Я не умер

      Выходить в город, чтобы увидеть всех участников игры в путешествия по другим мирам, оказалось вовсе необязательно. Это я узнал, когда Манов устроил мне «безопасную», как он сам выразился, прогулку.       Я сначала не понял, что не так, потому что мы вышли из дома обычным способом и не спеша направились к центру города. Я даже успел жадно подышать полной грудью, как полагается затворнику, и полюбоваться облаками, пока не заметил, что на улице, несмотря на ранний вечер, совсем нет прохожих. А ведь мы уже шли по тем местам, где обычно полно туристов.       Тут уж я обратил внимание и на странное освещение: сероватое и какое-то призрачное. Я кинул вопросительный взгляд на Манова и тот весело посмотрел на меня в ответ.       — Ты очень рассеянный, — сказал он с улыбкой. — Мы ведь вышли не в ту дверь, что всегда. Из квартиры.       Я остановился как вкопанный и возмущённо уставился на Манова. Хотя негодовать мне следовало на себя. Ведь, получается, Манов мог увести меня хрен знает куда и я бы даже не заметил!       — Ну, и где мы? — с вызовом спросил я.       Манов задумался.       — Ну, как тебе сказать… В проекции.       — Это что ещё за хрень? — ошалел я.       — Это ненастоящий мир. Здесь никто не живёт. — Манов повёл рукой вокруг, как будто предлагал полюбоваться красотами. — Зато сюда проецируются все перемещения между мирами.       — Следилка, что ли? — Я с удивлением огляделся. — И как это работает?       И тут я увидел, как в конце улицы мелькнула тень. Причём пронеслась сверху вниз, как метеорит. Я даже вздрогнул.       Манов перехватил мой испуганный взгляд и крепко взял меня за локоть.       — Видел, да? Если представить, что здешние небо и земля как два куска ткани, человек проходит через них как иголка. А его след — нитка.       — Так мы совсем никого здесь не встретим? — нервно спросил я, невольно прижимаясь к Манову.       Ответить он не успел, потому что очень остро в здешней тишине прозвучал визг тормозов и раздался звук удара — такой смачный, что легко представилось, как капот машины смялся фольгой о бетонный столб.       Я сорвался с места раньше, чем успел подумать, что здесь нет ни машин, ни людей. Я добежал до перекрёстка и замахал нелепо руками, пытаясь удержаться на краю дыры, сквозь которую был виден асфальт другого мира и фигура женщины в серой блузе, безжизненно распластавшейся перед покорёженным автомобилем. Тут я, наконец, сообразил, что передо мной не дыра, а скорее окно. Что кусок земли просто стал прозрачным, чтобы я мог наблюдать эту сцену внизу.       Манов подошёл неслышно и снова взял меня под локоть.       — Кто это? — нервно спросил я. — Ты её знаешь?       — Это Сколотова, — хмурясь, ответил Манов, наблюдая за суетой вокруг места аварии. — Она могла бы быть такой как ты, но увязла всеми лапками в одной увлекательной истории. Отсюда она была похожа на растянутую между мирами пружину, и мне всегда хотелось узнать, что с нею будет, если та, другая её часть, умрёт. Вот и узнал. И вот что я тебе скажу, Женя...       Я молча уставился на Манова, ожидая продолжения.       — Пока я не найду ритуал, который свяжет нас так, чтобы ты всегда был под моей защитой, никаких больше прогулок.       — Под защитой или всё-таки под контролем? — бросил я раздражённо.       Манов в своей бесячей манере спокойно проигнорировал мой вопрос.       — Пойдём, — деловито сказал он, приобнимая меня за плечи. И потянул за собой в ту сторону, откуда мы и пришли.       У меня было сильное желание сбросить его руку и сбежать, но я понимал, что бежать здесь некуда, поэтому позволил себя вести под домашний, по сути, арест.       — Так что мне теперь целыми днями тут делать? — плюхнувшись на банкетку в прихожей, зло спросил я. — Бухать?       Манов нехорошо так задумался и ответил не сразу.       — Нет, Женя, пить тебе точно нельзя. Через тебя бог весть что сюда повалит, если ты ничего соображать не будешь. Пожалуй, тебе и рисовать сейчас нельзя.       — И пальцем по стеклу водить тоже? — разобиделся я. — Может, и в компьютерные игры играть нельзя? Компьютер ведь тоже дверь. Или окно?       Манов молчал и что-то как будто делал: взглядом, всем собой. Я так и не понял, что именно, потому что сознание моё стало гаснуть и через секунду померкло совсем.

***

      Я плыл в каком-то вязком тумане и иногда выныривал у знакомых берегов. И каждый раз погружение в свои воспоминания и сны было для меня таким ярким, что я совсем забывал себя настоящего.       Особенно сильно поглощало меня детство. Оно было таким сочным и осязаемым, что я будто заново рождался в нарядных полянах среди одуванчиков и действительно имел за плечами только шесть или восемь лет жизни, когда крутил педали дребезжащего по кочкам велосипеда на пыльных просёлочных дорогах. Я увлечённо малевал кривоватые деревья и домики смачно аляповатой гуашью и с аппетитом ел вкуснейший хлеб с маслом и вареньем. Глаза мои горели, когда я пинал футбольный мяч на школьном стадионе. Я ощущал восторг простой телесной жизни — без мучительных раздумий о её смысле, без рефлексии над каждым своим душевным движением. Да, вы правильно поняли: я опять радовался тому, что можно не думать.       Радовался я, однако, недолго. Не знаю, о чём думал Манов, усыпляя меня, но тело-то он, положим, таким образом обезвредил, а вот беспокойный и любопытный мой дух — нет. И, разумеется, в мире снов оказалось сколько угодно дверей. Да там и без дверей можно было легко оказаться где угодно. И я оказался. В кабинете Манова.       Клянусь, он это почувствовал! Зыркнул в тот угол, где я соткался из воздуха, даже прищурился, но его отвлёк секретарь.       «Наконец-то! — мысленно возликовал я. — Наконец-то я увижу собственными глазами, каков Манов в реальном деле, без свидетелей». Так-то от его вечной безмятежности, любезности и позитива не у одного меня, думаю, сводило скулы. А ещё я разволновался от мысли, что сейчас точно узнаю, есть у Манова что-то с этим античным красавчиком или нет.       — Костя! — недовольно окликнул помощника Манов. — Где чертежи?       — Те, что Шехонский принёс?       — Да, эти.       Я наслаждался, видя как нелюбезен с красавчиком Манов. Правда, меня беспокоило, каким усталым он при нём выглядел. Или позволял себе выглядеть? При мне-то Манов всегда излучал ЗОЖную бодрость. Неужто притворялся?       Тем временем Манов разворачивал чертежи и пространство менялось. Я вдруг оказался среди бесконечного количества зеркал. Стало непонятно, где, собственно, Манов, а где его отражение или отражение отражения. Чертежи причудливо ломались в зеркальных гранях, выстраивались в абстрактные картины и лабиринты.       — Чёрт! — с досадой ругнулся Манов, схлопывая зеркальный хаос простым сворачиванием бумаг, которые держал в руках. — Нужна формула. Ты нашёл что-нибудь?       — Ищем, — по-военному чётко и без эмоций ответил помощник. — Но я по-прежнему уверен, что Евгений безо всякой формулы всё нам откроет.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сухо возразил ему Манов. — Ищите формулу. Спишитесь со столичными экспертами или даже с заграничными специалистами. Деньги все любят вне зависимости от места жительства.       И тут я озадачился вопросом: что же держит Манова в Нижнем? Почему он здесь, а не в столице? С его-то умениями и ресурсами. К чему он тут так прикипел?       — Без жертвы не обойтись, — бесстрастно напомнил помощник. — Точка перехода закрыта с помощью жертвы, поэтому ключ от неё — тоже жертва.       — Ох, уж эти людишки! — осуждающе покачал головой Манов. — Без кровопролития им не живётся. Радует только то, что не только мы, но и наши конкуренты не могут пока открыть этот ход.       — Они о переходе и не знают, — угодливо поддакнул помощник. — И даже не догадываются, что существует универсальный.       Манов вдруг волшебным образом обернулся привычным собой: лёгким, уверенным, невозмутимым. Он запер чертежи в сейф и налил себе воды из графина.       — Вот пусть и дальше не догадываются, — улыбнулся он. — Пока идёт передел, нам нужно подмять под себя, если не всех, то подавляющее большинство местной фауны.       — Да уж. Разборки перешли в горячую фазу. Вы про Сколотову слышали? — светским тоном поинтересовался помощник.       — Видел. Я это видел, Костя! — с чувством ответил Манов и отпил воды из стакана. — Высосали из неё всё и выбросили. Мне до сих пор не по себе. — Он вдруг глубоко задумался, а я почувствовал, что мысли его будто бы шарят по мне. И шарят с беспокойством и заботой. — Ладно, иди. Формулу надо найти. Наизнанку вывернитесь, но разыщите хоть кого-нибудь, кто что-то о ней знает.       Античный красавчик вышел, и я тоже вдруг распылился и снова поплыл в каких-то снах, где разглядывал фрески Нижегородского кремля и его стены полукругом с высоты птичьего полёта.