Я не умер

      Если вы думаете, что услышанное в кабинете Манова меня хоть как-то взволновало, вы ошибаетесь. Меня нисколько не удивило, что мой личный демон участвует в разборках и битвах по переделу сфер влияния в Нижнем. Я даже гордился тем, что он у меня такой крутой! Кому, как не Манову, быть хозяином всего криминально-мистического бизнеса в этом городе? Он спокойный, практичный, у него реально всё схвачено. Да ещё и козырь такой на руках с этим универсальным переходом! Как я понял, те десятки написанных мною дверей были необходимы только потому, что каждая дверь открывала разовый проход в свой уникальный мир. Или создавала особый портал для каждого визита по сторону? В этом я до сих пор не разобрался: одна реальность тут, а другая там, или за каждой дверью она своя?       Реальность предстала передо мной в моём бестелесном состоянии лёгкой, но весьма прочной сеточкой, ячейки которой совершенно бессистемно становились туннелями, ведущими в другие миры. Я нырял как маленькая рыбка туда и обратно, иногда замечая, что хозяин в ячейке вполне определённый. И он словно сдаёт в аренду свои сны и фантазии, пуская туда тех, кто чем-то заплатил за билет.       И я понял, что случилось со Сколотовой. Ячейка, в которой помещался её мир, обуглилась и словно бы вытекла, оставляя после себя пустоту. Но вот сама она создала тот мир, который высосал её земную жизнь, или её затянуло в уже существующую реальность? Или вся драма была в том, что она не стала художником и не отрисовала прожитое в душе во всех подробностях на бумаге? Потому и кончились оба в один момент: и Сколотова, и открытый ею мир. Который, вполне возможно, по-прежнему существует где-то там, но только уже недоступен земному взору.       Я узнавал о потустороннем всё больше и всё больше запутывался: создаёт художник миры или просто делает их явными? Хотя я же не создал Манова. Я просто увидел его, стоящим по ту сторону, будто бы за стеклянной стеной, и словно растворил её, сделав его своей кистью плотным и осязаемым по эту.       Я нашёл когда-то написанную мной картину и придирчиво её рассмотрел. К моему разочарованию в том портрете больше не было жизни. Душа Манова не заключалась в нём и никакой власти над ним портрет не давал. Теперь эта, неплохая в целом, картина стала похожа на слинявшую змеиную шкурку: заключённый в изображении дух сбросил ставшую ненужной оболочку и ушёл в созданное мной тело.       Но я вспомнил своё томление и сердечный жар, которые вкладывал в каждый мазок. Я действительно был влюблён. Я жаждал хотя бы видеть — телесным зрением, а не в фантазиях — того, кем был одержим. И я выписывал — с чувством и сладострастием — каждую венку на руках, которые хотел целовать, каждую тень и каждый блик на лице.       Вот интересно, куда всё делось? Почему, когда мы встретились в этой жизни, влюблённым до беспамятства оказался вовсе не я, а Манов?       Ой, я только что признался себе в том, что знаю: Манов меня вовсе не использует, он меня любит. Или всё-таки использует? Открывает мной двери.       Как же трудно думать, когда ты совсем для этого не приспособлен! Я упёрся лбом в шершавую стену с той самой фреской, где впервые увидел предмет своей страсти. Заморские послы все глядели на князя, которому принесли подарки и свои верительные грамоты, и только Протоманов смотрел прямо на зрителя. А ещё в его руке был свиток. И этот свиток вдруг приблизился к моим глазам как через зум фотоаппарата, и я смог прочесть надпись: «Сердце царя, как потоки воды в руке Бога: куда хочет, направляет их».       Я всполошился. Это про кого? Кто из нас двоих бог: Манов или я? Или оба мы как два ручейка? Я ведь правильно понял — это послание? А, кстати, как я его понял? Во сне в моём мозгу работает встроенный переводчик с церковнославянского?       Я снова ткнулся в стену лбом и даже побился об неё слегка. Мыслить было всё также тяжко. Облекать в слова что-то, что в них не вмещалось, виделось мне пыткой. И я взял кисть. Прямо в воздухе писалась моя картина, и главное в ней было не на полотне, а в пустотах между нитями, из которых оно было соткано. Я пытался разглядеть сквозь эту частую сетку, что там, по ту сторону, и чудилось мне, что оттуда на меня тоже смотрят, и что там свет и бог. А что видели оттуда?       И я понял: если целиком просочиться сквозь сетку, я узнаю, что там, а если заглядывать в каждую ячейку, реальность ускользнёт, останется вымыслом. Захотелось проверить, сумею ли я совершить этот грандиозный переход, не поддаваясь гипнозу каждой частной реальности, которая при малейшем признаке внимания разрасталась до размеров космоса. Я заставил себя не видеть деталей. Отодвинулся и окинул взглядом своё полотно. Попытался смотреть сквозь сетку, а не на неё. И вроде бы сумел разглядеть звёздное небо, которое смотрело на меня миллионами глаз. Там было столько пустоты! Вопиющей и жаждущей: жизни, красок, страстей и крови. Вот оно что: бог, он как я — художник. Значит, я ручеёк — ведь я же не знаю, куда направляюсь и зачем. Я кисть в божеской руке. И мы оба рисуем Манова.

***

      Когда я открыл глаза, я увидел тюль: простую такую сетчатую шторку. Я стоял у окна и таращился на неё, не моргая. Все мои прозрения насчёт реальности оказались обычной занавеской? Я сразу вспомнил рассказ Оруэлла про офицера, служившего с ним в бирманской полиции, который, накурившись как-то гашиша, понял нечто грандиозное об этом мире. Уже теряя сознание, офицер записал откровение на бумажке, а очнувшись, прочёл: «Банан велик, а кожура ещё больше». Что-то похожее произошло, вероятно, и со мной.       Так я думал ровно до того момента, как меня окликнули. Я обернулся и понял, что нахожусь не в квартире Манова. У него и занавесок-то не было! В комнате я увидел Гену, который наливал себе что-то алкогольное из хрустального графина.       — Василий Дмитриевич просил меня приглядеть за вами, — легкомысленно улыбаясь, сказал мне Гена. — Отправил меня к вам, чтобы вам не скучно было.       Я молчал и хлопал ресницами словно кукла. Гена — глюк? Где я, как долго и зачем?       Гена между тем развалился в кожаном кресле и мыском ботинка (я не шучу!) указал мне на те чертежи, которые Манов при мне спрятал в сейф. Я чуял в происходящем какой-то подвох, но из-за трудностей с думанием не мог облечь свои интуиции в слова. И я взял верхний лист в руки.