Четверо с фотографии

Он проснулся от того, что солнце, пробравшись в комнату сквозь не задернутые шторы, настойчиво щекотало ему глаза. Сморгнув, Алистер понял: сон, которого он почти не помнил, пропал, а на вполне себе реальном потолке скачут бодрые солнечные зайчики. В кои-то веки с утра не лил дождь и не кисли туманы – может, наконец-то после преступно затянувшейся непогоды вправду наступала весна? Алистер бросил взгляд на стоявший возле кровати будильник и улыбнулся собственным мыслям: еще только восемь, а сегодня суббота. Сейчас он еще немножко полежит, быстро позавтракает и поедет на тренировку, потом – к Максу длинной дорогой через парк, а там можно будет хоть до вечера тусить в гараже: его предки все равно свалили в Эдинбург на все выходные. Они закажут большую пиццу или даже две, ящик содовой и как следует прогонят все свои свежайшие треки. Хорошо, что он оставил в прошлый раз свою гитару у Макса – можно не таскать лишнего. Это будет прекрасный день. Нехотя опустив ступни на пол, он почувствовал неприятный холод, поежился и, чтобы согреться, пару раз отжался. Затем взглянул на спящего брата: Шеймус спал на животе, неуклюже подогнув под голову руку. Его лицо было развернуто в сторону, рот приоткрыт, и на подушке темнела лужа от натекшей слюны. Время от времени он сладко посапывал, тихо, еле слышно подсвистывая: видимо, у него снова был напрочь заложен нос. А еще ему наверняка что-то снилось, потому что его веки все время слабо подрагивали. На лбу у него блестели капли пота, то и дело скатываясь по девичьи мягким розовым щекам и такой же безволосо-чувственной шее. Алистер самодовольно хмыкнул, погладил свой уже заметно мохнатый подбородок да широким шагом направился в ванную.     Пока он умывался, ему на ум вдруг пришла долгожданная рифма к слову «озёра», так что, поспешив расправиться с утренним туалетом, он скорее вернулся в комнату, достал из шуфлядки, запиравшейся на ключ, тетрадь, открыл ее и записал новую строчку. Отлично: песня обрела-таки свой припев. Перечитав про себя его еще раз, Алистер исправил один предлог и прислушался к ровному дыханию по-прежнему мирно спящего Шеймуса: за время, пока старший провел в ванной, тот перевернулся на другой бок, и теперь Алистер видел только его плотно закутанную в теплое одеяло спину и лохматый рыжий затылок. Кажись, Шеймус иногда сквозь сон что-то бормотал, но слов было не разобрать. «Соня-засоня», – подумал Алистер, уселся за стол и принялся с упоением читать то, что уже успел сложить в новый хит их пока безымянной группы. За этим занятием его и застал деликатный стук в дверь, после которого та приоткрылась, и в комнату заглянула взъерошенная светлая голова. - Доброе утро, – поздоровалась голова и скрылась. - Привет, – сказал Алистер, не оборачиваясь. Спящий Шеймус, понятное дело, ничего не сказал. Дверь отворилась шире, пропуская мелкого мальчугана в светло-зеленом вязаном джемпере в снежинки и мягких бежевых брючках. На ногах у него были шерстяные носки, которые наверняка натянула на него мать, чтобы он не мерз, причем почти что наверняка – с дежурным скандалом. - Мама сказала позвать вас завтракать, если вы готовы, – деловито оповестил малыш. - Готовность: пятьдесят процентов, – отозвался Алистер, вычеркивая лишнюю букву в неправильно написанном слове. – Один готов, другой нет. Делегат кивнул и, подкравшись к кровати Шеймуса, принялся бесцеремонно стаскивать с брата одеяло. Но не тут-то было: старший среагировал мгновенно, крепко вцепившись в теплую ткань, а в следующее мгновение он пронзительно заорал, отпихиваясь, чтобы ловко перехватить нападавшего и с гиканьем повалить на кровать, щекоча и тиская. Артур залился хохотом, что есть силы пинаясь. Алистер посмотрел на братьев со снисходительной улыбкой: дети малые, что с них взять? Их вопли сотрясли стены старого дома, но Алистер даже не думал закрывать уши – привык. Шеймус вечно не знал покоя: в детстве про него говорили, что у него шило в заднице, потому что он без конца крутился, бесился, носился, попадал в какие-то передряги, сыпал вопросами про все на свете и не затыкался ни на минуту. Замученный бесконечным трындежом Алистер даже просил родителей отнести брата назад или, если без чека не принимают, хотя бы поменять его на кого-нибудь другого, потише. С годами рыжий несколько присмирел, однако чем старше он становился, тем изощреннее делались методы психологического насилия, которые этот моральный террорист успешно осваивал и непременно проверял на родных, доводя их до одури. Правда, в последнее время терпеть Шеймуса становилось сложно еще по одной, но уже куда более банальной причине: у него ломался голос, и он с нескрываемым удовольствием (и во вред самому себе) извлекал из своих связок всю палитру звуков от баса до поросячьего визга. Будучи старше почти на два года, Алистер гордился своим приятным бархатным баритоном и с нетерпение ждал, когда у младшего закончится это безобразие. Тем временем внизу в столовой мистер и миссис Кёркленд возмущенно переглянулись. Пыльная старинная люстра над их головами слегка покачивалась. - Они загонят меня в могилу, – устало признался мистер Кёркленд, потерев лоб. – Не дети, а сущее наказание. Под очередной приглушенный взрыв смеха и чей-то топот этажом выше миссис Кёркленд, как истинная англичанка, лишь сдержанно отпила чаю из своей чашки. - Не нервничай, Алан, – рассудительно сказала она. – Вспомни, что творили вы с Эриком в их возрасте. - Мы такого не творили, – возразил муж, но был встречен кривой усмешкой. - Как же, как же! Эрик рассказывал мне, как ты... - Это было давно и неправда, – перебил супругу мистер Кёркленд, покосившись на тихо сидящего рядом с ним белобрысого мальчишку, который с невеселым видом размазывал кашу по тарелке. – Мало ли что насочинял этот сказочник... В любом случае, Брит, – Алан важно прокашлялся, – мы не вели себя, как толпа полоумных. – Сверху опять взвизгнули, и отец ненормального семейства болезненно поморщился. – Как же они кричат... Скоро к нам придут все соседи, даже те, что живут через дорогу. - Не придут: они тугоухие, – посмеялась леди, а затем, повернувшись к мальчику, нежно проворковала: – Ди, солнце мое, кушай, пожалуйста, а то все остынет. - Ну мам... Можно, я не буду есть кашу? – сглотнув, мальчик попытался воспротивиться уговорам матери: торговаться было бессмысленно, но он все равно отчаянно торговался, хотя счет был явно не в его пользу: его уже убедили засунуть в себя противное лекарство, которое зачем-то нужно было пить натощак. – Я хорошо себя вел целую неделю и написал сочинение на «отлично». - Молодец, но кашу все равно придется съесть: она полезна для твоего желудка, – вынесла суровый приговор женщина. Живя в компании пятерых мужчин, она привыкла быть главной над всеми ими и не позволяла им ею манипулировать. Мальчик горько вздохнул, снова уставившись в тарелку. Когда же уже придут остальные? Под шумок можно будет попробовать уволочь сандвич с ветчиной или вообще дотянуться до пышных булочек: с любовью испеченные матерью рано утром, они, душистые, кружили голову чарующим ароматом. Рядом с ними ждали своего часа две ажурные вазочки – со сливками и с клубничным джемом, – от одного взгляда на которые у Дилана текли слюнки. Вздохнув, Дилан сунул руку под стол, потрепал по голове своего питомца, помесь бигля и дворянина, и скормил ему под шумок кусочек сосиски. Как жаль, что каша была слишком размазня, чтобы незаметно разделить ее с верным хвостатым другом. А пока трое членов семьи вяло завтракали, остальные трое наверху решали, кто главный. С трудом отделавшись от юркого Артура, Шеймус деланно погрозил ему пальцем: - Смотри у меня. Вот запеленаю в одеяло и скажу маме, что тебя украли бандиты. - Дурак, – Артур скривил рожу. – Я сам тебя украду, если захочу. - Кишка тонка, – Шеймус кинул в него подушкой. – Между прочим, ты, козявка, спугнул мне потрясающий сон. Он изобразил расстроенную мину и даже для пущей убедительности приложил ладонь к сердцу. «Я не козявка», – обиженно буркнул Артур, но его не слушали. - Мне снилась та-а-акая охренительная красотка! – мечтательно и чрезвычайно гнусаво прошептал Шеймус, запуская руку в свою нечесаную копну, чтобы рыжие прядки элегантно скользнули между его аристократически тонкими, красивыми пальцами. – Ноги от ушей, шикарная фигура, а волосы... - Так вот почему ты весь мокрый, – срезал Алистер, хмыкнув и не без злорадства отметив, что брат вспыхнул от его слов, видимо, оценив глубину протекания чужой мысли. Можно считать это садизмом, но Алистеру доставляло невыразимое удовольствие вгонять своего младшего товарища в краску: то ли потому что легковозбудимый Шеймус краснел очень часто, то ли потому что его пылающее лицо в щекотливые минуты слишком смешно сочеталось с его огненной шевелюрой, то ли еще по какой-то неназванной причине. Но сейчас щеки брата опять мгновенно приобрели пунцовый оттенок, что совпало не только с его волосами, но и с ярко-красной клетчатой пижамой, в которой Шеймус спал, и все это вкупе позабавило Алистера. - Завидуй молча, – посоветовал младший, проскальзывая к двери. - Онанист, – донеслось в спину. Шеймус обернулся и показал Алистеру средний палец. Затем он оглушительно хлопнул дверью, раздались шаги, еще один хлопок и шум воды в ванной. Самый старший и самый младший из братьев Кёркленд остались одни. Сначала они оба молчали, глядя друг на друга так, как будто пытались выяснить: а что мы вообще думали делать? Потом младший вздохнул, собираясь с мыслями, и вдруг спросил прямо в лоб: - Ал, а правда, что ты куришь? - Кто тебе сказал? – опешил старший, едва не выронив карандаш, которым до этого черкал в тетради со стихами. - Шем. Ему папа не разрешает, а тебе, вроде как, уже можно. - Вот трепло, – вздохнул Алистер. – Ну, допустим. А тебе что до этого? Внимательные зеленые глаза, точно такие же, как и у Алистера, и у Шеймуса, и у Дилана, и у их отца, воззрились на Алистера с нескрываемым интересом. - Научи меня, – сказал Артур на полном серьезе. – Я тоже уже взрослый. - Сам научишься, – не зная, что и ответить, Алистер предпринял вялую попытку избежать сложного разговора, хотя и прекрасно знал, что если упрямый Артур что-то задумал, то не сдастся, пока не добьется своего. Сказать ему, что он малолетний? Разобидится, закатит нытье. Или плюнуть и дать ему, пока никто не видит, желанную сигарету? Конечно, рано или поздно он все равно попробует, но... Нет уж, пускай это случится года так через три-четыре. – Пойдем завтракать, нас уже заждались, – Ал перевел тему, взял Артура за руку и повел вниз, в столовую. - Доброе утро! – поприветствовал всех Алистер, спускаясь по лестнице. - Доброе утро спящим, – шутливо отозвался отец, кивнув. – Артур, спасибо, конечно, но в следующий раз постарайся сработать оперативнее. Он потрепал младшего по непослушным пшеничным волосам, приведя в беспорядок и без того всклоченную макушку, и Артур клятвенно заверил: - В следующий раз они у меня попляшут! - Не сомневаюсь, – усмехнулся отец. Алистер и Артур принялись завтракать, в то время как Дилан, так и не справившись со своей проклятой кашей, все-таки стащил с общего блюда сандвич и жадно впился в него зубами. Прошло минут пять, а стул между матерью и Алистером по-прежнему пустовал. - Ал, дорогой, сходи посмотреть, что делает Шеймус, – наконец, не выдержала миссис Кёркленд. – Он ведь уже проснулся? - Он пошел полоскаться. - Он мог вернуться и снова завалиться в кровать, – со вздохом заметила женщина, не зная, как бороться с, казалось, неисправимой чертой ее второго сына: хроническим нежеланием вставать по утрам с постели. Его и в школу каждый день еле добудишься, не помогают ни просьбы, ни угрозы, а уж в выходные он вообще категорически отказывался просыпаться раньше одиннадцати. Какие тут совместные завтраки? Другое дело – младшие, что Дилан, что Артур: ранние пташки, в любой день и в любую погоду еще солнце не взошло, а они уже щебечут. Не то, что этот несносный Шеймус... – Горе мое, – тихо прибавила она. - Сейчас приведу его, даже если мне придется тащить его на аркане, – пообещал Алистер, вылезая из-за стола. Он взлетел вверх по лестнице, прошелся по коридору и уже взялся за ручку их с братом комнаты, когда увидел вырванный из школьной тетради листок, приклеенный на скотч под брутальной табличкой «Опасная зона», предупреждавшей каждого входящего в обитель старших. На листке ровными буквами было выведено слово «олени». Судя по идеальному наклону, аккуратным линиям и старательному исполнению, поработал Артур. Алистер вздохнул и оглянулся на соседнюю дверь с мрачной вывеской «Штаб» (там жили младшие). На ней тоже белела записка: размашистый почерк Шеймуса великодушно объявлял их лохами. Таким образом, фраза сложилась в «Штаб лохов», заставив Алистера прыснуть, полагая, что ему лучше, следуя и дальше примеру Дилана, не вмешиваться в дипломатическую переписку между четными братьями. Но, открыв свою дверь, он тут же начисто позабыл обо всём об этом, потому что на его, Алистера, столе вальяжно восседал Шеймус... нагло листавший его тетрадь со стихами. Волна стыда окатила Алистера. Потрясенный и растерянный, он так и застыл на пороге, не в силах выдавить из себя ни слова. А наглец, даже не вздрогнув, медленно поднял взгляд и уставился на брата в упор. Тонкие губы растянулись в хищной ухмылке. - Ты что-то ищешь? – едва ли не пропел лицедей, выразительно кивая на потрепанную тетрадь, которую держал на весу. - Так... – попытался собраться с мыслями Алистер. Обжегшись, они скакали в его голове, как по горячим углям, совершенно отказываясь даже не подчиниться, а хотя бы не мельтешить. К ужасу своему, как он ни силился, он не мог припомнить, спрятал свой поэтический дневник под замок или нет. Видимо, нет, раз не в меру любознательный младший брат сунул туда свой гребаный нос. – Где ты это взял? – вяло уточнил Алистер. - На твоем столе, – Шеймус невинно развел руками. – Я не виноват, что кое-кто в нашей семье настолько рассеян. Если хочешь что-то от меня спрятать, Ал, в следующий раз будь изобретательнее. Повисло тяжелое молчание, в котором двое неподвижно смотрели один на одного, как если бы каждый старался прочесть намерения другого. Но тщетно: Алистер всегда умело контролировал свои эмоции, а Шеймус не менее умело играл избранную им роль. Сейчас Алистер, загоняя поглубже страшное желание схватить мерзавца за шиворот да прокатить мордой по полу, думал, что было бы лучше каким угодно способом избежать конфликта. Поддаваться на провокацию нельзя, ни под каким видом, потому что – вот увидишь! – вывести соперника из себя – это именно то, чего добивается рыжий извращенец. Преодолев порог и деликатно прикрыв за собою дверь, Алистер приблизился к Шеймусу и остановился в шаге от него, спрятав руки в карманы. - Не зли меня, – он старался говорить как можно спокойнее, чтобы на его лице не дрогнул ни один мускул, чтобы в речь не закралось ни одной нервной нотки, потому что отлично знал: сраная бестия следит за его реакцией похлеще прослушки. Черт разберет, зачем Шеймус снова начал эту игру, но одно неосторожное движение – и ты проиграешь. А проигрывать нельзя. Алистер кивком указал на тетрадь в руках Шеймуса. – И положи мою вещь на место. - И не подумаю, – огрызнулся тот. – Я еще не дочитал твои ебучие мемуары. - Что ты хочешь там вычитать? – хмыкнул Алистер, продолжая сверлить брата взглядом, выражающим ледяное презрение. – Это просто тексты. - Если это просто тексты, почему ты прячешь их под замком и никому не показываешь? – Шеймус злобно сощурился, захлопывая тетрадь. – Я тебе все рассказываю, это нечестно. - Шем, – Алистер болезненно возвел глаза к потолку. – Не начинай. - Я не начинаю! От своих друганов ты ничего не прячешь, – обиженно брякнул Шеймус. – От нас только, точно мы враги, а не братья. Ты просто козел, Алистер. Алистер выдохнул. Допустим. Допустим, он и козел, но почему этот придурок никак не поймет, что у Алистера может быть своя жизнь, без вечно висящих на его шее младших? Не он их рожал, в конце-то концов, чтобы теперь они лезли во все, чем он занимается! Он почувствовал, как в голове шумит, как ярость овладевает им и поспешил подавить ее. Стоп. Считай до десяти и обратно. Делай все, чтобы не... - А если я разорву ее? – внезапно спросил полоумный брат, причем настолько низким и глухим голосом, что Алистер от неожиданности похолодел. Шеймус же, в которого явно вселился дьявол, в некоем исступлении, по-прежнему сидя на столе, болтая ногами, раскрыл тетрадь на середине и приготовился осуществить свой дикий замысел. Он едва не хохотал, потешаясь над моральными страданиями родича. Он торжествовал в своей безнаказанности. Но длилось эта сцена недолго: в следующую же секунду внутри Алистера как будто бы пружина разжалась – и, мгновенно оказавшись рядом, Алистер резко схватил Шеймуса за горло. - Брось валять дурака, стукнутый, – процедил Алистер сквозь зубы. – Звездюлей захотел? Отдай тетрадь по-хорошему. - Или что? – прохрипел Шеймус, морщась от боли, но все же пряча злополучный дневник за спину. Он сам не знал, что на него нашло: все чувства вмиг накалились, обострившись, заслонив разум. Он задыхался, ощущал унижение, угрозу, но это не пугало его – наоборот, он кайфовал от этой близости с братом, пусть даже последний жаждал его убить. Шеймус привык требовать внимания и получать его любым способом, в том числе – напрашиваясь на взбучку. Потому что, как бы паршиво то ни звучало, насилие и жесткость по отношению к нему для бедняги Шеймуса порой казались единственной возможностью почувствовать себя живым, нужным значимому для него человеку. Единственный шанс урвать хоть каплю драгоценного внимания, раз уж все равно в группу не берет: говорит, опозоришь. Глаза Шеймуса яростно сверкнули. – Ну давай, тронь меня: отец сразу увидит, что я избит – и плакала твоя репетиция. Алистер вздрогнул: еще чего не хватало! Бьет по болевой, чтоб его. - Это бунт или месть? – уточнил Алистер, немного ослабив хватку, потому что под пальцами уже действительно выступили пугающие красные пятна, а их не скрыть под одеждой. К несчастью для Алистера, нежная кожа Шеймуса с легкостью покрывалась кровоподтеками от малейшего воздействия. Уловив послабление, Шеймус отодвинулся, насколько позволял брат, и выдавил: - Это Пасхальное восстание*. Алистер раздраженно хмыкнул. - Тогда я тебе сочувствую, диверсант: вот пропишут тебе отцовского ремня – и ты как пить дать капитулируешь. Отцовский ремень был весомым аргументом: Шеймусу было стыдно и обидно до слез, что на серьезный разговор в кабинет его вызывали гораздо чаще, чем остальных, и редко когда Шеймус уходил не побитый. В такие минуты он думал, что никто его здесь не любит, никому он не нужен, что он лишний тут, среди «правильных» высокомерных британцев, и хотел сбежать из холодного родительского дома далеко-далеко. - Это тебе пропишут, ублюдище, за то, что ты опять со мной сделал! – вскричал Шеймус, покраснев. С силой оттолкнув Алистера, он спрыгнул со стола и помахал тетрадью перед носом брата. – Надо? Отбери! Затем он лихо отбежал на свою половину комнаты, намереваясь проскользнуть к двери, но Алистер не дал ему так легко свалить, загородив ее, и какое-то время соперники метались из стороны в сторону, неотрывно следя друг за другом. - Нарываешься, – сказал Алистер, тщетно пытаясь выхватить свое мятое имущество. – Черт, – выругался он, в очередной раз промахнувшись, и бросил вертлявому недоумку: – Хватит! Тебе жить надоело? - Я не боюсь тебя, – безумно рассмеялся Шеймус, засовывая чужую тетрадь себе за пояс под джемпер и показывая Алистеру развернутую «викторию». - Поймаю – ноги вырву! – пообещал Алистер, но в ответ услышал лишь дерзкое: - Сначала поймай! После ряда неудачных попыток нарушитель все же был зажат в угол, завязалась короткая борьба, в которой, чувствуя, что проигрывает, Шеймус в отчаянии взревел: - Да все твои тексты – дерьмо! Я в детском саду сочинял такое! – и, получив с разворота в челюсть, злобно выплюнул: – Наивные розовые сопли. Выкрутившись, он открыл дверь, Алистер схватил его за плечо, развернув к себе, но Шеймус прямым ударом двинул противнику под дых и все-таки выскочил из комнаты. Согнувшись от боли, Алистер бросился за Шеймусом, чтобы догнать его, разобраться, наконец, без публичности, правда, в коридоре зараза Шеймус ловко поставил ему подножку да, пронаблюдав, как брат феерично грохнулся, понесся с воплями к лестнице. - А Алистер стихи пишет! – объявил он во всеуслышание, оказавшись на верхнем пролете у резных перил. Сидящие внизу родители и младшие братья с удивлением посмотрели на него: столовая семьи Кёркленд размещалась в центре дома, куда, собственно, и спускалась лестница. Шеймус театрально откашлялся, выставил руку. – Вот послушайте: «твои глаза, как темные озёра»... - Заткнись, урод! – проорал разъяренный Алистер, сбив брата с ног. Они покатились по полу, отчаянно мутузя друг друга. Среди рычания и неразборчивых стонов можно было разобрать нечто вроде «романтик хренов», «влюбленный дурак» и «фу, как баба» от Шеймуса и «отдай», «зараза» и «чтоб ты сдох» от Алистера. - Эй, вы, двое! – прикрикнул на драчунов отец. – В курсе, что вы сегодня без сладкого? На мгновение потасовка прекратилась. Сидящий на брате и схвативший его за воротник Алистер замер с занесенным кулаком, а лежавший Шеймус, пытавшийся заслониться от удара, тоже застыл, повернувшись на голос. Оба тяжело дышали и смотрели на абсолютно спокойных родственников, которые, в свою очередь, заинтересованно смотрели на них, не прерывая завтрака, как будто бы наблюдая представление. Наконец, до дерущихся дошло, что им только что сообщили. - Это все из-за тебя! – обиженно брякнул Алистер, отвесив Шеймусу звонкую пощечину. - Ай! – вскрикнул от неожиданности Шеймус, схватившись за горящую щеку. Он-то думал, ему опять кулаком заедут, а тут – такое унижение. – Я не винова-а-ат! – застонал он, брыкаясь. – Ты сам полез! Несси, дурак, чудище озерное!.. Его еще пару раз крепко приложили затылком об пол, продолжая при этом методично душить, а потом, видимо, наконец-то выплеснув всю злость, Алистер отпустил его и пробурчал, недовольно тыча в зрителей: - Смотри: штабисты с нас уже дохнут. Шеймус, шипя и потирая шею да побитый затылок, привстал, тоже посмотрел вниз, где внимательно следившие за дракой младшие шушукались и злобно хихикали, будто делали ставки, кто кого перебодает. - Пойдем, лепрекон, – Алистер подал брату руку, помогая подняться. – Устроим им разнос после завтрака. Не прекращая по-братски пихаться, они спустились по ступенькам, кое-как отряхнулись и уселись рядом друг с другом по правую руку от отца, спиной к лестнице. Обтерев ладони о штаны, дружно потянулись за сандвичами, но отец властным жестом остановил этот голодный порыв. - Не спешим, молодые люди. Шеймус, ты не ешь, пока не извинишься перед братом, – приказал отец младшему из «большой двойки», как негласно звали в семье пару старших братьев. Шеймус возмущенно закатил глаза и притворился, будто не слышит, но папа был неумолим. – Не делай такое лицо и не отворачивайся, я к тебе обращаюсь. Встань, пожалуйста, – распорядился он. Рыжий мальчишка вспыхнул, закусил губу, покрутил головой, немо прося помощи у мамы и остальных, но поддержки не нашел и, вздохнув – так тяжело, так вымученно и горько, точно его отправляли на виселицу, – все-таки поднялся из-за стола. - Мне... – проронил он, виновато опустив голову. – Мне очень жаль. Шеймусу вправду было жаль, что так получилось. Он не хотел драться, не хотел краснеть перед всеми, публично отчитанный, но в глубине его беспокойной души все еще тлело какое-то дикое, первобытное чувство удовлетворения от того, что он бросил вызов тому, кто его вечно доминировал. - Отдай ему тетрадь и объясни, зачем ты ее взял, – тем временем по-прежнему ровно велел отец. – Посмеяться? - Я не хотел смеяться, – признался Шеймус, вынимая злосчастный стихотворный дневник из-за пазухи и нехотя протягивая Алистеру, который тотчас же его вырвал, положил на свой стул и уселся сверху – видимо, для надежности. – Мне просто было интересно, – чуть слышно прибавил Шем, почесав за ухом. - Интересно позлить его? – перебил отец, в тоне которого вдруг послышались стальные нотки. – Каждый человек имеет право на невмешательство в частную жизнь, Шеймус, – подчеркнуто важно, даже холодно, заметил Кёркленд-старший. Слышать подобные речи Шеймусу всегда было невыносимо, они вгоняли его в тоску, чересчур сильно напоминая нравоучения школьных учителей и директора, получавших удовольствие в промывании мозгов их бедным, вроде Шеймуса, непослушным ученикам. Когда папа начинал делать то же самое, рыжий отпрыск готов был вешаться, топиться и стреляться одновременно. – Твое поведение отвратительно, – жестко отчеканил отец. – Если ты не поймешь, что чужая личность неприкосновенна, своей дурной головой, мне придется объяснить тебе это через другое место. Чтоб больше такого не повторялось, садись. Пристыженный Шеймус, не смея поднять глаза на снова зашушукавшихся малых, тихо плюхнулся на свой стул. В животе свернулся холодный ком – так бывало всегда, когда доставалось за дело, но слишком жестоко и потому, как казалось, несправедливо. - Теперь ты, Алистер, – раздался по-прежнему гневный голос отца. Названный вздрогнул, выпрямившись и рефлекторно вскочив, а Шеймус вяло обрадовался, что не ему одному разнос учинили. Хоть какое-то утешение. Впрочем, следующая же фраза заставила Шема пожалеть о своем злорадстве и искренне посочувствовать Алистеру: уж слишком грозно произнес ее отец: – Я говорил тебе, что джентльмен не должен распускать руки? Ал судорожно сглотнул, выдавив краткое: - Да, папа. - Тогда какого дьявола ты снова об этом позабыл?! – прикрикнул на него отец, явно едва держась, чтобы не отвесить подзатыльник своему незадачливому первенцу. – Какой пример ты подаешь братьям, решая проблемы кулаками? Вот сядь и подумай, куда тебя заведет твоя чертова несдержанность, если ты сейчас же не возьмешься за ум! Ты уже достаточно взрослый, Алистер Скотт Кёркленд, чтобы сделать верные выводы без моих подсказок. Поверженный, старший брат притихшего Шеймуса без сил брякнулся обратно на стул, охнув, когда угол тетради впился ему в бедро. Шеймус покосился на Алистера и увидел, что тот сидит неестественно прямо, с закрытыми глазами, чуть заметно раскачиваясь взад-вперед. Губы его шевелились, будто шепча молитву. Боится, что его посадят под домашний арест – догадался Шеймус, сразу же почувствовав себя виноватым: как бы он ни обижался и ни завидовал, мешать исполнению мечты брата было не по-товарищески. Если вообще не по-свински. Зачем, ну зачем он заварил эту дурацкую кашу? Сам не понимал, помутнение какое-то. Если это все гормоны, ему проще уйти в горы переждать гормональную бурю там – так будет безопасней и для самого Шема, и для окружающих. Однако отец, судя по его уставшему, просветленному лицу, вовсе не собирался назначать кому-то новые наказания, да и вообще продолжать воспитательную беседу: отчитав своих старших сыновей, он почувствовал себя главным в их сумасшедшем доме и, выдохнув, мог вернуться к своему обычному образу, вновь стать заботливым и домашним душкой. Он терпеть не мог ни на кого кричать, особенно на собственных детей, но иногда просто не выдерживал... каждый раз коря себя, что опять не сдержался. Поправив воротник рубашки, он миролюбиво сообщил: - Теперь, когда конфликт, как полагаю, исчерпан, мы можем, наконец, спокойно позавтракать. – Мило улыбнувшись жене, он с достоинством и восхищеньем прибавил: – Твоя выпечка сегодня изумительна, дорогая. - Спасибо, дорогой, – сдержанно проронила леди Кёркленд. Решив, что беда миновала, Шеймус подумал-подумал да и потянулся за булочкой, которая так и смотрела на него, но на полпути Алистер перехватил его запястье. - Мы все еще наказаны, Шем, – серьезным тоном напомнил он, глядя на младшего с укором и немой просьбой. - Не переживай, милый, – мать ласково приобняла сидящего рядом рыжика, погладив по руке, – я завтра напеку новых булочек. – И, прищурившись, прошептала ему на ухо, от чего Шеймус расплылся в благодарной улыбке мученика и потерся о ее плечо лохматым затылком: – Только для тебя. Этого никто больше не услышал, это была их тайна, которую Шеймус ценил выше всего на свете: черт ведает каким чудом заслужить расположение Самой Главной Женщины в его жизни. Да одно это достижение стоило всех пережитых им сегодня страданий! Он мечтательно прикрыл веки, пытаясь сложить воедино знакомое материнское тепло и новую, завораживающую, до одури манящую и до дрожи пугающую далекую красоту таинственной незнакомки из его утреннего сна, когда почувствовал, как руки мамы отпустили его. Он приободрился, положил на свою тарелку остывшую яичницу с беконом, пару холодных сосисок и сандвич, пододвинул поближе чай и миску с кашей, чтобы больше никого не расстраивать. Именно в этот самый момент он почувствовал ощутимый пинок в ножку своего стула и вопросительно посмотрел на брата. - Мы еще не закончили, рыжий, – негромко, чтоб остальные не слышали, сказал Алистер, ухмыльнувшись. И Шеймус, вторя ему, протянул столь же загадочно, сверкнув глазами: - Конечно, не закончили, чудище.

The end

Написано и отредактировано: ноябрь-2024.

Минск, Беларусь

* Пасхальное восстание, которое упоминает Шеймус, – вооруженное выступление, организованное в Ирландии во время Пасхальной недели в 1916 году. Хотя восстание было жестоко подавлено, а все его руководители казнены, оно стало предтечей Войны за независимость 1919-1921 гг., положившей конец британскому правлению на большей части Ирландии (Северная Ирландия, которую как раз представляет Шеймус, тем не менее, осталась в Соединенном Королевстве) – прим. автора.