Двести лет прошло, Юра

Костя не смог бы ответить себе на вопрос, зачем он пришел сюда. Юра звонил ему три часа назад, но в это время он был у Петербурга. Наверное, то, что так хотел сказать парень, уже давно неактуально, но Костя пришел. Потому что когда Челябинск звал, Екатеринбург приходил. И так было всегда. В квартире света нет, только мелькает что-то в гостиной. Костя снимает пальто, привычно вешая на отведенный ему после самого переезда в эту квартиру Юры крючок. Если бы хозяин квартиры не спал, – а на часах сейчас мигало два часа ночи, – точно вышел бы с широкой улыбкой на лице и ворохом новостей, которые накопились за его отсутствие. Но квартира молчит, поэтому Екатеринбург почти крадется, направляясь в гостинную. Он не был готов к такому. На расправленном диване лежит Юра. Одна рука занята приставкой, другая потухшей сигаретой. Рядом с диваном стоит почти пустая бутылка, а все еще не выключенный телевизор что-то тихо бормочет. Костя вздыхает. Подходит ближе, забирает из тонких пальцев сигарету, плавно вытягивает из руки приставку, отодвигает бутылку, чтобы та не упала и не разбудила Юру, тянет наверх одеяло, сбившееся в ногах. Натягивает ткань почти до подбородка и тянется открыть окно, – Челябинск явно не утруждал себя выходом на балкон для очередной сигареты, курил прямо в комнате. Окно распахивается, Костя еще раз подходит к дивану, еще раз накрывает Татищева, убеждаясь, что накрыты в том числе и ноги, находит пульт. Остается только нажать на кнопку, телевизор выключится, и ему больше нечего будет делать в этой квартире. Что ж… Екатеринбург наклоняется к дивану, почти невесомо проводит рукой по чужим волосам. Мужчина отдергивает руку, когда Юра резко открывает глаза. – Костя? Костян? Это ты? – плохо соображает парень. – Да. Ты звонил, и я приехал. – Екатеринбург не собирается ничего объяснять, он краток. Впрочем, как и всегда. – Я звонил… – хмурится Юра. Секунда, и на лице рисуется понимание, в секунду сменившееся каким-то горьким выражением. Челябинск весь сжимается на диване, глаза зажмурены, губы сжаты, пальцы сминают одеяло. – Юр, что с тобой? – оседает на пол Екатеринбург, касаясь чужого плеча. Из чужих глаз катятся слезы, а с губ срывается тихий всхлип. Челябинск пытается отвернуться, скрыть их. Но твердая рука не дает этого сделать. – Юра, расскажи, что случилось. – очень спокойно и четко говорит Костя. – Она… – сердце замирает. – Она сказала, что это ошибка. Она ошиблась. Все неправда, Катюш. Она проговорилась. Ей… – Юра снова всхлипывает, лезет под одеяло. – Ей нравишься ты, Катюш. Она любит… – он не договаривает. Голова уже скрыта за одеялом, поэтому Костя только догадывается, что Челябинск до боли закусил губу, пытаясь заглушить всхлипы, рвущиеся из груди. Костя не разбирается в себе, не тормозит, не дает себе времени подумать. Просто стаскивает его с кровати, прижимая к себе, заключая в объятья. — Прости, Катюш. Это было пиздецки глупо – звонить тебе, ждать, чтобы ты приехал. Ты видишь все это. Теперь, наверное, будешь чувствовать себя виноватым, встречаясь с ней… – Юра снова подавляет всхлип, утыкаясь лицом в чужое плечо. – Нет, нет, я не буду с ней встречаться… – успокаивающе поглаживает его по спине Костя. – Еще хуже. Я делаю вашу жизнь хуже. – Костя ничего не успевает сказать. Челябинск отрывается от него, заглядывая в глаза. – Вы очень дороги мне. Ты и Аня. – Он назвал ее имя в первый раз за весь вечер, хотя раньше не упускал ни единой возможности проговорить, почти пропеть свое нежное “Анечка”. – Я бы все, что угодно отдал за вас, и за то, чтобы вы были счастливы. Ты слышишь, Кость!? Я, блядь, все отдам! И она тоже знает об этом. Я говорил ей, я просил ее не шутить со мной, я говорил, что это важно. Она знала! Она всегда знала, что я ее люблю! Всегда… Она врала, признавалась в ответ. И я так и не услышал зачем... – Юра опускает голову. Косте только и остается поймать его, снова прижать к своему плечу, притянуть ближе. Суровый Челябинск не сопротивляется, в голове на подозрения в “чем-то петушином” просто не остается места. Поэтому Екатеринбургу позволено сейчас почти усадить его к себе на колени, прижаться близко-близко, вскользь, почти неощутимо коснуться губами чужих волос на виске. – Ты тоже очень важен для меня, Юрочка. Я не буду встречаться с Аней, не потому, что боюсь тебя обидеть, а потому, что она мне не нравится. Ты никогда не портил мою жизнь… – добавляет он чуть позже, еще крепче сжимая парня в объятиях. Они сидели так долго. Челябинск не убирал головы с чужого плеча, видимо, боялся снова расплакаться навзрыд. А у Кости все мысли из головы вылетели. Все, что он думал, зайдя в комнату: “Опять с сигаретой уснул. Вот Юра… Просто невыносимый. Говорил же нельзя, это опасно”, и все, наподобие этого, улетучилось сразу после пробуждения Челябинска. Теперь он просто сидел, чувствуя, как Юра успокаивается, как перестает вздрагивать и как его перестают душить всхлипы, как позволяет себе повернуть голову, уложив ее на чужое плечо. Наверное, это и было главной его ошибкой. Юрина голова лежала на чужом плече, согревая горячим дыханием оголенный клочок шеи. Костя всегда знал – его шею трогать нельзя. Что угодно, – короткое прикосновение, поцелуй, укус – все это ощущалось на шее слишком ярко. Поэтому теперь, когда Челябинск почти сидел у него на коленях, прижавшись близко-близко, щекотал шею своим горячим дыханием, почти касаясь ее губами, Екатеринбург начал сдавать позиции. С этим нужно было срочно что-то делать, и Костя попытался отодвинуть от себя Юру. Но всегда голодный до касаний Челябинск теперь просто отказался отлипать от него. Что-то неразборчиво пробубнил, все же коснувшись губами шеи и придвинулся еще ближе. Екатеринбург привык к мысли, что он умеет контролировать себя в присутствии Юры, но сегодня что-то явно шло не так. От короткого прикосновения по телу побежали мурашки. – Ты самый лучший, Кость. – Юра говорит шепотом, сжимая чужой свитер в пальцах, жмурясь, сбрасывая с ресниц последние слезинки. – Лучше всех остальных. Ты мне не врешь. Челябинск не спрашивает. Юра уверен. Это вызывает мягкую улыбку, и Екатеринбург сжимает его еще сильнее. – Когда-нибудь у тебя все-таки появится девушка. Я буду слать ей каждый день открытки с пожеланиями не задохнуться в твоих объятиях. Ты очень крепко обнимаешь. – Извини. – Костя ослабляет кольцо рук, ему действительно стоит себя контролировать. – Но, знаешь, я буду ей даже чуть завидовать. – Костя затаил дыхание. Слышать такое от Юры, это… неожиданно. – Ты и так был лучшим, а теперь выяснилось,что ты самый лучший, потому что честный. И обнимаешься ты пиздато… – Юра, видимо, до сих пор не отошел от бутылки водки, которая теперь стояла где-то в стороне. – Знаешь, когда тебя обнимают так крепко, кажется, что отпускать совсем не собираются… Кажется, что вообще никогда не бросят. – Юра снова вжимается в него в ответ. – Мне тоже нравится, как ты обнимаешься. – глухо говорит какую-то глупость Екатеринбург. Он не пил, но голова отключается. Наверное, пьянит его сейчас Юра, который так ненавязчиво и просто снова касается чужой шеи губами, что-то неразборчиво шепча. – Скоро утро, Юр. Иди поспи. – Костя почти подхватывает его на руки, но вовремя себя останавливает. Вряд ли Юра оценит такой жест. – А можно мне к тебе? Я… не очень хочу здесь оставаться. – он окидывает взглядом грязную комнату. – Да, конечно. – соглашается Екатеринбург, чуть поднимая брови в удивлении. И почти стонет от разочарования, когда Юра все же поднимается с пола, выскальзывает из его объятий, выходит из комнаты. Это положение за несколько часов стало настолько привычным и удобным, что Костя стал забывать, что все это исключение. Такого больше не повторится. Но Екатеринбург ошибается. Юра обнимает его снова. В поезде, робко заключая чужую руку в объятия, устраиваясь на чужом плече, объявляя Екатеринбургу, что намерен досыпать свои законные часы. Обыденно и устало в квартире, порывисто и как-то радостно вечером, налетая на Костю со спины. Екатеринбург не протестует, каждый раз только улыбается и тянется к нему в ответ. – Обними крепче. – слышит он одним субботним вечером и не собирается противится. Тянет Юру на себя, сжимая в объятиях. С той ночи прошло несколько месяцев. Юра стал все чаще приезжать на выходные в Екатеринбург. И… не только в выходные. “Юр, ну иди, скажи Михаилу Юрьевичу: Подождите, подождите, не требуйте ничего от Екатеринбурга, я приехал к нему в гости, пусть отдохнет”. – ворчит Костя, когда Юрин приезд снова выпадает на рабочую неделю. Но когда снова отворачивается к ноутбуку, улыбается краешком рта, пряча смеющиеся глаза. Юра стал чаще улыбаться, чаще рассказывать дурацкие истории, чаще обнимать Костю, чаще закапываться в чужие волосы, чаще оставаться на чужом диване на ночь. Все это настолько вошло в привычку, что Костя уже не убирал его полотенце и щетку из ванной, Юра выбрал любимую кружку среди всех Костиных и присвоил ее себе, Костя научился играть в танчики чуть ли не лучше самого Челябинска, а Юра перестал удивляться своим портретам, которые снова и снова появлялись у Кости в комнате в окружении грязных чашек с кофе, засохшей палитры, красок и белой футболки, которую Костя, очевидно, пустил в расход и вытирал об нее кисти. Наверное, из-за обыденности всего происходящего, Костя теряет контроль. Он по привычке идет на кухню, чтобы выпить воды и уйти в спальню. На кухне, опершись бедром о столешницу, стоит Юра, уставившись в пол. Уже готовый ко сну: волосы растрепаны больше, чем обычно, в чужих штанах и футболке, которые ему заметно велики, стоит сейчас так, потягивая теплую воду из кружки. Костя улыбнулся. Он гордился собой. Его усилиями Юра стал на ночь пить воду, а не выкуривать одну-две сигареты. – Спокойной ночи. – охрипшим после тяжелого дня голосом, говорит Екатеринбург и, проходя мимо, мельком целует Юру в щеку. Проходит не больше секунды, когда до Уралова доходит, что он сейчас сделал. Он поцеловал его в щеку. Просто, но четко. Ни на что не спихнешь, никак не отмажешься, все было предельно ясно. Он боится оборачиваться, боится увидеть его глаза, полные разочарования и непонимания. Сочтет ли Челябинск за вранье и это? Ведь, Костя обманывал его. Притворялся другом, когда скорее больше подходил на роль любовника. По крайней мере, очень хотел на нее подходить. Челябинск этого не поймет, а главное – не простит. Поэтому Костя стоит сейчас, втянув голову в плечи, не шевелясь, не оборачиваясь. Мягкая подсветка на кухне выключается, оставляя комнату в темноте. Костя слышит тихие шаги. Юра где-то близко, где-то очень-очень близко. Екатеринбург ощущает легкое прикосновение чужих губ к своей щеке и слышит тихое: – Спокойной ночи, Катюш.