Ложь для себя

      На вечеринке по случаю помолвки полно людей, большинство из которых Тео видит первый раз в жизни. Тут были, кажется, все, кому не лень прийти – друзья Барбуров, друзья их друзей и так далее. Яркие огни гирлянд и люстр под высоченными потолками чуть ли не ослепляли вошедших своей неведомой радостью, – Тео эта радость казалась не к месту – широкие столы обставлены разными блюдами, по залу ходят, любезно поднося бокалы с шампанским, официанты в строгой одежде. Все разные – только вот ему это всё кажется тусклым, неважным. Да и люди эти – гости Китси, не его. И Тео хочется понаглеть, вот прямо здесь, на собственной свадьбе, сказав, что хочется домой, и вообще – ему эта нервотрёпка не нужна. Однако остатки рассудка, уставшего от дел с картиной, говорят ему остаться. Потерпеть ещё немного, чтобы потом со спокойной душой уйти в место, которое Тео привык называть домом. Но там ли этот дом – в музейной красоте гостиной и спальни, тихих коридоров и девичьего смеха? Где мягкие простыни и невеста, мазки помады от поцелуев и жалкая иллюзия идеального брака? Там – не он, там, где натянутые улыбки и измены – его фальшивка. Согласная на всё, но улыбающаяся сквозь сжатые зубы. Недели две назад, когда решение о помолвке уже было принято, а Китси всё же призналась в измене, Тео ещё ни о чём не жалел. Картина найдена, проблемы – по крайней мере основные – решены. Жалеть-то и ни о чём. Так он думал тогда. А теперь поздно – теперь на свадьбе приходится выслушивать бесконечные поздравления и целовать жену перед объективом фотографа, но Тео уже жалеет. Конечно, брак важен для Барбуров, да и ему он не будет проблемой. Ему, может, и нет, а его сердцу – вполне себе. Сердцу не прикажешь, это мы уже поняли. Что уж поделать, когда Китси, прекрасная, добродушная жена, не вызывает в нём никаких чувств, кроме, разве что, неловкости и необходимости строить из себя ни пойми что, лишь бы не расстраивать миссис Барбур. Тео к Китси остыл. Нет больше той маленькой искорки счастья и лёгкости рядом с ней, как бы он ни старался себя в том убеждать. Мы так привыкаем притворяться перед другими, что в конце концов начинаем притворяться перед собой – и Тео привык. Да вот только устал ужасно. Устал врать самому себе каждое утро, пытаться врать сердцу. Потому что от Кисти хочется уйти подальше, чтобы не было больше неловкости и лжи, а к Борису – прилипнуть всем собой, лишь бы тот никуда не уезжал. У них времени навалом – так говорит Борис каждый раз, стоит ему разочарованно поджать губы: Борису нужно ехать за документами, Борису нужно ехать на встречу, Мириам ждёт, жена пишет. И Тео вечно молчит – лишь кивает, притягивая его для объятия. «Это важно» – уверяет он себя, готовый удариться об стену за то, что ведёт себя словно ребёнок. Обижается, хоть и обижаться не на что. Жена, документы и Мириам ждать не могут, а вот Тео, наученный опытом долгого, почти бесконечного ожидания, подождёт. И всё-таки хочется плюнуть и послать всё к черту. Ну разве ж не заслуживает он простого человеческого счастья? «Может, не заслуживаю» – остаточное чувство вины за смерть матери шепчет, что да. Тео на свадьбе собственной быть не хочется от слова совсем, а вот на Бориса смотреть, выглядывая его в толпе серых лиц – ещё как. Побыть ещё подольше, вцепиться рукой в предплечье, отдёрнуть руку, потому что у Бориса там, под выглаженным полосатым пиджаком, только-только заживает круглешок раны, и ему больно, больно думать о том, что, возможно, это по его вине в Бориса попали, что не смог предотвратить не предотвратимое, хотя тот и говорит обратное, успокаивает, мол, пустяк. Борис всегда таким был – лёгким и бесстрашным. Но Тео таким быть не мог никогда. Он сложнее – тревога съедает по ночам, жжёт в затылок вина и сожаление. И чувства у него сложные. С самого Вегаса казалось невозможным назвать это "что-то", сжигающее сердце ревностью и нежностью, своим именем. Тео и не называл. Только запутанный клубок мыслей распутать всё равно хотелось – понять, что делать и что говорить перед тем, как занавес опустится и Борис уйдёт за кулисы. «Оно прошло, оно остыло и осталось в горячем воспоминании» – вот, в чём он себя уверял. А теперь Борис тут, на помолвке Тео с Китси Барбур, и он абсолютно расслаблен, спокоен и мил с гостями, в то время как Тео не может угомонить своё сердце, сердце, которому нельзя доверять. Борис болтает с Пиппой, почти по-дружески кладёт ей руку на плечо, говорит что-то, – наверняка шутит в своей очаровательной манере – отчего Пиппа хихикает, и плечи её подрагивают, дрожит рыжая прядка волос. Борис шутит, и Тео даже не слышит о чём, но в голову тут же стреляет обжигающей, внезапной мыслью: Борис, несмотря на его бесчисленные недостатки и проблемы, дорог сердцу так сильно, что то, кажется, открывается. И Тео открывается тоже. У Бориса ужасно заразительная, живая улыбка, и хитрый блеск в глазах, в котором так и тонешь невольно, взглянув один лишь раз. И на его фоне даже яркая рыжина волос Пиппы меркнет, уже не кажется чем-то необычным и прекрасным. Борис, со своей харизмой и очаровательностью, влюбляет в себя почти всех. Тео уверяет себя, что не ведётся на это, и это, очевидно, бесполезно: полюбил в Вегасе – полюбит и опять. Такая вот она – мысль, сидящая глубоко и долго, – правдивая. Он не так далеко: за десятком людей, прямо у высокой противоположной стены, и Тео мог бы сделать эти несколько несчастных шагов, преодолеть расстояние сквозь гущу мехов и восторженных возгласов «жених идёт!», однако мнётся как девчонка на одном месте, пытаясь отпустить. А оно и не отпускается как-то... Остаётся только смотреть, оборачиваясь каждые минуты-две на то место, теряясь глазами в толпе, но находя Бориса тут же – вот он, вот его хитрый прищур и лёгкое движение руки в воздухе, плечи, трясущиеся от тихого хохота. Черные, глубокие в своих чувствах глаза; доносится из толпы его хрипловатый голос с твёрдым акцентом, который в Вегасе успокаивал после кошмаров и кричал обеспокоено в Амстердаме, пытаясь разбудить. У Бориса это всегда получалось – выдёргивать из пучины ужасных дум и пробиваться хриплым «Поттер» в затуманенное кислотой сознание. А ещё у него отлично получалось сбивать Тео с ног одним своим присутствием. Свадебная церемония прошла уже как полчаса назад, но сидеть тут ещё два с половиной он желанием не горит. Натерпелся за сегодня уже, спасибо. Бросив извиняющийся взгляд на миссис Барбур, Тео негромко бранится и всё же ныряет в эту толпу, желая уйти. Уйти с концами из этого зала, от вспышек камеры и поздравлений. «Жениху и невесте», «Желаю вам счастья в семейной жизни». А знали ли вы, что невеста эта жениха не любит? А что жених невесту видеть не хочет? Нет? Что ж, ожидаемо. Пускай думают и дальше, что свадьба по любви. Китси мамины серёжки никогда не шли. Он почти доходит до двери, почти касается ручки, когда слышит совсем-совсем рядом радостное, но недоумевающее: – Поттер, ты куда собрался-то? У вас же... Фотосессия ещё! И ладонь на плече – сердце ухает в горле мгновенно. Тео молчит, молчит и Пиппа, стоящая с Борисом под руку. Та поглядывает на него как-то ласково, чересчур мягко из под длинных ресниц. Пихает его в бок локтем, стоит тому что-то пробормотать и рассмеяться. На её веснушчатом лице теплеет улыбка – бледные губы Тео сжимаются в полоску: сознание решает напомнить ему о том самом моменте минутами ранее, где Борис склонялся к Пиппе и, кажется, шептал ей что-то на ушко. Та смеялась. Борис довольно смеялся в ответ. И сейчас те стоят близко – ближе позволительного, чуть ли не так же, как Тео с Борисом стояли в пустыне Вегаса, сталкивась локтями и горячими ладонями, мутными глазами и пьяным шёпотом. Впрочем, Тео сдаётся первым, нарушая красноречивое молчание: – Ты знаешь его? Пиппа шутливо поднимает бровь и собирается было ответить, но Борис вдруг взрывается потоком слов, вскидывая ладонь: – Конечно она меня знает, Поттер. – он снова кладёт руку на её худенькое плечо и хихикает. – Я тут, оказывается, звезда... Всё благодаря тебе. И вот сейчас Тео готов без стеснения признать: ему не нравится, нет, его не устраивает такое положение дел. Пиппа хорошая, очень хорошая, однако сейчас её хочется обойти стороной. И Бориса желательно тоже. Но тут она говорит своим непринуждённым, мягким голосом, и это всё же немного успокаивает бурю внутри него: – Точно. Мы как раз о тебе говорили. Тео, невеста у тебя – просто красавица! – Пиппа на секунду отлипает от Бориса, радостно улыбаясь; ямочки появляются на румяных щеках. – Тебе очень повезло! – Очень! Такую богиню себе нашёл, Поттер! – кидает Борис, и улыбка у него такая искренняя, такая родная, что Тео тут же отбрасывает на годы назад – в Вегас, под палящее солнце и громкий хохот. Повезло. Ему так все говорили, от мала до велика – говорили так долго, что он и сам в это верил какое-то время, убеждал, мол, за Китси столько мужчин могли бы порвать, а Тео вот так просто женился на ней. Вот же везение! Только Китси не любилось, не хотелось – вот, в чём проблема. Он на эти слова кривит губы в улыбке, поправляет рукав пиджака. – Знаю. И уже хочет пойти, – честное слово, отпустите его домой, – развернуться ко входу и наконец дойти до мастерской и... Нет, мастерская закрыта. Хоби сегодня здесь, празднует со всеми помолвку Тео. Не выйдет – ну и ничего. Придумает, куда пойти – лишь бы отсюда, лишь бы подальше. А Борис снова склоняется к Пиппе, шепчет что-то, на что та прикусывает губу и прыскает от смеха. Тео от этого не по себе. Он челюсти сжимает, взгляд туманный отводит. В желудке свербит от какой-то детской обиды. Он почти порывается плюнуть на них обоих и бессовестно сбежать, не сказав ни слова, но совесть не даёт – ведь у Тео Декера она всё ещё есть. И Борис не даёт: отлипает от Пиппы и, послав шутливый воздушный поцелуй, прощается с ней: – Не скучай тут без нас, пока-пока! И выглядит это всё уж слишком по-дружески. Будто они с Пиппой – старые приятели, встретившиеся спустя несколько лет на вечеринке общего друга. Тео недоумевает. Борис сбивает его с ног и путает его мысли, особенно вот такими действиями неясного характера. А вот Пиппа, тихонько смеясь, вскидывает брови и машет ему рукой безо всякого смущения; в её жестах и поведении нет места красным щекам и влюблённому блеску в глазах. Стоит признаться: Тео давно не видел её такой хитрой, словно подросток, готовый сделать какую-то пакость. Зная Пиппу, самая коварная пакость в её случае – это щелчок по носу. Но кто ж знает, что там ей сказал Борис? Вот от него-то и можно ожидать чего угодно. «Друзья» – всё же доходит до Тео эта простая истина. Он было успокаивается – даже позволяет себе хохотнуть с облегчением, но сердце, это глупое сердце, грохочет в ушах, и в горле сжимается, потому что Пиппа уходит, а за ней приходит чувство тёплой ладони, сжимающей загривок: Борис теперь склоняется и к нему, отводя в сторону. – Ну? Ждёт, наверное, чего-то от Тео, пока тот, сжимая губы, бегает глазами по позолоченным канделябрам на стене, вон той женщине в меховой накидке и смешной шляпке с пером и картине на стене. И вздыхает, поднимая уголки губ в простой, нисколько не самодовольной, но всё ещё очень очаровательной улыбке: – Ну, чего ты грустный такой? Случилось чего? – Снова ладонь на плече, и от неё так тепло, так ослепляюще жарко, что хочется под землю провалился. И снова эти блестящие черные глаза, обнимающие душу; резкий акцент в мягком голосе. – Праздник же, Поттер. Улыбнись, давай, – подбадривает Борис, кивая; ухмылка вновь лезет на лицо, когда он, наклоняясь ближе, вполголоса добавляет: – Знаешь, какой ты красивый, когда улыбаешься? Девушки от этого без ума. Ну да, конечно. Девушки. Разумеется, Тео уже ни раз за вечер говорили комплименты, называли принцем и всё такое – он слышал, проходя через толпу, восхищённые перешептывания среди обычных разговоров. А уж внимания от девушек ему доставалось больше всего. Бесчисленные приглашения на свидания, развязные, ненастоящие признания в любви. Потом – пьяный секс без обязательств, утром – желание поскорее вылезти из чужой постели и уйти. Удовольствия от таких вечеров, конечно, мало. Милее девичьих розовых щёк и вытянутых раскрашенных губ в дразнящем «красавчик» ему был гаркающий смех, кривая усмешка и глупое, но родное прозвище из фильма про мальчика-волшебника. А фальшивой, какой-то даже кукольной свадьбе с кучей затрат он предпочел бы путешествие в другую страну, где: рука на плече, извечный оптимизм и философские разговоры. И это давно пора признать. Тяжело притворяться самому себе, когда Борис говорит все эти вещи, просто стоит рядом и его можно приобнять, ему можно предложить, кажется, всё на свете – и он согласится. Борис смог сбежать с ним в Амстердам, подставив себя под пули ради картины (или него, как знать?) – сможет сбежать и сейчас. Но Тео, как бы то ни было, на его слова только опечаленно усмехается (Борис считает это маленькой победой, потому что заставить Тео смеяться, пусть даже и слабо, надо уметь). – Ты их спрашивал? – спрашивает он, имея ввиду девушек, конечно. Борис удивлённо поднимает брови, вскидывая ладонь в жесте, подразумевающим под собой «шутишь что-ли?». – Слушай, я уверен в этом, Поттер. Можешь не сомневаться, по ним всё видно. Тео в его словах сомневается лишь в редких случаях. Тогда Борис, так и не получив ответа, всё же сдаётся: хмурит чёрные брови, глядит на него проницательными глазами, вздыхает. Тот самый момент, когда даже Борис – этот упрямый философ – печально, непонимающе вздыхает и словно бы не знает, что сказать. Однако это лишь иллюзия безысходности: у кого-кого, а у Бориса всегда были нужные слова и вера в этот ужасный мир, полный катастроф и пропавших картин. Легкомысленная и смешливая Китси не всегда могла понять его тревог и угнетений, а вот Борис справлялся с этим отлично. Хватало одного вздоха и опущенной головы, поджатых плеч и тусклых глаз, чтобы понять: Тео что-то расстроило или встревожило. Ни секунды не медля, Борис тащит его на улицу – наконец-то на воздух, подальше от суматохи и громких светских бесед. И начинается: – Картину вернули, – он загибает пальцы, – С продажами всё уладили, да? – дождавшись кивка, продолжает: – У тебя теперь красавица жена. Я бы за такую душу продал, серьёзно! Тео бы с радостью согласился, ведь дела за последний месяц действительно улучшились, да только... – Ты же знаешь, – вздыхает он, поднимая глаза на яркий диск луны в небе, – Я её не люблю. Луна смотрит на него в ответ. И сердце почему-то снова гулко стучит в ушах. Тео знает, в чём причина, но даже в мыслях её озвучивать не собирается. Ради всего святого, он хочет просто постоять вот так, под светом луны, и успокоиться, наконец. А Борис всё гнёт на своём. И его рука – Господи, его горячая ладонь снова, как и тогда, в баре, мажет по щеке в ободряющем жесте, и Тео просто не может. Тактильность Бориса гнёт его устойчивость напополам ещё со времён Вегаса. У него глаза совсем черные в темноте улицы, они блестят. И голос мягче – хотя, конечно, Тео воспринимает это всё неправильно. Не так, как нужно. Но и не может по другому: слишком уж нежно, слишком ласково смотрят на него эти глаза. Борис хмурится, будто бы понимая, вглядывается. Видно: читает его. И выдаёт серьёзно: – И кто она? Тео сдаётся. У Бориса всё та же, гадкая и очаровательная улыбка, которая сводит его с ума; проницательность и забота, сквозящая во взгляде и ладони на щеке-плече-шее. Борис знает его, кажется, чуть ли не лучше, чем он сам. А Тео под его взглядом будто открывается весь. Как на ладони, как бутон на солнце. С Борисом под луной. Молчит. Уголки губ подрагивают в усталой ухмылке; глаза в глаза смущённо-обреченным взглядом. И всё встаёт на свои места. Теперь недоумевает Борис, но то длится всего мгновение. Это короткое, оборванное пониманием и внезапным ласковым смехом, мгновение. – Эх, Поттер, – это не насмешка, не упрёк. Это облегчение и принятие. Он ведёт рукой к зажатому плечу, гладит; и снова лёгкий смешок разносится по вечернему Нью-Йорку, теряясь где-то во дворе – быть может, в саду или в гулком звуке машин неподалёку. Борис смеётся, прогоняя все его сомнения во тьму города. Сомнения о самом главном уж точно. И улыбается игриво – Тео обезоружен. Борисов шёпот совсем близко; он щекочет нос дыханием и стекает на губы: – А я знаю, как тебя развеселить. И тогда он хватает Тео за щеки: лицо пылает и млеет от поцелуев – в скулу, лоб, даже нос, – стук в ушах мешается с ласковым, едва слышным смехом. У Бориса сладкий от выпитого вина рот, и это – первое, что Тео успевает осознать, когда его целуют. И тут же всплывают в сознании горяченные воспоминания десятилетей давности: вот они, пьяные и веселые, лежат на скомканных простынях под колючим пледом, и Борис мажет губами по челюсти, пока до ушей доносятся разговоры полицейских с экрана телевизора, а в ногах тихо посапывает Попчик. У Тео заживает, по крайней мере, одна сердечная рана. В этих руках, под этими губами. Он, конечно, целует в ответ. Борис в него впитывается каждым смешком и поцелуем; пальцы в серебряных кольцах мягко сжимают волосы на загривке; лижет вздохами губы и щёку. Очки поблёскивают оправой в этих самых пальцах – Тео замечает, что их на лице нет, только когда Борис отрывается, стреляя ласковым прищуром в переносицу и ошарашенные, опьянённые поцелуем, светлые глаза. И уже после всего, в мастерской, когда он решает остудить пыл наблюдением за работой Хоби, на телефон вдруг приходит сообщение. Оно короткое, но Тео его хватает с лихвой, чтобы потеплело в груди и успокоилось сердце: «Поехали со мной в Антверпен? Тебе понравится у меня, обещаю :)»