Большая акула, маленькая акула

К концу дня в офисе, директор второго телеканала, участвовавшего в сраче, и являющийся организатором фарса с игрушечным оружием уволен к чёрту. И ужас в том, что Князева на него даже не орёт. Она ледяным тоном пересказывает произошедшее и впитывает весь ужас, волнами расходящийся при этом от мужчины. Никто его заикающиеся попытки объяснится не слушает, разумеется, и начальство выставляет его тут же. Вроде бы на первом этаже он теряет сознание от шока, но всем откровенно плевать. Оказывается, что из овощного состояния отлично выводит, пусть и мнимая, но смертельная опасность для небезразличного тебе человека. Занимаясь рутиной, Жанна прокручивает воспоминания о дне и переваривает не только события, но и свои собственные реакции. Если так подумать, она испугалась за Марину Евгеньевну настолько сильно, что напала на огромного мужика. Безусловно, был эффект неожиданности, плюс она огрела его статуэткой по голове, но что если бы с одного раза она его не вырубила? Была бы драка? Казалось, что в тот момент ей было всё равно на это, она просто хотела, чтобы он убрал свои мерзкие руки от её начальницы и убрался к чёрту. И она злилась, безусловно. Она злилась даже на сам факт, на саму попытку нападения, даже не несущую реальной угрозы. Пусть это не было произнесено вслух, Князева не могла спокойно пропустить мимо себя такое событие, иначе просто не было бы этого разговора в машине. Да и после. Жанна несколько раз приходила к ней по надуманным причинам и за подписями, просто чтобы проверить, в норме ли она. Это было очевидно, но комментариев не последовало. Князева позволяла ей это, как, впрочем, позволяла многие вещи, недоступные ассистентам и другим работникам. Как выяснилось, никто никогда не держал её телефон в руках, кроме Жанны. А Хмелик не просто держала, она отправляла сообщения с него, в том числе личные, в куче разных мессенджеров, проверяла почту, читала вслух какие-то отчёты и, бог знает, что ещё. И завтраки перед встречами, на которые Князева брала только её и на которых по сути учила, как с кем общаться и что делать в разных ситуациях, происходящих внутри холдинга. В общем, со всех сторон Жанна была в некотором роде особенной, хотя таковой себя не чувствовала. Стемнело, дела кончились, а проверять в сто первый раз Князеву она не стала, хотя и жутко хотела. В итоге просто коротко попрощалась, не заходя в офис, и отчалила домой. Вчерашняя пицца сошла за ужин, не богатый, но его хотя бы не нужно было готовить. И финский какао на молоке с мятным сиропом, чтобы жизнь на секунду показалась чуть слаще, чем обычно. Она с шутками и плясками рассказала о сегодняшнем дне девочкам и получила закономерную реакцию в виде испуганного смайлика и слов поддержки от Маши, и беспардонного хихиканья от Лары, которая решила написать, что она большая молодец и вообще бой-баба по итогу. Это они обе ещё не знали мотивов… Проходит пару часов. Фоном на ютубе проигрывается какой-то литобзор от блогера, которого она смотрела в универе и чей голос привычен и приятен, а сама она закуталась в плед и с закрытыми глазами валяется на диване, чувствуя, что нервная дрожь дня потихоньку исчезает. Вот бы это дерьмо можно было ускорить. Она никого не ждёт и не хочет видеть, но когда в звонок в дверь раздаётся уже в третий раз, вынуждена встать, чтобы хотя бы послать нахуй пришедшего и уже в тишине лечь обратно. Посыл откладывается, потому что за дверью Марина Евгеньевна, с которой они встречаются глазами, как только Жанна торопливо открывает. — Я войду? — и вроде даже интонация вопросительная, но трудно представить, чтобы этой женщине мог кто-то отказать. Жанна никогда не могла. Она пропускает женщину в коридор и та коротко оглядывается, скидывает шпильки и вешает пальто на один из крючков в прихожей. Жанне ничего не понятно, но очень интересно. — Будете какао? — с дуру предлагает она, потому что не знает что сказать, а тишина кажется невыносимой. — С мятным сиропом. Марина Евгеньевна хмурится, так, словно голова болит, но потом всё же кивает. Так они оказываются на кухне Жанны, с чашками какао, друг напротив друга. Самое время начать говорить. — Внезапно оказалось, что я не могу находится в квартире одна, — задумчиво произносит женщина, будто в пустоту. — Это стресс. Вы такое пережили, кому угодно было бы не по себе. Может, пистолет и был игрушечный, но вы же этого не знали, — мягко говорит Жанна. — Не знала…— повторяет за ней Князева, делает глоток какао, а потом, распробовав, ещё несколько, — как не знала, что ты становишься фурией, когда тебе страшно. Или что умеешь разруливать юридические вопросы, пребывая в полуобморочном состоянии. Жанна тушуется от таких слов, хоть это и правда. — Да ну это само как-то получилось, я не знаю. — Выкинь нахрен скромность, Хмелик. За то, что сегодня произошло, я по-хорошему должна была тебя поставить на место директора того канала. Но… — Но..? — пытается Жанна, когда молчание затягивается. — Оно тебя сожрёт. Выест ту часть, человеческую, умеющую сопереживать другим и заботиться о ком-то кроме себя и крайне ограниченного круга людей. Я знаю, о чем говорю, Хмелик, я сама прошла через это, — она вздыхает и прикрывает глаза. Редкое и откровенное проявление усталости. Жанна не знает, что сказать. Она бы очень хотела и это повышение тоже, и что угодно. Но не таким способом полученное. — Есть в тебе что-то, что я уже давно потеряла, — говорит женщина, — и я не уверена, что это того стоило. Жанна хотела бы понять, но не понимает. У Марины Евгеньевны есть всё, чего только можно желать. Она даже каким-то образом умудрилась родить и воспитать детей. И семья, и огромный бизнес, и так дофига возможностей и денег, чтобы позволить себе почти что угодно и где угодно. Она — полностью состоявшаяся личность, во всех смыслах, с кучей власти, финансов, связей и возможностей. Она — недостижимый идеал, к которому Жанна может пока что только стремиться. О какой человечности Князева говорит? К чёрту это. Человечность на хлеб не намажешь и на кофе не поменяешь. — Марина Евгеньевна, вы очень крутая. И без этой сомнительной человечности. Просто в такой работе, ну, иначе нельзя. Либо ты, либо тебя. Поэтому вы и акула. А акулам нужно кого-то есть, это просто пищевая цепочка, как на биологии. — Смотрела мультик «Подводная братва»? — переключается вдруг Князева с улыбкой. — Вроде, да. Там, где рыбка с акулой тусила? — переспрашивает Жанна, не догоняя. — Там одна из акул была вегетарианцем. И ты, Хмелик, акула-вегетарианец. Пока что, по крайней мере, — она выдыхает и допивает какао, облизывая губы после, так что Жанну бросает в дрожь от короткого движения чужого языка. И это замечают. Такой длинный, пронзительный взгляд. — Я тебя сильно напугала, когда поцеловала в баре? Жанна, к счастью, в этот раз ничего не пьёт. — Не напугали. Просто неожиданно и…всё такое. А почему вы спрашиваете? — Хрен его знает, Хмелик, — качает головой женщина. Жанна не сдерживается и рассматривает женщину перед собой. Вот так, вблизи, открыто. Любуется зелёно-карими глазами, обрамлёнными пушистыми ресницами и подкрашенными тушью, чувственными губами с совсем уже стёршейся помадой. И волосы у Князевой пушатся немного под вечер, слишком часто она их сегодня рукой поправляла. Всё равно красиво. Всегда такая возвышенная, сильная и прекрасная. До боли. Но внешность это всего лишь обложка для сокровища, которой является её личность. Так много энергии, ярости, интеллекта и креативности, сарказма и любопытства. Эта женщина соткана из контрастов и кажется, будто она может всё. У Жанны не было ни одного шанса. Никогда не было. «Смотри не влюбись», сказанное мимоходом, теперь почти издёвка. Поздно, Марина Евгеньевна, и вы об этом прекрасно знаете. И сейчас Князева смотрит почти что свысока, хотя разница в росте ничтожна. Смотрит так, будто любую мысль прочесть может, то ли по глазам, то просто так. — Хочешь повторить? — она склоняет голову вбок, взгляда не отводит и что-то ищет. — Повторить? — переспрашивает Жанна. Она в бреду? Или не так поняла? Или статуэткой по голове шарахнула не она, а её, и теперь плавает в волнах собственных галюнов? — Поцелуй. По трезвянке, ради разнообразия. Кажется, после спасения принцессы целуют принцев или что-то вроде того, я не уверена, мои дети предпочитали животных, а не диснеевские сказки про принцесс. Жанна коротко истерически смеётся, будто это шутка, но Князева так серьёзна. Как и всегда. Это вгоняет в ступор снова. — Это не шутка? — Нет. Но только если ты хочешь. Я не мужик, так что думаю головой, а не членом. Если не хочешь, это тоже нормально, мы просто забудем об этом и всё. Забывать о таком Жанна совершенно точно не была согласна. — Просто поцелуй? — она неуверенно смотрит на Князеву. — И всё? — Не жадничай, Хмелик. Сначала просто поцелуй. Она неловко поднимается со своего стула и ожидает, что женщина сделает то же, но она не двигается, и стоит Жанне только сделать шаг к ней, как она оказывается на чужих коленях. Глаза в глаза, так близко, как никогда. Дышать трудно, а сердце заходится так, что шум отдаётся в уши. И ей кажется, будто она сейчас упадёт в обморок от переизбытка нервного возбуждения. Будто наркота течёт по венам. Сильные, но мягкие руки ложатся на талию, просто поддерживая, но не подталкивая. — Не бойся, я же разрешила, — ухмыляется Князева. Это так привычно, её улыбка, искорки веселья в глазах, и одна волна, на которой они общаются. И всё как-то разом становится почти просто. Достаточно, чтобы одна рука Жанны мягко коснулась чужой щеки, а другая легла на плечо, прежде чем она, до конца не веря, потянулась к женщине. Фейерверки в голове гремят так, что распугивают её тараканов. Поцелуй с первых секунд глубокий, пожирающий. Нападение вместо знакомства, власть и сила, а на языке оставшийся после какао лёгкий привкус мятного сиропа. Остро и сладко, и так хорошо, что она цепляется за свою неожиданную партнёршу, снова и снова целуя, едва не плача от благоговения и желания. — Ого, — со смешком говорит Князева, когда отстраняется чтобы нормально вздохнуть, — сколько же ты это в себе давила? А у Жанны в голове блаженная пустота, у неё всё тело наполнено обожанием. Она ничего не говорит, только надеется, что ей будет позволено ещё прикоснуться. Вероятно, Князева опыт считает достаточно положительным, чтобы продолжить. А Жанна, забывшись, вплетает пальцы в чужие мягкие волосы. В глазах темнеет от желания, однако поцелуи - это всё, что у них есть. Когда губы саднят так, что продолжение слишком болезненно, они всё же отрываются друг от друга. Жанна от избытка эмоций просто упирается лбом в чужое плечо, чувствуя, как по спине лениво-ласкающим жестом скользит рука Марины Евгеньевны.