрел на него все тем же холодным лицом, но горящими ожиданием глазами. Ки Хун тяжело сглотнул, ощущая себя совершенно беззащитным в таком положении. — Сломать мою волю… — почти шепотом произнес он, страшась ошибиться. Ин Хо прикрыл глаза и судорожно вздохнул, теряя терпение. Ки Хун напрягся, когда чужая рука болезненно сжала его плечо. Он готовился к удару, но Ин Хо быстро пришел в себя, собрал ненужные эмоции в одну тесную кучу и сжег их, вновь возвращая лицу ледяное спокойствие. Тогда он присел на стул совсем рядом с Ки Хуном, продолжая смотреть на него. — Я не хочу, чтобы вы продолжали свою борьбу, — начал Ин Хо, старательно выстраивая нужный тон своего голоса. — Ничего из того, с чем вы сюда вернулись, и за что я болел за вас, мне больше не нужно. Теперь мне нужен только ты, Ки Хун, без вражды, без надежд и без лишних людей. «И без лишних людей» — эхом отозвалось в ушах Ки Хуна. Он совершенно не понимал, о чем тот говорил, и по взгляду Ин Хо это понял. — Я предоставляю вам выбор, Ки Хун. Вы можете вернуться в игру и умереть, но тогда игры продолжат свое существование, а можете остаться со мной, наблюдая за крахом этой империи, к которой вы так стремились, — Ин Хо говорил тихо, оттого его голос звучал низко и бархатно, так, что уши Ки Хуна щекотало где-то изнутри. Он молчал, хмуро глядя на врага, и прокручивал в голове сказанное, но понять все равно не мог. — Я объясню. — Ин Хо вздохнул. — Если вы решите продолжать эту безнадежную борьбу, то я верну вас в игры, в которых вы станете не больше, чем, как вы сами выразились, «статистикой», зато с чувством выполненного перед собой долга и достоинства. Но в таком случае игры продолжат свое существование. Или же вы можете остаться со мной, и тогда я прикрою игру, как вы того и желали, только вот вы сами лишитесь всего: своей воли, свободы, близких людей. И станете моим. Молчание. Мужчины смотрят друг на друга. Слова виснут в воздухе без ответа. Тишина становится для обоих даже неловкой, но Ин Хо не спешит нарушать ее, потому что уверен: он останется победителем и заполучит то, чего так долго хотел, только потому, что предоставил к этому выбору довольно важное, почти невероятное предложение, которое ранее могло бы определить его как проигравшего, но сейчас это было не важно. — Знаю, в это тяжело поверить, но эти игры, деньги — все стало незначимым тогда, когда я встретил вас вновь, Ки Хун. И я знаю, что вам плевать на свою жизнь, чтобы я предлагал деньги, сотрудничество или место в организации игр. Я предлагаю вам стать моим, и тогда я закончу игры. Ки Хун замер, его сердце забилось быстрее от слов Ин Хо. Он чувствовал, как внутри него разгорается конфликт, как две силы борются за контроль над его разумом. С одной стороны, желание закончить эту бесконечную борьбу, освободить себя и других от страданий, с другой — страх потерять себя и то, что он когда-либо знал и любил. — В чем подвох? — уточнил он, его голос дрожал от напряжения. — Я абсолютно честен с вами, Ки Хун, и готов отвечать за свои слова в полной мере, — глаза его блестели завороженным светом. — Но я объясню, что значит «стать моим». Вы будете со мной большую часть времени без возможности общаться с кем-либо, и со своей семьей тоже. Вам не будет позволено выходить за пределы моих апартаментов. Мы будем проживать здесь только вдвоем, всегда, пользуясь остатками тех огромных сумм, что есть у нас на счету, без лишений и нужды в других. Параллельно я разберусь со всеми участниками и сотрудниками, а также гостями, что следят за игрой, а это, как вы понимаете, очень долгий процесс. Исходя из вашего поведения, я буду решать, сколько свободы положено вам, так что я бы советовал вести себя хорошо, дабы не оставаться связанным всегда. Ки Хун не мог поверить в то, что слышал. Теперь лицо Ин Хо не казалось ему лишенным всяких эмоций. Теперь в нем явно ощущалось безумие, страшная тяга, которую ранее он никак не мог распознать, хотя замечал, что Ин Хо частенько посматривал на него, даже во сне. Пытаясь найти в себе силы для принятия решения, он вспомнил своих друзей, тех, кто пал в этой борьбе, и тех, кто все еще сражается. Он не мог просто так отвернуться от их жертв. Но и оставаться с Ин Хо, зная, что это значит потерять себя, было невыносимо. — Я не могу выбрать между смертью и рабством, — произнес он, глядя прямо в лицо своему врагу, стараясь подделать бесстрашие. — Я согласен, это сложно, но Ки Хун, вы всего лишь пешка в чужой игре, и я знаю, что ни один из двух выборов не звучит для вас достаточно хорошо. Но гораздо лучше выбрать тот вариант, в котором я остановлю игру и вы добьетесь своей цели, обезопасив людей. — Ин Хо наклонился ближе, его голос стал еще тише, почти шепотом. — Я дам вам три дня для принятия решения. — Зачем тебе это? Почему ты нуждаешься во мне? — Хочу, чтобы ВЫ нуждались во мне, — уголки губ Ин Хо стали подрагивать в улыбке. — Во всем. Абсолютно. И даже в еде. Попросите меня — и я дам вам ее, но без этого вы не получите ни кусочка. Ки Хун взглянул на еду. Он не ел уже несколько дней. Но он не мог. Не мог так унижаться. Даже если на кону стояли игры — то, что он так мечтал уничтожить, — внутри него срабатывал инстинкт самосохранения, и не было так просто отказаться от себя, стать собственностью какого-то психопата. Он не мог предать себя. — Я лучше сдохну от голода, чем попрошу тебя кормить меня… — Приняли решение? — с какой-то насмешкой в голосе проронил Ин Хо. — Вы возвращаетесь в игру? — В этом есть какой-то подвох, я знаю! — не сдержался Ки Хун. — Расскажи, что ты замышляешь на самом деле! — Кое-что я действительно не договорил. Кое-что, касающееся того, что же значит «быть моим». Совершенно внезапно, спокойный и сдержанный до этого момента Ин Хо неожиданно крепко схватил Ки Хуна за волосы. Он стянул его со стула и заставил приложиться лицом к полу. — Эй, ты что творишь?! — в панике закричал Ки Хун, не имея ни малейшего шанса на сопротивление. Ин Хо вновь ухватился за волосы Ки Хуна и потащил его куда-то. Одна из трех дверей в помещении отворилась, и Ки Хун увидел, что его затаскивают в огромную спальню, в которой все было черного, металлического и серого оттенков. Он не шел, а волочился по полу, но Ин Хо не собирался останавливаться. От того, как сильно его тащили за волосы, начала болеть голова. Добравшись до кровати, Ин Хо заставил Ки Хуна подняться и с силой бросил его на постель. Голова шла кругом, мысли не успевали конструироваться. Ки Хун совершенно не понимал, что происходит, не знал, что говорить и как обезопасить себя. Догадываться о намерениях Ин Хо он начал только когда мужчина навис над ним, а его собственные ноги стали широко раздвинуты перед ним. Он сразу подумал о том, как же это странно выглядит, и тут же понял, что Ин Хо так не кажется. Мужчина начал медленно расстегивать пуговицы на его рубашке. Ки Хун побледнел от ужаса. Он панически начал выбиваться и дергать руками, кожу которых так сильно натирала веревка, но ничего из этого не могло заставить Ин Хо остановиться. Мешали только свободные ноги Ки Хуна, что били Ин Хо, но он решил проблему и сел на его тело верхом, еще больше обездвижив. Дыхание Ки Хуна стало тяжелым, воздух не задерживался надолго в его легких, и в глазах темнело от нехватки кислорода. Голая грудь высоко вздымалась. — Красивое тело, — выдохнул Ин Хо, смотря на него, как изголодавшийся зверь. Мужчина медленно провел холодными пальцами по обнаженному животу. Ки Хун вздрогнул и на секунду забыл дышать вовсе. Ранее безразличное и холодное лицо Ин Хо теперь не упускало увлеченную улыбку. — Прекрати, пожалуйста, — слабо проронил Ки Хун, ощущая страх, приближенный к страху смерти. — Почему вы так боитесь, Ки Хун? — Ин Хо склонился к его лицу, подтянулся к нему, словно кот. — Думаете, я причиню вам боль? Ки Хун… у меня нет потребности намеренно вас обижать. Поверьте, я настроен только на то, чтобы вы, как и я, получили максимум удовольствия. Несмотря на нежность, исходящую из его слов, дыхание казалось опасным. Ки Хун ничуть не расслабился, потому что сразу после Ин Хо жадно вцепился своими губами в его, активно двигая языком. Он целовался так, словно ел его, при том грубо и слишком интенсивно. Ки Хун был неподвижен какое-то время, пока сознание его не прояснилось, и рот его не захлопнулся, а зубы не прокусили губу Ин Хо. Тот тут же отпрянул от него. Его губы залились кровью и стали алыми, словно они были накрашены помадой. Кровь стекала с его подбородка на лицо Ки Хуна. Его губы, распухшие и окровавленные, снова шевельнулись в улыбке. — На этот раз прощаю. Затем он переместился и, расположившись между ног Ки Хуна, неожиданно сжал его пах. Мужчина снизу дернулся и выдохнул последний воздух из легких, что аж в глазах потемнело. Он приподнял голову и взглянул туда, где расположилась рука Ин Хо, и вдруг заметил, что у того орган уже давно был в состоянии эрекции. Вскоре ремень был расстегнут, штаны стянуты, а ноги Ки Хуна раздвинуты. Он попытался их сжать, но Ин Хо резко раздвинул их, так широко, что мышцы, казалось, вот-вот разорвутся. От сильной боли Ки Хун выдохнул через стиснутые зубы и сжал глаза, заполнившиеся влагой оттого, как унизительно он себя ощущал. — Вы правда никогда не представляли нас в таком положении? — спросил Ин Хо, с игривой ухмылкой изучая его голое тело. — Не мечтали о том, что это когда-нибудь произойдет? Этот мужчина был совершенно сумасшедшим, и Ки Хун не понимал ничего, о чем тот ему говорил. Как он вообще мог думать о чем-то подобном, находясь в играх на выживание, ощущая приближение чужой и своей смерти почти вплотную? Ин Хо обхватил его обмякший член и стал потирать, а другая рука нащупывала тугое отверстие. Ки Хун сжал глаза от отвращения и отвернул от него голову, не желая смотреть, в то время как Ин Хо светился от восторга, прикасаясь к нему. — Так вы думали обо мне? Пальцы его мягко обводили отверстие, другая ладонь натирала член, заставляя Ки Хуна глубоко дышать, а тело подчиняться ритму движения чужой руки. Рано или поздно это должно было довести его до возбуждения. Поглаживания от основания до головки повторялись до тех пор, пока он не стал медленно твердеть. Ин Хо опустил лицо к его груди и параллельно с руками начал ласкать языком багровые соски. Ки Хун вздрогнул, ощутив внизу легкую пульсацию оттого, как чувствительно он воспринял это касание. Ин Хо кусал и мягко тянул его кожу. Несмотря на отвращение, которое Ки Хун должен был ощущать, с губ его срывались легкие стоны, а грудь приподнималась, подставляя ее под ласковый язык Ин Хо. — Хватит… Я же прошу, перестань… — выдохнул Ки Хун, умоляюще смотря на Ин Хо. Еще немного, и его воля готова сломаться. Он чувствовал, как позади немели руки, стертые до крови. — Ха-ха… Ваше тело явно этого не хочет, да? — расслабленно произнес Ин Хо, приподнявшись, заставив Ки Хуна увидеть свой возбужденный орган. — И вы так и не ответили на вопрос. Ин Хо медленно ввел в него палец до самого конца, использовав при эту смазку, стекающую с члена Ки Хуна. Он почувствовал легкую боль и выдохнул с рычанием, не желая признавать, что ему может нравиться хоть что-то в этот момент. Ему до сих пор было сложно поверить в происходящее. Никогда. Он никогда не думал, что это произойдет с ним и его возьмут силой. Тем более он не верил, что это в какой-то степени возбуждало его. Ин Хо неспеша двигал в нем пальцами, щупая его внутри, изучая каждый уголок. В каком-то определенном месте при касании бедра Ки Хуна крупно дрожали, и он не сразу понял, что же это, и почему его тело так реагирует. Он никогда не испытывал подобного, но эта внутренняя пульсация ощущалась остро и приятно. Сердце бешено колотилось. Он подумал, что, возможно, в него ввели возбуждающий стимулятор, но когда? Не мог же он сам испытывать удовольствие оттого, что мужчина касался его.        — Ки Хун, сейчас не время для умалчивания своих чувств, — Ин Хо сладко шептал ему в ухо, прикусывая мочки. — Расскажите мне все, что вы чувствовали, все, что хотели сделать со мной. Пальцы его начали двигаться интенсивнее, касаясь самого чувствительного места. Ки Хун изогнул спину. Как бы он не хотел, а внутри него все трепетало, и он ненавидел себя. — Ки Хун, вы представляли меня сверху или все-таки снизу? — Ин Хо был таким нежным, что вскоре его пальцы в тугом отверстии перестали ощущаться болезненно. — Я бы сделал все, чтобы вас удовлетворить. Эта тошнотворная ласка... дрожь во всем теле... неправильные мысли… Как же ужасно это было. А затем, в голове Ки Хуна вновь всплыло мертвое лицо Чон Бэ и других. Звуки выстрелов. Окровавленные ступеньки. И как же отвратительно и отталкивающе теперь выглядела эта сцена, в которой Ин Хо пытался расположить его к себе, заставить чувствовать себя хорошо, как будто ничего не происходило вовсе, не было игр, не было смертей, а Ин Хо самолично не предавал и не убивал его друга. — Ненавижу тебя… Я ненавижу тебя! — выкрикнул Ки Хун с неожиданной силой. Оттого, как сильно он задергался, Ин Хо вновь получил от него удар плечом, и губы стали кровоточить еще сильнее. Он тут же присел и непонимающе взглянул на него. Ки Хун расвирепел еще больше от его взгляда. — Ты… все то время… ты предал всех нас! Мы доверяли тебе! А ты… ты… Да как ты спишь по ночам?! Как ты смеешь смотреть мне в глаза?! — Это единственное, что так отталкивает вас во мне? — спокойно спросил Ин Хо. — Нет! Не только! — продожил кричать Ки Хун. — Что ты себе напридумывал?! Как ты мог считать меня таким, кто был бы способен думать о ком-то, вроде тебя?! Это отвратительно! Все что ты делаешь — отвратительно! Сам факт того, что ты можешь прикасаться ко мне… Это омерзительно! В этот момент лицо Ин Хо, до этого увлеченное и почти доброе, изменилось. Теперь он вновь вернул себе ледяное спокойствие, а губы, с которых продолжала стекать кровь, больше не растворялись в улыбке, что выглядело устрашающе. Больше в нем не было никакой мягкости. С равнодушным выражением он расстегнул свой ремень и ширинку, достал набухший от возбуждения член и снова раздвинул ноги Ки Хуна как можно шире. При этом он не отрывал от него жестокий, страшный взгляд. Он прижался членом к отверстию. Ки Хун ощутил настойчивое давление. Все его тело окаменело, и он почувствовал дикий страх. Ин Хо при этом выглядел устрашающе безразличным к нему. — Нет, Ен Иль, постой! — закричал Ки Хун, когда тот начал входить в него. — Называйте меня по имени. Резким толчком он ввел член до конца. Ки Хун выгнул спину и сжал зубы от боли. Он не ожидал, что будет так больно. Тело напряглось до предела. Болело, казалось, все. — Я хотел как можно нежнее, но вы меня слишком расстроили, Ки Хун. Ин Хо не двигался. Замер, прижимаясь к бедрам Ки Хуна, и заставлял его привыкать. Руки его вновь опустились к его члену, заставив мужчину затрястись оттого, как плотно чужие пальцы сжали основание, и как тугое кольцо поднялось до головки члена, и обратно, и снова наверх. Он сразу взял быстрый ритм. Ки Хун задыхался, будто он умирает. Это было странное сочетание ощущений, ведь тело его пронизывала боль от толстого члена, вошедшего в него, и в то же время удовольствие оттого, как умело и спешно работали руки Ин Хо с его возбужденным органом. — Ки Хун, я же попросил, чтобы вы назвали мое имя. Он не слушал его. С плотно закрытыми глазами он пытался абстрагироваться от всего, что с ним происходило. От этого насильно выбитого из него удовольствия. Ин Хо, заметив это, вышел из него наполовину, и с такой же жесткостью вошел снова. Болезненный толчок заставил Ки Хуна распахнуть глаза и вновь на него посмотреть. Тогда он заметил, что плечи Ин Хо слегка подергиваются от возбуждения, и ему приходится закусывать и так раненные губы, чтобы удерживать дыхание в здоровом порядке. Его глаза блестели огнем, когда он настаивал на ответе. Ки Хун смотрел на него, и наконец понимал, что дело не в желании унизить и не в доминантном садизме. Он был им одержим. — Ки Хун, — судорожный вдох. — я делаю это для того, чтобы показать, что будет с вами, если вы станете моим. Это всего лишь репетиция, но даже так: вы должны играть достаточно правдоподобно и во всем мне подчиняться. — дыхание сбилось, и он вновь делает паузу, чтобы вздохнуть. Член его пульсировал внутри мужчины. — А я прошу, чтобы вы назвали меня по имени! И вновь он вышел из него, и резким толчком вогнал член до конца. Ки Хун зажмурился от боли, слезы покатились из глаз, и он прошептал ругательства. Прилив боли накрыл его, заставляя страдать еще больше. Ин Хо наклонился к его шее и стал ее целовать, всасывая кожу даже не смотря на свои раны. Теперь он двигался в нем безостановочно, в спешном темпе, и без каких-либо церемоний. Пальцами он водил по чувствительной до невозможности головке члена Ки Хуна. Тот всхлипывал. Сильная стимуляция опустошала мысли. — Назовите, — шептал Ин Хо, и каждый раз при такой просьбе вбивался в него еще жестче. — Назовите мое имя. Он набрал достаточно быстрый темп. Шлепки и мокрые звуки раздавались эхом по всей комнате, как и глухие стоны Ки Хуна, тяжелое дыхание Ин Хо. Он вбивал в него свой член, и это было больно, пока мужчина не отыскал нужное положение, и не стал бить именно туда, где в прошлый раз Ки Хун не смог сдержать возбуждение. Удовольствие внутри, которое, как он думал, никогда не испытает снова, укололо его со всей мощностью и больше не прекращалось. Он не должен был этого чувствовать. Его тело будто подменили. — Ах… Ин Хо!.. — наконец прозвучало из уст Ки Хуна. — Ин Хо! После этого он почувствовал, как внутри него еще набухает и без того перевозбужденный член Ин Хо. Мужчина словно с цепи сорвался, и резко ускорился, заставляя Ки Хуна задыхаться от боли. Ки Хун запрокидывал голову и громко вскрикивал. Он тоже больше не мог сдерживать себя. Это было что-то неизбежное, не поддающееся его контролю. Ин Хо без устали наносил удары в одну точку. От быстрого трения внутри становилось влажно настолько, что грязные звуки становились еще громче, еще более возбуждающими. Хорошо. Пора признаться хотя бы самому себе в том, что, на самом деле, Ки Хун, бывало, думал об этом мужчине во время спокойных промежутков между играми, и предполагал, что тот мог думать и о нем тоже. Взрыв удовольствия вдруг затмила тень полного осознания происходящего. Ки Хун вдруг выровнял дыхание и перестал задыхаться, голос его практически стих. Он смотрел в потолок пустым взглядом, и в ушах кроме стонов Ин Хо начали стрелять ружья. И вот он снова вспоминал игры, поле боя, Чон Бэ, своих товарищей. В конце концов, Ки Хун в мгновение перестал ощущать возбуждение, а Ин Хо, отвлеченный своим наслаждением, более не обращал на него внимание. Ин Хо кончил прямо внутрь. Он прикусил плечо Ки Хуна, сдерживая громкий стон удовольствия, а тело его непроизвольно содрогалось. Ки Хун чувствовал, как все вливается внутрь него, и как в нем пульсировал чужой член. Но ни что теперь не могло сравниться с тем потоком мыслей, что окружил его, и даже отвращение внутри притупилось, оставив его абсолютно опустошенным. Ин Хо, не вынимая член, лежал на нем, тяжело дыша. Он терся лбом о его влажное тело и целовал каждый участок. Ки Хун не реагировал. Он думал о своем, и вскоре глаза его наполнились большим потоком слез. Грудь его задергалась от приступа рыдания, так что Ин Хо поднял голову и взглянул на него. — Я хочу вернуться к ним… к товарищам… — проронил Ки Хун, не в силах остановить плач. Странно, ведь он давно не плакал, но сейчас он скучал по своим людям невыносимо, и очевидный выбор, казалось, померк на фоне этого чувства утраты. Ин Хо не ответил. Он вновь опустился на Ки Хуна и лег на него, уткнувшись носом в его шею. А затем, без какой-либо явной эмоции и вовлеченности, просто взял и произнес: — Ах да… по поводу вашего друга… ну… того… номер триста девяносто… в общем, извините меня, — он вновь оставил на его шее кровавый поцелуй. — Мне просто так не хотелось делить вас с кем-либо, понимаете? Ки Хун не ответил. Больше он не мог говорить. Он понимал, что обречен, находясь рядом с этим ненормальным, который, совершенно не понимавший его чувства даже приблизительно, с такой нежностью целовал его, в попытке успокоить.