Плоть от плоти жены

      Пустыня на ладони песка. Пустошь, омертвлённая, а затем наполненная жизнью.       Омертвлённая, а затем наполненная жизнью.       Снова и снова.       Это и есть бесконечный сон, где смерть — лишь очередной этап в преобразовании мира.       Ирулан зачерпывает песок ладонью и высыпает его в маленькую чашу. Она снова опускает руку и чувствует, как песчинки меланжа жалят её плоть. Её рука, словно песочные часы, то наполняется песком, то опустошается.       Голубые глаза следят за этим движением, словно загипнотизированные.       А может, это песок и рука Ирулан загипнотизированы далёкими глазами ребёнка Алии.       Ирулан смотрит мимо неё. Позади девочки в стене видна большая трещина, сквозь которую, словно ещё одна пара ярких глаз, проглядывает солнечный свет.       Руины Карфага совсем не похожи на руины этого знаменитого города из мифического прошлого Земли. Ирулан читала, что Карфаген был разрушен римлянами, а затем отстроен заново по их образу и подобию.       Пол оставил Карфаг на месте, хотя и в разрушающемся запустении. Это было хорошим посланием для любого врага. И город служил небольшой базой для мелких торговцев. Но он сделал это главным образом для того, чтобы порадовать Алию, которая любила бывать в старой столице Харконненов и напитываться духом старины, который всё ещё витал в выщербленных домах и смотровых башнях.       — Мне нравится приходить сюда и разговаривать со злыми духами, — говорит ей Алия, пока Ирулан осматривает разрушенную стену. — Они не перестают злиться после смерти. Но их энергию можно использовать с пользой. Иногда я...       Детское колебание. Редкое для нее явление. Она улыбается.       — Я иногда разговариваю со своим дедушкой, бароном.       Ирулан хмурится.       — Бароном Харконненом? И что он тебе говорит?       Алия качает головой.       — Ты присоединилась ко мне в этой небольшой экскурсии не для того, чтобы расспрашивать о моём дедушке.       Ирулан пожимает плечами.       — Я могу интересоваться многими вещами одновременно. Ты знаешь это.       Маленькая девочка кивает.       — Честное утверждение. И я рада, что ты захотела составить мне компанию. Но есть и другая причина. Даже мой нерасторопный дедушка смог это понять. Его сейчас нет в этой комнате, чтобы задавать тебе вопросы, но если бы он был... — Она хрипло хихикает, почти как старик.       Ирулан опускает руку в чашу с песком. Горячность Алии теперь не так сильно её тревожит. Она чувствует жар старого города за пределами этих ветхих комнат. Но воздух, пропитанный пряностью, прохладнее. Возможно, этому способствует удалённость от Арракина на несколько миль.       — Ты видела приготовления Пола. Он собирается отправиться на Юг для проведения ритуала восстановления.       Алия кивает.       — И ты хочешь поехать с ним.       — Он хочет, чтобы я стала свидетельницей каждого шага великих перемен. — Ирулан закусывает нижнюю губу. — Он, Чани и свита будут путешествовать на песчаных червях. Я должна присоединиться к ним на фрегате. Но, думаю, мне тоже следует прокатиться на песчаном черве.       Алия словно скользит по комнате. Она наклоняется, чтобы поднять маленький скелет безымянного грызуна.       — Тебе? Тебе бы не понравилось такое средство передвижения, маленькое создание.       — Конечно, мне бы это не понравилось, но я думаю, что должна... Я думаю, люди должны увидеть, как я еду на нём.       Алия раскачивает скелет за хвост. Её глаза изучают филигранную структуру. Каждая мёртвая, незначительная вещь демонстрирует невыносимую сложность.       — И, полагаю, у тебя есть особая причина желать, чтобы тебя увидели верхом на песчаном черве...       Ирулан слегка отворачивается. Она не знает, как подобрать слова. Возможно, потому, что Алия уже знает их.       — Ты ведь почувствовала то же, что и я, не так ли? Странность внутри меня.       Она не кладёт руку на живот. Она держит её в чаше с песком. Иссушая и выбеливая её.       Алия закрывает глаза. На краткий миг скелет существа как будто шевелится, как будто теплится воспоминаниями о плоти.       Но он не может снова стать плотью.       Алия бросает скелет. Она выпрямляется. Её лицо становится очень белым и в то же время очень оживлённым.       — О, я очень рада, что ты наконец-то осознала. Мне так хотелось поговорить об этом. Но я знала, что не могу. Я просто должна была наблюдать и ждать. Ведь это такая странная, изменчивая вещь. Живое и неживое. Созданное и уничтоженное.       Ирулан качает головой.       — Я пытаюсь понять. Я убивала каждое семя жизни. Я сделала всё в точности так, как меня учили. Именно так, как хотел Пол. Ни одному дитя не было позволено крепнуть.       Алия радостно кивает.       — Да, действительно. И каждый раз ты делала это очень чисто. Но подумай о процессе! ДНК моего брата, тщательно созданная и культивированная в течение тысячелетий, встречает повторное препятствие в твоём плодородном чреве, которое также создавалось и культивировалось на протяжении тысячелетий. Поскольку этот потенциальный кластер желает обрести жизнь, он должен становиться сильнее с каждым разом, чтобы обойти твои методы. — Голубые глаза сияют радостью древних матриархов. — Разве ты не видишь? Ты невольно создала нечто, что вырабатывает иммунитет к разрушению. Чем больше Пол отдает себя тебе и чем больше ты убиваешь его, тем сильнее становится отвергнутый не рождённый. Ах! Как бы рыдали Сёстры, увидев полное подтверждение упорного труда многих поколений!       Детский голосок — всего лишь шепот, но, кажется, что он звенит за пределами руин, в бескрайней пустыне.       — Тише, — умоляет Ирулан.       Но маленькая девочка только радостно топает ножками.       — Не волнуйся и не бойся! Здесь нас никто не поймёт. Никто и никогда не поймёт.       Ирулан качает головой.       — Это за гранью понимания. Я беременна, но в то же время нет.       Алия хлопает в ладоши.       — Именно так. Вот почему Пол этого ещё не заметил. Потому что оно существует и в то же время нет. Эмбриону не дано будущее. Чтобы противостоять вашим безуспешным попыткам, он развил в себе состояние одновременного присутствия и непризнания. Почти как если бы он прятался от вас. То появляясь, то исчезая.       Алия закрывает и открывает глаза, как бы демонстрируя невозможное.       Ирулан подносит свою белую сухую руку ко лбу. Она вытирает с него холодный пот.       — Меня тошнит от ужаса. И в то же время я чувствую спокойствие.       Алия молчит, улыбаясь.       — Мне... мне пока не нужно ему говорить. Я могла бы продлить неведение ещё на какое-то время. Не так ли?       Девочка склоняет голову набок.       — Ты можешь, но это рискованно. Я не могу предвидеть результат. Хотя, возможно, ты могла бы... хм... — Она нахмуривает брови, хотя её маленький рот по-прежнему сложен в подобие улыбки. — Хм. Да, очень интересно поразмыслить. Дедушка соглашается.       — Ты ведь не расскажешь об этом Полу, правда?       — Пока нет.       Это не обещание. Всего лишь одолженное время.       Ирулан облизывает губы. У её плоти нет вкуса. Есть только песчаная пыль. Внетелесное ощущение потери и обретения жизни. Где-то внутри неё живёт пустошь, омертвлённая, а затем наполненная жизнью. Омертвлённая, а затем наполненная жизнью.       Она ощутила внутри себя центробежные силы. Они стали яснее всего, когда она преодолела барьер времени, когда Пол взял её с собой в прошлое.       Идеи формируются в её сознании и так же быстро растворяются, подобно не рождённым. Скорость ошеломляет, но она позволяет вспышкам мыслей возникать и умирать.       Стоя среди руин старой столицы Харконненов, она думает то быстро, то медленно. Она забывает и вспоминает.       Наконец, она обращается к Алии.       — Однажды ты сказала, что я могу дать твоему брату то, что он хочет, и что только я могу это сделать. Думаю, у меня получилось бы. Я могла бы попытаться. Но ты должна мне позволить.       Алия потирает свои маленькие ручки, как будто ей холодно. Её лицо очень белое. Она смотрит на свой живот, как будто предвкушает будущие роды.       — Я действительно хочу, чтобы ты дала ему то, чего он хочет, да. Ты зашла так далеко. И ты сделала то, чего не удавалось ни одной другой Сестре, хотя бы случайно. Но случайность — более верный путь к действию. Я верю, что ты достаточно сильная.       Ирулан не чувствует себя особенно сильной, но кивает.       У неё всегда были планы внутри планов, но сейчас она действует, руководствуясь логикой видений внутри видений. Она не должна терять голову, но и не должна подчиняться их схеме.       Дело не столько в силе, сколько в продолжительности. Продолжительности мысленного прыжка.       Алия толкает маленькую дверцу в стене. Облако пыли покрывает её лицо. Она наклоняет голову.       — Пойдём. Мы не должны задерживаться на одном месте слишком долго, иначе мы станем его частью.       Ирулан подходит к ней. Она полна ужаса и спокойствия.       Алия протягивает свою маленькую ручку.       — Пойдём посмотрим на эти беспомощные реликвии силы.

***

      На следующий день они возвращаются в Арракин. Алия старается держаться подальше. Она пообещала хранить молчание.       Ирулан пользуется тем, что все готовятся к путешествию на юг. Она приказывает своим юным служанкам следить за тем, чтобы Чани не оставалась одна в своих покоях.       Поэтому ей удается войти как раз в тот момент, когда Стилгар собирается покинуть комнату наложницы.       Она замечает удивление на его обветренном лице.       Он не ожидал аудиенции. Он быстро скрывает своё лицо.       Ирулан довольствуется небольшим проблеском уязвимости. Она рассчитывает на то, что, как бы он ни был предан своему Махди, Чани всё равно остаётся его племянницей, а значит, её судьба в конце этого путешествия должна стать поводом для печали.       Стилгар кланяется и собирается уходить, но Ирулан на мгновение встает у него на пути.       — Полагаю, вы пришли попрощаться.       Фримен снова сконфужен.       — Нет. Не прощаться. Скоро мы отправимся в путь вместе.       — Да. Верно. Я должна сообщить вам, что сделаю всё возможное, чтобы защитить вашу племянницу. Я пообещала ей.       Стилгар смущённо отводит глаза. В них сквозит презрение. Он думает, что это, должно быть, какая-то игра — жестокий, изощрённый способ Императрицы поиздеваться над его умирающей родственницей.       — Я знаю, вы мне не верите, но я всё равно попытаюсь. Ей ещё многое предстоит сделать для нашего Императора, — невозмутимо продолжает Ирулан.       Челюсть Стилгара щёлкает. Его рот дергается. Он хотел бы что-то сказать, но не может.       Он чувствует её странную энергию, надвигающуюся на него.       Он снова кланяется, отступая назад.       — Лисан аль-Гаиб знает лучше. Я предоставляю выбор ему.       Ирулан ждёт, пока он закроет дверь. Она прислушивается к его шагам в коридоре.       Всё это время Чани наблюдала за ней, лежа на своей постели из стёганых одеял. Её длинные волосы растрепались и поредели. Её голубые глаза приобрели бледный оттенок, словно она была лишена пряности.       Ирулан подходит к кровати. Она смотрит на маленькие ноги девушки. Маленькие, но сильные и проворные. Мышцы не желают ослабевать.       — Знаешь, Стилгар считает тебя ведьмой, — говорит ей Чани. — Он не понимает, как тебе удалось убедить Пола бросить меня.       — Это то, что, по-твоему, я сделала?       — Нет. Я знаю Пола лучше, чем он думает.       Ирулан кивает. Нет времени бередить старую рану. У них никогда не будет достаточно времени.       — За последние несколько лет тебе удалось сделать многое, — начинает она. — Храмы, сиетчи, форпосты... Ты была с народом гораздо чаще, чем Пол. Он всегда так озабочен состоянием всей Империи. А Стилгар часто отправляется за пределы планеты с легионами фрименов. Он не так часто присоединяется к тебе в экспедициях, как раньше. Вполне логично, что ты стала фактическим лидером жителей планеты.       Чани тщательно вслушивается в её слова.       — Фримены прислушиваются к тебе, особенно те, кто находится далеко от столицы, не так ли?       Наложница отводит взгляд в сторону, размышляя. Её губы кривятся.       — Они прислушиваются по большинству вопросов. Не ко всему.       — Интересно, смогла бы ты заставить их прислушаться? Если бы ты смогла убедить их в некоторых вещах, как ты делала когда-то, когда служила Преподобной матери. Ты помогала менять Воду жизни, не так ли? Тебя посвятили в сан Сайядины.       Ирулан говорит как добросовестная послушница, изучившая местные обычаи. Как человек, просто интересующийся антропологией.       Чани слабо улыбается.       — Верно. Но прошло так много времени.       — Возможно, это и к лучшему. Ты уже не совсем юная девушка. Ты завоевала авторитет.       Чани качает головой и всё ещё улыбается.       — Разве похоже, что я завоевала авторитет?       — В Арракине ты в невыгодном положении. Но среди своего народа, я думаю, ты значима.       Чани хочет съязвить. Её губы снова кривятся в насмешливой улыбке. Но глаза слегка увлажняются. Она прикусывает язык.       Это новая одиозная привычка, приобретенная в последние годы, — тратить воду впустую.       — Ты попытаешься, — шепчет Ирулан, наклоняясь и кладя ладонь на маленькую ступню. — Правда?       Чани почти вздрагивает.       Но рука Ирулан тёплая и крепкая. Это заставляет её чувствовать себя привязанной к этому моменту.       Она смахивает влагу с глаз.       — Какой в этом толк?       — Фримены ищут смысл в странных событиях.       — Большинство людей ищут, не только фримены, — немного ехидно отвечает Чани.       Ирулан улыбается.              — Верно. Но фримены были подготовлены к принятию определённых верований. Мы должны это использовать.       Она долго смотрит на наложницу. Она больше не враг, а доверенное лицо.       Чани сглатывает.       — Я знаю, ты имеешь в виду Бене Гессерит. Я знаю, что ты одна из них. Но не думаю, что ты манипулируешь мной сейчас. По крайней мере, не для того, чтобы причинить мне вред.       Ирулан кивает.       — Нет, я не хочу причинить тебе вред. Я обещала, что спасу тебе жизнь, если смогу. Но мне нужна твоя помощь. И твоего дяди тоже. Он заботится о тебе. Он переживает за тебя. В нём уже посеяно семя. Я лишь слегка подпитала его, когда разговаривала с ним. Но... когда придёт время, он должен быть открыт для большего. Я не хочу, чтобы он ослушался. Эта открытость не должна противоречить его любви к Полу. Она должна быть лишь другой её гранью.       В конце её голос слегка дрогнул.       Она сама чувствует бремя этой любви. Они всё чувствуют.       Чани понимает, что пальцы Императрицы на её лодыжке призваны утешить их обеих. Она, неискушённая бывшая принцесса, собирается попытаться сделать что-то очень опасное. Она прикасается к Чани, потому что ей нужна поддержка плоти.       Чани протягивает ей руку.       Хорошо. Я доверяю тебе. Я попробую.       Ирулан соглашается.

***

      Императрица делает вид, что теряет счёт времени со своими книгами, но это лишь наполовину притворство.       Всегда гораздо приятнее проводить время с прошлым и его свершившимися деяниями, чем с туманным, никогда не заканчивающимся будущим.       Пол застает её сидящей на полу и перебирающей целый ящик старых имперских документов. Пустое исследование, ничего такого, что могло бы заинтересовать его взгляд. Но не бессмысленное исследование, потому что это не должно выглядеть наигранно.       Его пальцы приподнимают её подбородок, заставляя поднять глаза.       — Твоя мать обычно наказывала тебя, когда ты вот так сидела на полу, портила осанку. Не говоря уже о зрении.       Его способность копаться в старых детских воспоминаниях — в жизни, к которой у неё больше нет доступа, — по-прежнему поражает её.       Она усмехается.       — Да, я её очень раздражала.       — Однажды гувернантка ударила тебя за то, что ты украла книгу из её личной библиотеки. Тебе ещё не следовало её читать... — Он улыбается ей с нежностью, словно возвращаясь к своему заветному прошлому.       Затем он нахмуривает брови.       — Она часто била тебя, не так ли?       — Это было привилегией старшей. Я терпела побои и за своих сестёр тоже. Но раньше я была довольно непослушной. Позже Бене Гессерит сгладили мои грани.       — Хм. Не думаю, что им это удалось в полной мере. — Он одаривает её дразнящей улыбкой. В конце концов он знает, какой непокорной она может быть. Он определил точные границы.       — Тем не менее, — говорит он, протягивая руку, — я рад, что твоя мать мертва и мне не придется её наказывать.       Ирулан берет её, поднимаясь с пола.       Она задаётся вопросом, стал бы прежний Пол — кем бы он ни был до Арракиса — высказывать подобные мысли вслух.       Знает ли он, что её мать погибла, служа Общему делу, отдав свою жизнь за Джессику и её маленького мальчика?       Он должен. И он должен быть рад.       — Ты хочешь обсудить планы отъезда? — спрашивает Ирулан, делая вид, что это и было целью его визита. — Я уже убедилась, что наша свита хорошо оснащена, а отчёты фрименов о проходах на юг не указывают на какие-либо непредвиденные препятствия. Но я уверена, что ты читал отчёты или говорил непосредственно со своим эскортом...       Пол заставляет её замолчать легким поцелуем.       — Я вижу, что ты встревожена, а когда ты встревожена, ты любишь давать указания и строить планы.       — Разве ты можешь меня винить? Я уже говорила, что, по-моему, ты действуешь слишком быстро.       — На самом деле я действую слишком медленно, — бормочет он, снова завладевая её губами. Его поцелуй тёплый, с острым привкусом меланжа.       Она слегка отстраняется от него. Она по-детски хмурится, что должно позабавить его.       — Ты не слушаешь.       — Я слушаю. Ты будешь со мной. Ты будешь следить за каждым моим шагом. Разве этого недостаточно?       Ирулан качает головой.       — Едва ли. Я всего лишь очевидец. На самом деле я ничего не могу изменить.       Ей нравится изображать обиду, возмущаться собственной беспомощностью. Ему это нравится.       — Я думал, ты предпочитаешь быть очевидцем. Записывать происходящее для будущих поколений, — легкомысленно говорит он.       Он прижимается губами к её подбородку и усаживает на полку.       При упоминании о будущих поколениях у неё замирает сердце. Чтобы отвлечься, она наклоняет голову навстречу его губам. Она берет его за подбородок и притягивает к себе.       Пол стонет ей в губы.       В том, как он расстёгивает нижнюю часть её платья, есть что-то торопливое и уютное.       — Ты мог бы проявить немного сдержанности и отнести меня в постель, вместо того чтобы устраивать беспорядок в моей библиотеке, — ворчит она, пытаясь убрать его руки со своих бёдер в шутливом протесте.       — Я не отличаюсь сдержанностью.       — Не стоит хвастаться таким недостатком, — бормочет она, запрокидывая голову, когда его рот припадает к её обнажённой груди.       В глубине души она презирает их колкости. То, как жеманно они обсуждают будущую смерть девушки пустыни.       Это кажется более честным, когда он, наконец, входит в неё, и она впивается ногтями в мягкость его затылка, побуждая его двигаться быстрее, и упирается коленями в узкую твёрдость его талии, когда он подчиняется, и она думает о предстоящем насилии.

***

      Он хрипло дышит ей в ключицу, но она не следует за ним к оргазму. Она оттягивает его. Скорее — даже отрицает.       Его пальцы скользят внутрь, погружая свое семя обратно в неё, и она думает о пустоши, омертвленной, а затем наполненной жизнью. Она снова попытается убить дитя, и это только усилит его непризнание.       Он хочет спросить её. Она знает, что он спросит. Почему она сопротивляется ему? Неужели она не помнит, что произошло, когда она в последний раз пыталась закрыться?       Но именно этого она и желает. В конце концов, он обещал. Он обещал показать ей больше.       Она прижимается губами к его уху.       — Как далеко в прошлое ты можешь переместиться? Я хочу увидеть. Я хочу узнать.       Она звучит почти нетерпеливо. Судя по дрожи в её голосе, если он предоставит ей это, девушка раскроется.       Пол тихо стонет.       Он хочет, чтобы его использовали. Он хочет путешествовать с ней.       Она, единственная из всех, кто поклоняется или отрицает его трансцендентность, хочет разделить его бремя.       Она хочет взглянуть на это изнутри и сверху.       Он упирается руками в стену позади неё. Он зарывается носом в её плоть.

***

      Это узкое пространство между звездными молекулами — полёт назад.       Это узкое пространство между хрящевыми суставами.       Она внутри сухожилий. Она бежит по арене.       Она чувствует, как её рога входят в герцога. Герцог Пол теряет сознание, внутренности разорваны, жизнь оборвана. Кровь заполняет ноздри.       В этом узком пространстве она — размножающаяся клетка, пролиферирующая, заполняющая множество других тел через тайные дверные проемы.       Она проскальзывает внутрь трупов лошадей и людей на полях сражений и жадно глотает землю, иссохшую под гнетом многовековых конфликтов.       Но дело не только в ней, хотя кажется, что это истина.       Её муж, тёмная фигура, идущая впереди, вытаскивает её из страны катакомб и теней и велит не оглядываться, потому что за спиной — соляные столбы, а море и все его обитатели ревут у неё в ушах.       Они внутри плавающего ящика. Они в шкатулке для драгоценностей, которая становится больше с каждым разом, когда ею пользуется каждый член семьи. Они внутри шахты лифта — очень большого куба, который сделан не из стекла, но она может смотреть сквозь него и видеть лабиринты зданий и улиц. Они внутри щита. Они проникают сквозь цемент и провода. Они проникают в дома и офисы, где все поросло мхом. Но они наблюдают, как зелёные побеги отступают и увядают, когда ножи начинают рубить старую и будущую флору.       Она видит людей, танцующих вокруг тёмного собора, размахивающих крестами и палками. Вчерашние кресты, сегодняшние мигающие камеры.       Она видит невесту, выходящую из чёрной машины, её платье очень пышное и длинное.       Она разглядывает жирные остатки в миске с крошечными жирными червями и видит отчаяние одиноких людей, собравшихся за столом и делающих вид, что им нравится еда и погода.       Солнце припекает, и каждая поверхность блестит.       В этом узком промежутке между десятилетиями производственного процесса Пол показывает ей элементарные механизмы внутреннего сгорания. И хотя она наверняка уже видела этот динамичный танец раньше, её восхищает движение цилиндров и штоков, а также их взаимосвязь. Все современные удобства начинаются с четырёхтактного цикла: впуск, сжатие, рабочий ход и выпуск.       Она наблюдает за вздымающимися в небе атомными грибами.       Впуск, сжатие, рабочий ход и выпуск.       Поршень движется вниз, создавая вакуум. Затем клапаны закрываются. И сердце этой вещи расплющивает смотрящего. Свеча зажигания воспламеняет раздробленные кости, в результате чего происходит небольшой взрыв.       Наконец, открывается выпускной клапан, и человек выпускает воздух на последнем издыхании.       Ирулан совокупляется во время этой жизненно важной процедуры, этой мрачной разрушительной плёнки, этого несоизмеримого и непропорционального прошлого, завершённого, но всё ещё пульсирующего болью, желанием и устаревшими технологиями.       Она седлает его тело, как проводника сквозь века.       Он удерживает её.       Он позволяет своему телу быть проводником.

***

      В этом узком, безветренном месте ни один корабль не скользит по воде, потому что вода неподвижна, и в ней нет пряности.       Никакого движения.       Все они вынуждены ждать на этом маленьком клочке суши, чтобы, возможно, никогда не отправиться дальше. Города и звёзды останутся неизведанными.       До тех пор, пока... если не...       Ирулан смотрит, как девушку тащат к алтарю.       Она шагает почти добровольно.       Она хочет, чтобы это сделал её собственный отец, и он знает, что никто другой не сможет этого сделать.       Это вызовет цепочку очень странных и печальных событий. По логике сновидений, все они убивали детей и родителей друг друга, так что каждый их будущий поступок будет возмездием.       Что бы вы ни делали, вы предавали или были преданы.       Они замкнуты в круговороте, когда клинок опускается вниз. Когда рога пронзают внутренности. Когда горение сменяется взрывом.       Агамемнон оплакивает свою дочь, но вскоре он будет трахать и убивать других дочерей. А его самого будут убивать и трахать в ответ.       Смерть Дому Атрейдесов, пепел в их ртах.       Ирулан трахает наследника до тех пор, пока он не уходит достаточно далеко в прошлое, пока не кончаются мифы.       Они снова в море. В бурлящем бассейне на вращающейся скале.       Его лёгкие превращаются в жабры. Каждый вдох обжигает.       Конечности втягиваются, а кожа обрастает твёрдым панцирем.       Они могут быть жемчужинами в устрицах.       Она уже близко. Близка к разрядке. Возможно, близка к тому, чтобы убить его.       Они могли бы превратиться в амеб и быть смыты приливом.       Они могли бы вернуть всё к тому, чем оно когда-то было.       Но она не может этого сделать. Она не хочет быть одноклеточной в винно-тёмном море.       Она не хочет, чтобы в их объятиях наступил конец света, хотя это могло бы случиться.       Она хочет быть в состоянии помнить его лицо.       Она хочет, чтобы вихрь внутри неё существовал, даже в виде отрицания.       Она чувствует его мрачный смех, его пасть левиафана на своём горле.       Ты могла это сделать. Ты могла покончить со мной. Возможно, это был твой единственный шанс.       Она впивается ногтями ему в спину, когда он вонзается в неё.       Поток захлёстывает её, и она сдаётся.

***

      Она позволяет ему поверить, что упустила свой шанс.       Она позволяет ему наслаждаться тем, что кажется её большим эмоциональным поражением. Её убийственная жажда уничтожается ещё большим желанием к нему.       Во многом это правда.       Она позволяет ему поверить в это.

***

      Они долго лежат на полу в её кабинете. Сначала дыша тяжело, затем умиротворённо.       Они почти засыпают.       Ирулан проводит пальцами по его влажным волосам.       — Я хочу прокатиться с тобой на песчаном черве, — тихо говорит она.       Пол сонно улыбается.       — С чего бы тебе этого хотеть? Ты ненавидишь всё, что связано с пустыней.       — И всё же я изучаю её.       — Ирулан...       — Я хочу посмотреть, на что это похоже.       Он усмехается.       — Ты всё ещё не насытилась? Есть ещё что-то, что ты хотела бы попробовать?       — Конечно, есть. Ты обещал мне больше, — просто говорит она. И в её голосе проскальзывает нотка превосходства, которая ему нравится.       — Тебе будет очень тяжело.       — Не то чтобы я была той, кто будет выполнять работу. Я не буду таскать крюки и напрягаться. Я буду путешествовать в крытом люке, и Чани будет рядом со мной.       Она произносит её имя небрежно. Она накидывает на неё петлю, как будто девушка принадлежит ей и она может делать с ней всё, что захочет.       Пол хмурится.       — Похоже, твоё желание продиктовано какой-то хитростью.       Ирулан готова к его подозрениям. Она смотрит на него с критическим выражением, и её холодные маленькие груди манят его уста, как яблоки в холодное время года, как воспоминание о Каладане.       — Моя имперская карьера научила меня, что публичный имидж — это всё. Если мы собираемся сделать это вместе, я не хочу быть исключенной из иконографии.       Пол усмехается.       — Только Ирулан из бывшего Дома Коррино могла произнести такое извращённое предложение.       Бывшего, не так ли?       Императрица приподнимает бровь.       — Ты ведь позволишь мне оседлать песчаного червя, не так ли?       — Шаи-Хулуд может сбросить тебя с себя, если ты будешь непочтительна, — поддразнивает он, зная, что тоже не сможет устоять перед подобной иконографией. Зная, что согласится.       Ирулан проводит рукой по его волосам, игриво дёргая за них.       — Смею предположить, что он не так-то легко меня примет. Вот почему я надеюсь, что ты будешь держать его в узде.       Пол целует её запястье.       — А кто будет держать в узде меня?       Ирулан не отвечает. Она только улыбается.