Сын профессора 2. Игры времени

Если бы кто-то сказал Гиацинту неделю назад, что его жизнь сведется к изматывающему распорядку «спортзал-библиотека-еда-снова спортзал», он бы рассмеялся тому в лицо. После лабиринта он ожидал чего угодно. Например: вечных скитаний, битв с чудовищами, борьбы за выживание. Но не этого подобия магического университета с крайне специфичной программой. Поместье Круга оказалось куда больше, чем казалось с первого взгляда. Оно жило своей жизнью, его комнаты и коридоры перестраивались, подстраиваясь под настроение обитателей или текущие задачи. Но два места оставались неизменными: гигантская библиотека и спортзал. А, ну и жилые комнаты. Хотя они имели некоторые свойства, подстраиваясь под обитателей. Спортзал был не похож ни на что виденное Гиацинтом ранее, не то чтобы он вообще что-то приличное видел в своей жизни. Это был огромный зал с полосой препятствий, меняющей конфигурацию каждые десять минут, манекены, атакующие то заклинаниями, то физической силой и стены, по которым нужно было карабкаться без помощи магии. Алистер, его главный «тренер», был неумолим. — Магия — это инструмент, Гиацинт! — гремел его голос, когда Гиацинт пытался отбиться чарами от нападавшего на него манекена. — Твой разум должен быть свободен для анализа угрозы, а не для поиска в памяти нужного заклинания! Доведи движения до автоматизма! Тело должно всё помнить само! И Гиацинт доводил. Он падал, поднимался, снова падал. Руки и ноги покрывались синяками, а мышцы горели огнем. Но с каждым днем он становился быстрее, сильнее, точнее. Он учился чувствовать пространство вокруг себя, предугадывать движение противника, экономить энергию. Кот, его наставник в теории, мог часами разглагольствовать о «теории магии» и «её принципах». Гиацинт конспектировал, пытаясь это уложить в голове. Однажды в библиотеке с ним приключился один из самых странных инцидентов. Пытаясь достать с верхней полки одну книгу, он задел соседний том в кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков. Книга с грохотом упала на пол и раскрылась. И из нее вырвался ворох пергаментных листов, которые с шуршанием сложились в подобие гигантской птицы и с пронзительным криком ринулась на него. Парень бежал между стеллажами, отбиваясь щитами и оглушающими заклинаниями, в то время как Кот, сидя в кресле, наблюдал за этим с научным интересом. — Осторожнее! Не помни листы! — Крикнул он. — «Бестиарий Бумажных Берсерков» активировался! Хотя нет, продолжай, отличная практика! В конце концов, исцарапанный и запыхавшийся, Гиацинт сумел превратить птицу обратно в разрозненные листы, которые мирно улеглись на пол. Кот одобрительно хлопал. — Неплохо! Вижу, рефлексы у тебя хорошие. Через пару лет, может, и до звания Магистра доживешь. Несмотря на всю суровость тренировок и абсурдность ситуаций, Гиацинт начал чувствовать нечто странное и почти забытое. Он чувствовал себя… своим. Алистер, Кот, даже язвительный Змей, который иногда заходил посмеяться над его неудачами, — все они были частью одного целого. Это чувствовалось в мелочах. В том, как Алистер оставлял для него на кухне порцию еды, если он задерживался в библиотеке допоздна. В том, как Кот незаметно подсовывал ему нужные книги, когда видел, что тот не справляется. В их молчаливом наблюдении друг за другом. Они были странной семьей. Как-то поздно вечером Гиацинт возвращался из спортзала в свою комнату, растирая затекшую шею. В прихожей скрипнула входная дверь, и внутрь, пошатываясь, вошел Кот. Его плащ был разорван, а лицо бледнее обычного. Но больше всего Гиацинта поразила его правая рука с глубокой рваной раной от локтя до запястья, из которой сочилась темная, почти черная кровь. Сердце Гиацинта упало. Он видел подобные раны в лабиринте. Инстинктивно он сделал шаг вперед, уже собираясь броситься на помощь, найти бинты, зелья, что угодно. Но ему ничего не понадобилось. Едва Кот переступил порог особняка, воздух вокруг его раны затрепетал едва заметным сиянием. Плоть на его руке начала двигаться, как живая, медленно, но неумолимо стягиваясь. Края раны светились золотистым светом, сшиваясь без шрама. Через несколько секунд на месте ужасной травмы осталась лишь чистая кожа, будто ничего и не было. Только разорванный рукав и пятна крови на ткани напоминали о случившемся. Гиацинт застыл на месте, пораженный. Он так и не сделал тот шаг, так и не предложил помощь. Он просто стоял и смотрел, чувствуя себя глупо и бесполезно. Спустя несколько дней, когда они вдвоем разбирали карту с источниками магии в Северном море, Гиацинт набрался смелости. — Кот, в тот день… эээ… твоя рука. Как это возможно? И куда ты ходил? Что это было за задание? Твоя рана выглядела ужасно. Кот, не отрываясь от карты, лишь усмехнулся своей обычной легкой усмешкой. — А, это? Ерунда, небольшое задание. — Он махнул рукой, той самой. — Иногда приходится объяснять кое-кому, что не стоит совать свой нос в чужие реальности. В смысле, в буквальном смысле носами совать. Противно, конечно, но работа есть работа. Не забивай голову. Лучше скажи, ты уже разобрался с принципом обратной каузальной связи при локальных временных петлях? И снова учеба. Иногда Гиацинту казалось, что он снова попал на первый курс Хогвартса, только вместо профессора Квиррелла здесь был Алистер, а вместо Снейпа — Кот. Та же бесконечная зубрежка, те же горы материала. Трансфигурация, только теперь ему нужно было превращать не иголку в спичку, а камень в ключ, который мог открыть дверь в несуществующую комнату. Защита от Тёмных Искусств, где он учился не отражать щитами, а атаковать заклинаниями, разрывающими саму ткань пространства. Все то же, да не то. Здесь не было места для ошибок. В лабиринте она могла стоить ему жизни, пусть и временно. Ошибка здесь могла стоить жизни целому миру. Гиацинт отложил перо и вдруг, совершенно не к месту, в голове всплыло худощавое лицо с сальными черными волосами, крючковатым носом и глазами, полными вечной неприязни. Северус Снейп. Папаша называется. Мысль пронеслась резко и ядовито, заставив его сжать кулаки. Он с силой швырнул книгу на стол. Книга со скрипом захлопнулась. — Черт, — прошипел он сам себе, вскакивая с кресла и принимаясь мерить шагами комнату. — Зачем я о нем подумал? Тот момент, когда он узнал правду, до сих пор горел в его памяти красным светом. Все его представления о себе, о родителях, о том, как он был похож на отца, кроме глаз… все это рухнуло в одночасье. И что он почувствовал? Конечно глухую и яростную обиду. На себя, весь мир, в принципе. Ему всю жизнь твердили о схожести. Он потряс головой. Неважно. В любом случае, он был обижен на Снейпа. И неважно, что тот не знал о своём отцовстве. Единственное верное решение на тот момент было молчать. Никогда и ни за что не говорить Снейпу. Зачем? Чтобы услышать очередную язвительную насмешку? Увидеть в этих черных глазах отвращение? Чтобы Снейп решил, что это какая-то жалкая, неудачная шутка Поттера-младшего? Нет уж. Свой горький кусок правды он оставил при себе. Он остановился у камина, уставившись на пламя. Но жалеть себя за то, как несправедливо обошлась с ним жизнь, это не то, чем он хотел заниматься по жизни. Ну уж нет. И тем не менее… — И как она вообще могла? — вырвалось у него шепотом, но он тут же мысленно отругал себя. Лили. Его мать. Судить их, родителей, которых он никогда по-настоящему не знал, он не имел права. Они были живыми людьми со своими страстями, ошибками и трагедиями. Он был благодарен им за сам факт своего рождения. Этого было достаточно. Должно было быть достаточно. Его решение было твердым и окончательным. Он не будет налаживать отношения с отцом. Не будет искать его, смотреть на него украдкой, пытаться разгадать в его поступках хоть каплю отцовских чувств. По своей воле он этого делать не будет. Ему это не нужно. Эта дверь была заперта, а ключ выброшен. Он провел рукой по лицу, чувствуя усталость. Он прошел лабиринт, умер и возродился несчетное количество раз. Он был вне времени, вне привычных законов магического мира. Он даже мог никогда туда не возвращаться, остаться здесь, в этом поместье, среди таких же, как он, потерянных душ. Затем его взгляд упал на книгу. Ведь его задача… А в чём состоит его задача? Вот в чем вопрос. Его вырвали из его старой жизни, но не дали главного — цели. Его кормили, поили знаниями, тренировали, но не говорили для какой битвы? Чем мы вообще здесь занимаемся? — пронеслось в его голове. — Они ходят на какие-то загадочные задания, возвращаются с ранами, которые сами заживают. Учат меня непонятно для чего. Хранят равновесие? От кого? Для чего? Он чувствовал себя винтиком в гигантской, непостижимой машине. Винтиком, которому рады, о котором заботятся, но который до сих пор не понимал ни устройства машины, ни ее конечной цели. И это непонимание начинало медленно, но верно глодать его изнутри. Ему нужны были ответы. И он получит их прямо сейчас.

Дверь библиотеки закрылась за ним с едва слышным стуком, отрезая потрескивание поленьев в камине. В последнее время они топились в особняке постоянно, так как каждый день шел дождь. Так было и сегодня. Гиацинт не следил за временем года, но кажется сейчас на дворе стояла поздняя осень. В длинной галерее, куда он вышел, время текло иначе. Спокойно и неторопливо, как будто бы сам дом не желал подчиняться суете внешнего мира. На полу была расстелена ковровая дорожка, а её узор, казалось, перетекал из одного состояния в другое, постоянно меняясь. Тёмно-бордовые, почти чёрные завитки сменялись охристыми восточными звёздами, которые, в свою очередь, уступали место приглушённым зелёным побегам, вьющимся по полю с синими цветами. Юноша не представлял, как можно было создать такой шедевр. Но как бы абсурдно ни было его описание, вживую он выглядел даже прилично. Полностью соответствовал этому дому. Такой же необычный. Каждый шаг Гиацинта тонул в этой роскоши, не нарушая тишины. Узор на ковре был бесконечным, и ему никогда не было конца. Стены галереи были облицованы резными дубовыми панелями. Древесина, потемневшая от времени до цвета крепкого чая, ловила свет и отражала его теплым, янтарным отблеском. Между панелями, в нишах, висели гобелены, выцветшие настолько, что лица вышитых на них рыцарей и дам превратились в бледные пятна, а сцены охоты угадывались лишь по силуэтам борзых. Над ними, на уровне человеческого роста, через равные промежутки были установлены бронзовые канделябры. Их плафоны из мутного стекла напоминали перевернутые лилии. Сейчас они не горели, но стоило пройти мимо, как внутри чуть вспыхивали голубоватые огоньки, подобные тем, что встретили Гиацинта в лабиринте. Слева тянулся ряд высоких арочных окон, стекла в которых не менялись с момента постройки здания. Но именно они превращали обычный дневной свет в нечто сакральное, когда косые солнечные лучи пробивались внутрь, пронзая полумрак галереи. В них бесчисленными стайками плясали пылинки, кружась в медленном, гипнотическом танце роем крошечных золотистых фей, случайно залетевших в мир людей. Они ложились на каменный пол солнечными прямоугольниками, и Гиацинт всегда задерживался, глядя, как пыль сверкает, превращая обычный воздух в драгоценную вуаль. В этом странном месте, за гранью привычного времени, было место для простой, земной красоты. Но сегодня коридор предстал перед ним в ином свете. Серое небо за окнами нависало свинцовой тяжестью, не пропуская ни единого солнечного луча. Стекло казалось мутным. А глубокий полумрак галереи сгустился до состояния сумерек, хотя на часах была лишь середина дня. Прямоугольники света, которые так завораживали его раньше, исчезли. Вместо них на полу лежали лишь размытые, призрачные пятна — настолько бледные, что их можно было принять за блики от воды. Ковровая дорожка потеряла свои цвета. Бордовый стал цветом запёкшейся крови, охристый — пеплом, а зелёный — тиной. Гиацинт остановился посередине галереи, посмотрел на длинный ряд окон, за которыми клубились свинцовые облака, и двинулся дальше. Свернул в северное крыло, где воздух обычно был прохладнее и остановился у двери с бронзовым молотком в виде львиной головы. Он постучал. — Войдите, — раздалось из-за двери. Гиацинт толкнул дверь и шагнул в кабинет, оставляя за спиной коридор, утопающий в тенях. Это было царство выдержанной мужской эстетики, где каждая вещь знала своё место. Комната была не слишком большой, но с очень высоким потолком. Воздух пах воском, старой бумагой и вишневым табаком, хотя Алистер не курил — так пахла сама мебель. Стены кабинета были отделаны тиснеными обоями глубокого, насыщенного цвета бутылочного стекла. Тиснение изображало переплетённые ветви дуба и лавра — символов стойкости и победы. В трёх местах из этой зелени выступали встроенные книжные шкафы из чёрного дерева, за стеклом которых выстроились ряды фолиантов в кожаных переплётах с золотым тиснением. Местами между шкафами висели зачехлённые старые карты и барометр с латунным диском, стрелка которого застыла на отметке «Переменно». Вглядевшись, Гиацинт заметил то, чего не видел раньше — возможно, потому что раньше никогда так пристально не всматривался в этот странный прибор. Вокруг центральной надписи, расходясь по кругу мелкими буквами, теснились другие обозначения. Всего их было девять — словно девять стрелок на тех часах, что когда-то поразили его в доме Уизли. Те часы не показывали время. Вместо цифр на их циферблате были начертаны слова: «Дом», «Школа», «Работа», «В пути», «Потерялся», «Больница», «Тюрьма». И там, где на обычных часах стоит двенадцать — «Смертельная опасность». Девять золотых стрелок, по одной на каждого члена семьи. Гиацинт тогда, ещё мальчишкой, подумал, что это самое замечательное и пугающее изобретение, которое он когда-либо видел. Молли Уизли могла одним взглядом узнать, в порядке ли её близкие. Этот барометр, подумал Гиацинт, устроен по тому же принципу. Он наклонился ближе, разбирая надписи. Они были выгравированы на тусклой бронзе, почти сливались с металлом. В самом верху, над стрелкой, красовалось: «Равновесие». Правее, на отметке, где обычно бывает «ясно»: «Между мирами». Левей: «Вне времени». Затем, опускаясь всё ниже по кругу по часовой стрелке: «Бдение» «Напряжение» «Сдвиг» «Разрыв» «Вторжение» «Разрушение» «Смертельная опасность» И в самом низу, там, где у обычных барометров значится «шторм» (на цифре 6), крупными буквами было выведено: «Хаос». Стрелка дрогнула. Совсем чуть-чуть — на волосок, но Гиацинт готов был поклясться, что она сместилась. Ещё мгновение назад она указывала ровно на «Переменно» — нейтральную отметку. Теперь же её кончик замер на границе, разделяющей «Переменно» и «Вне времени». — Нравится? — раздался голос Алистера откуда-то из глубины кабинета. Гиацинт резко выпрямился, понимая, что застыл перед барометром словно заворожённый. — Он не погоду показывает, верно? — Нет, — Алистер встал рядом, тоже глядя на латунный диск. — Это один из маяков. Их несколько в разных мирах. Он показывает, в каком состоянии находится мир. Чем ближе к «Хаосу» — тем хуже. Гиацинт перевёл взгляд на стрелку. Она больше не двигалась. Застыла на границе, как вкопанная. — Сейчас она показывает «Переменно», — заметил он. — Да. — Алистер отвернулся и направился к своему креслу. — Вопрос в том, надолго ли. Садись, Гиацинт. — Зачем я здесь? Не в поместье, не в Круге, а вообще. Зачем меня вытащили? — Хороший вопрос. Не лучший, но хороший. — Не играй со мной словами. — А ты не кипятись, — Алистер подался вперед и его голос стал чуть твёрже. — Каждый из нас проходил через это. Кот — в восемнадцать лет. Змей — в двадцать два. Я — в тридцать, и поверь, меняться в этом возрасте куда сложнее. Гиацинт выпрямился в кресле. — Так ответь. Алистер посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке кабинета его глаза казались почти чёрными. — Наш враг — это хаос. Когда слишком много магии в одном месте. Когда кто-то из другой реальности ломится туда, где его не ждут. Когда время начинает течь вспять, а люди — сходить с ума. Мы здесь, чтобы чинить то, что сломали другие. И иногда — чтобы не дать сломать. — Но почему я? — голос Гиацинта дрогнул, и он сам ненавидел себя за эту дрожь. — Вы прекрасно справлялись без меня. — Справлялись, — согласился Алистер. — Лабиринт даровал нам способности. Мы можем жить сколько угодно долго, но мы не бессмертные и не всеведущие. Нам нужно пополнение. Тот, кто посмотрит на мир свежим взглядом. — Это не ответ. Алистер усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты прав. Не ответ. — Он откинулся в кресле, на мгновение прикрывая глаза, словно собирался с мыслями. — Ты знаешь, что большинство людей даже не замечают, что у них был выбор? Гиацинт нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — В каждом мире, в каждой жизни есть точка. Момент. Иногда он длится секунду, иногда — больше. Но в какой-то момент перед человеком открывается развилка. Один путь — привычный, предсказуемый, тот, который от него ждут. Другой — неопределённый. Без карты и обещаний. — Алистер открыл глаза и посмотрел прямо на юношу сидящего перед ним. Гиацинт сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Он не замечал этого. В его глазах горел огонь жизни. Они жаждали получить ответ. Алистер видел этот взгляд не в первый раз. Кот пришёл в поместье с таким же взглядом человека, который разучился верить, но отчаянно хотел найти хоть одну причину начать снова. Алистер думал: «В кого бы ты превратился, если бы остался там? В героя? В мученика? В ещё одну пешку на чужой доске?» Он знал ответ. Гиацинт превратился бы в тень. В того, кто живёт не своей жизнью. В мальчика со шрамом, который делает то, что от него ждут, потому что его самого никто никогда не спрашивал. Но сейчас Гиацинт смотрел на Алистера так, словно от каждого его слова зависело всё. Не потому, что он верил Алистеру. А потому, что ему отчаянно нужна была правда. — Ты думаешь, мы не знаем, что ты чувствуешь? Гиацинт дёрнул уголком губ. — Правда? — горько прозвучало и Алистер почти почувствовал её вкус. — Знаете? Алистер выдержал паузу, а потом заговорил тише, словно раскрывая секрет, который не предназначен для чужих ушей. — Давным-давно реальности боролись друг с другом за главенство. Война временных линий едва не привела к полному уничтожению всего сущего. Но потом появились те, кто установил мир. Они объединили мультивселенную в одну линию. Священную линию. Теперь они защищают и хранят верное течение для всех и каждого. — Хранители времени? — перебил Гиацинт с усмешкой. Алистер поднял бровь. — Откуда ты знаешь? — Понятия не имею. Слово само выскочило. — Интересно. — Алистер на мгновение задумался. — Но суть в том, что иногда такие, как ты, искривляют путь, созданный этими Хранителями. Они называют это событием Дисбаланс. — Дисбаланс? — Точка, после которой вариант становится неисправимым. Ты мог начать восстание. Мог опоздать на поезд. Мог сказать «нет» там, где должен был сказать «да». Неважно. — Алистер наклонился ближе. — Важно то, что ты запустил это событие в тот самый момент, когда стоял на поле и решил не возвращаться. Гиацинт замер. — Откуда ты… — Знаю? Потому что я был там. Я видел, как ты развернулся и пошёл в противоположную сторону от того, что было предписано. Хранители не одобрили бы твой выбор. Ты стал вариантом. — Вариантом? — Тем, кого быть не должно. Тот, кто в Священной линии должен был остаться и стать героем-мучеником. Потерять всех, страдать, умереть и воскреснуть, чтобы другие стали лучше и сильнее. — Алистер помолчал. — Ты рождён не для счастья, Гиацинт. По замыслу Хранителей, в этой вселенной ты рождён нести боль, страдания и смерть. Чтобы другие, глядя на тебя, становились лучше. Гиацинт побелел. — Это… я не хочу! — Понимаю, — Алистер кивнул. — Но Хранители так не считают. Для них ты — ошибка. Баг в системе. Который нужно стереть или перезагрузить. — Перезагрузить? — Стереть твою личность. Вернуть в начало. Сделать из тебя послушную марионетку, которая пойдёт по предписанному пути. — И поэтому меня затянуло в лабиринт? Потому что я — вариант? Алистер медленно кивнул. — Да. Гиацинт провёл рукой по лицу. — Ты прошёл лабиринт. Твой мир продолжает существовать. — Но как? Я же ушёл. — Ты ушёл. Но время сложная штука, Гиацинт. Лабиринт забрал тебя в тот самый момент, когда ты сделал выбор. Но в твоём мире осталась твоя версия. — Другой Гарри? — голос Гиацинта сел. — Да. Тот, который не делал этого выбора. Который, возможно, даже не помнит, что у него был шанс изменить всё. — Алистер посмотрел ему прямо в глаза. — И он жив. Идёт по своей дороге. Сражается, теряет, побеждает. Делает то, что должен. — А я? — А ты вышел за пределы. Лабиринт не наказывал тебя, Гиацинт. Он дал тебе шанс стать тем, кто хранит равновесие. Не в одном мире. А во всех. Гиацинт молчал, переваривая услышанное. — И все, кто в этом доме… — медленно произнёс он, — такие же? — Да. Кот, Змей, я, остальные — мы все когда-то стояли перед выбором. Мы все сказали «да» неизвестности. Лабиринт забрал нас у наших миров. Но он не стёр нас. Он дал нам новую цель. — Хранить равновесие. — Именно. Твой мир продолжает жить без тебя. Твоя версия идёт по своему пути. И пока он идёт — всё в порядке. Нити не рвутся. А ты здесь. И ты будешь делать то же, что и мы. — Но зачем? — голос Гиацинта дрогнул. — Я ничего не знаю. Я не умею… — Научишься. И однажды ты сам будешь смотреть на барометр и понимать, куда нужно идти, чтобы нити не порвались. Гиацинт медленно поднялся. — Что мне делать сейчас? — Иди в свою комнату. Отдыхай. Завтра в шесть утра Кот будет ждать тебя в спортзале. — Кот? Он что, инструктор по физподготовке? — Гиацинт выгнул бровь. — Он — инструктор по выживанию, — поправил Алистер. — А это, поверь, гораздо важнее. Спокойной ночи, Гиацинт. — Спокойной ночи, — ответил юноша и направился к двери. У порога он остановился. — Алистер? — М? — Тот другой Гарри… он счастлив? Алистер посмотрел на него долгим взглядом. — Он жив. Он сражается. У него есть друзья, враги, цель. А счастлив ли… это ты у него спроси. Если когда-нибудь встретитесь. — Мы можем встретиться? — Миры иногда пересекаются. Но это опасно для равновесия. — Алистер покачал головой. — Не ищи встречи с ним, Гиацинт. Поверь, так будет лучше для вас обоих. Гиацинт кивнул и вышел в коридор. За его спиной стрелка барометра наконец замерла ровно на отметке «Вне времени».