Между строк

Уилл опустил очки ближе к кончику носа и окинул класс взглядом поверх оправы. Макушки студентов прилежно склонились над тетрадями, в аудитории раздавались только скрип ручек и шорох страниц. Записка жгла Уиллу карман брюк так, словно была раскалена до предела, пальцы то и дело норовили нырнуть в карман и нащупать помявшийся уголок, потеребить его, ощутить реальность. Кто же, кто же из них? Он невольно вздохнул, отводя взгляд от сосредоточенных лиц. Записка горела в кармане, обжигая сквозь ткань брюк. Он так старательно делал вид, что ее не существует, что она — ошибка, недоразумение. Но слова, напечатанные на дешевой бумаге, врезались в память с какой-то пугающей четкостью. «Вы видите меня, но мне этого недостаточно. Мне бы хотелось поцеловать вас, ощутить вкус ваших губ, запах вашей шеи, увидеть как вы по-настоящему смотрите на меня». Слова, звучащие как признание и упрек одновременно. Уилл нахмурился. Нелепо, по-детски нелепо, так не ведут себя взрослые люди. Ему и в голову не приходило, что так могут повести себя ученики в этой чопорной, замкнутой английской школе. Он пытался убедить себя, что это всего лишь проявление одиночества этих детей. В этом пансионе они как в клетке — лишенные родительской любви и внимания, они тянутся к любому проявлению доброты, к любому взрослому, который обратит на них внимание. Это просто поиск хоть какой-то привязанности, пусть даже выраженной так неловко, нелепо, на грани недопустимого. Но это явно был кто-то из них, из учеников старших классов. Просто шутка или намек на нечто более глубокое? На что-то, что вызывало у Уилла неприятное покалывание в животе, словно от выпитого натощак крепкого кофе. Даже думать об этом было преступлением. Но в глубине души Уилл не мог прогнать от себя смутное беспокойство. Его собственная жизнь, пусть и полная научных изысканий и глубокого изучения литературы, тоже была не самой простой. Он преподавал не от любви к детям, а скорее от того, что здесь его никто не трогал, оставляя наедине с книгами и собственными мыслями. Он научился выстраивать форты, чтобы чужие эмоции не задевали его за живое, нашел покой в тихих вечерах в библиотеке за книгами или сочинениях учеников. Он мог бы сказать, что был почти счастлив в своей маленькой непроницаемой раковине. И этот жест, этот напечатанный крик души, тронул его, выбил из колеи. Снова сделал юным и одиноким, тем странным мальчиком в рваных джинсах и с сумасшедшим необъяснимым даром эмпатии, которого никто не понимал. Которого боялись. Уилл знал, что подобные проявления неэтичны, что он должен поговорить с школьным психологом и передать записку ему, возможно, оправдаться, объяснить, что это неправильно и он не давал ни единого повода, чтобы к нему проявили такой интерес, но часть его, часть, которую он не понимал и боялся признать — часть, неразрывно связанная с его эмпатией — хотела понять, кто же этот ученик. Его взгляд снова скользнул по студентам. Все они казались такими сосредоточенными, такими правильными, прилежными. Он не мог представить, кто из них мог быть автором такой записки. Он видел в них только детей, и ему было сложно представить, что кто-то из них мог чувствовать что-то настолько сильное. На грани эротического напряжения. В пубертате, на который пришлись годы одиночества, Уилл тоже отчаянно мечтал о любой близости. Уилл помотал головой, отгоняя эти мысли. Он должен вести себя как преподаватель, как профессионал. Он должен был просто сдать эту записку психологу и забыть о ней. Но что-то внутри, словно червь, грызло его, не давая ему покоя. Ему хотелось вытащить записку из кармана, развернуть ее, провести кончиками пальцев по напечатанным буквам, разгадать тайну, которая была спрятана между строк. Решить головоломку. «Нет, — подумал он. — Это просто детская выходка. Нельзя придавать этому значения.» Но его сердце, вопреки всем доводам рассудка, продолжало биться быстрее. Уилл постарался сосредоточиться на своих бумагах, но периферийным зрением ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Он не поднимал головы, но кожей чувствовал, как нарастает ощущение чужого внимания. Словно он был объектом наблюдения, препарирования. Наконец, он не выдержал. Медленно поднял глаза и встретился взглядом с Ганнибалом Лектером. Ганнибал не писал. Его ручка покоилась на парте, а взгляд был прикован к Уиллу — изучающий, словно он был учебником, который надо прочитать и понять. Его глаза были темными и глубокими, полными нескрываемого интереса, который смутил и встревожил Уилла. В них не было детской наивности, но было что-то зрелое, не по возрасту серьезное. Это пристальное наблюдение вызвало у Уилла дискомфорт. Уилл попытался вспомнить все, что знал о Ганнибале. Он появился в школе не так давно, в начале этого учебного года, кажется — после того, как его опекуны, дядя с тетей, отправили его сюда. Ходили слухи, что они его не любили, не хотели воспитывать и попытались избавиться весьма естественным для Англии путем. О Ганнибале отзывались как о вежливом и немного отстраненном мальчике, всегда безупречно одетым и выполняющим все задания в срок. Учился он легко, почти не напрягаясь, и явно был одним из лучших учеников в школе уже после первых двух недель обучения. Более того, он вступил в школьную сборную по лакроссу — в этом виде спорта, как ни странно, он проявлял особую азартность и упорство. Уиллу на мгновение стало любопытно, почему именно лакросс, но спрашивать он, разумеется, не собирался. Да и все равно, какая разница. По школьным коридорам ходила неясная, мутная история о том, что от Ганнибала отказались родственники из-за какого-то «неподобающего случая». Уилл не знал подробностей и не хотел знать. Он помнил только по рассказам другим преподавателей в классной комнате, что он сирота, и что, как и все дети в этой школе, наверняка одинок и ищет хоть какого-то внимания. Только в случае Ганнибала это внимание почему-то не казалось таким невинным. Ганнибал приподнял бровь и позволил губам сложиться в чуть заметную тонкую улыбку, не сводя глаз с Уилла. Уилл вновь отвел взгляд, делая вид, что рассматривает какие-то записи на своем столе. Почему он вообще думает об этом мальчике? Ганнибал такой же как и все, только немного странный. Чуть более чем странный, раз уж на то пошло. Записка… И тут Уилл словно почувствовал электрический разряд. Ганнибал. Он вполне мог написать эту записку. Он явно умный, наблюдательный, возможно, знает, как манипулировать людьми, словно читая их мысли. И Уилл, по иронии судьбы, это тоже умел. Ему всегда было трудно видеть фальшь, но он умел манипулировать ею так же легко, как ею манипулируют другие. «Нет, — подумал он, отгоняя эту мысль. — Это глупость. Он просто ученик. Зачем мне вообще все это анализировать?» Он сделал вид, что читает работу одного из студентов с прошлой лекции, пробегая глазами по строчкам, но не вникая в суть написанного. Но сам все еще чувствовал на себе этот настойчивый взгляд, который, казалось, проникал под самую кожу. И от этого взгляда он почему-то не мог оторваться, снова и снова поднимая глаза и встречаясь с вишневыми насмешливыми радужками, вспыхивающими весельем каждый раз, когда их взгляды скрещивались. Как только прозвенел звонок, возвестивший об окончании урока, студенты шумно принялись собирать свои вещи. Уилл, пока они толпились у выхода, делал вид, что проверяет записи в журнале перед следующей лекцией, хотя на самом деле его внимание было приковано к одному-единственному ученику. Ганнибал не спешил покидать класс, и это ожидание раздражало Уилла. Наконец, когда в аудитории остались только они двое, Уилл медленно перевел на него взгляд: — Мистер Лектер, — сказал он с нарочитой небрежностью, — позвольте поинтересоваться, почему вы не писали вместе со всеми? Я ведь просил сдать сочинение. Ганнибал поднял на него свои темные глаза, в которых, как и прежде, играл насмешливый огонек. Он встал со своего места, медленно и грациозно, словно кот, который потягивается после долгого сна, и подхватил сумку с учебниками, закинув на плечо. — Я написал, мистер Грэм, — ответил он ровным, спокойным голосом. — И сдал его вместе со всеми. Разве вы не заметили? Уилл нахмурился. Он действительно не видел, чтобы Ганнибал что-то писал. — Похоже, я упустил этот момент, — сказал он с нажимом, чувствуя, как раздражение медленно ползет по его спине. Ганнибал подошел ближе, его взгляд стал лукавым. — Мне льстит, что вы были так увлечены созерцанием моих способностей, — отозвался он с легкой улыбкой, которая не достигла его глаз. — Но могу понять вас, я и сам не могу отвести взгляда от ваших выразительных глаз. Уилл почувствовал, как его щеки слегка краснеют. — Не говорите глупостей, — резко ответил он, пряча замешательство под напускной преподавательской строгостью. — Просто любопытствую, как вы могли написать сочинение, не притрагиваясь к ручке. — Это было мысленное сочинение, — ответил Ганнибал с невинным выражением лица. — Я визуализировал свой текст, и его поток был настолько силен, что физическое написание показалось бы мне излишним. Уилл про себя усмехнулся. Это звучало слишком самонадеянно даже для Ганнибала. — Боюсь, что для меня такие методы неприемлемы, — сказал он, стараясь держать свой голос ровным, не выдавая смешливости. — Я проверяю только работы, написанные на бумаге, а не в воображении. — В таком случае, мистер Грэм, я с удовольствием продемонстрирую вам и физическую версию моего сочинения, — ответил Ганнибал. Он протянул руку, нашел свою тетрадь в стопке и продемонстрировал исписанные страницы. Он снова улыбнулся, и на этот раз его улыбка показалась более явной, чем раньше — острая, как лезвие ножа. Уилл почувствовал, как нарастает его раздражение. Ганнибал писал свое сочинение вместо конспектов, пока он читал лекцию, догадался Уилл. Каков наглец. Но возразить на это действительно было нечего, как невозможно было и придраться. Ганнибал вернул свою тетрадь к стопке чужих, сверкнул глазами из-под ресниц, и, не сказав больше ни слова, вышел из класса, оставив Уилла наедине со своими мыслями.

***

Столовая гудела, как улей. Студенты, одетые в строгую форму, спешили занять свои места за длинными деревянными столами, на каждом из которых красовался маленький букетик осенних листьев, поправляли свои галстуки и торопливо принимались за еду. Преподавательский стол, расположенный в углу зала, был чуть тише, но и здесь не смолкали разговоры, смех и звон столовых приборов. Уилл, как обычно, сидел в стороне от остальных, поглощенный своими мыслями. Он медленно без интереса ковырялся вилкой в овощном рагу, время от времени задумчиво поглядывая в окно. Там набирал обороты октябрь, золотя листву на деревьях в школьном парке и сгущая туманы по вечерам и утрам. Уилл почти не участвовал в разговорах коллег, предпочитая тишину и одиночество. Его не привлекали ни сплетни, ни обсуждения школьных дел, ни шутки, которыми обменивались остальные преподаватели. Он был здесь наблюдателем, чужаком, который лишь издалека следил за жизнью школы, не участвуя в ней напрямую. Уилл так и остался новичком в коллективе, несмотря на целый год работы и только что начавшийся новый осенний семестр. Американцем, как говорили другие, словно это было чем-то оскорбительным. Уилла это не задевало, он давно привык не вписываться ни в одну компанию. Вскоре за его стол подсела коллега — Алана Блум, женщина с острым умом и проницательным взглядом. Она всегда казалась открытой и общительной, но за ее улыбчивостью скрывался наблюдательный и аналитический ум. Алана всегда проявляла к Уиллу дружеский интерес, хотя он и не всегда отвечал ей взаимностью, но она обладала не только очаровательной улыбкой, рождающей ямочки на щеках, но и стоическим терпением. Уилл ценил ее за это. Она, как и Уилл, родилась в Америке и это маленькое географическое событие объединяло их больше, чем они, возможно, хотели бы. — Уилл, — поздоровалась Алана с теплой улыбкой, — как проходит твой день? Ты сегодня какой-то задумчивый. — Просто устал, — ответил Уилл, привычно стараясь не смотреть ей в глаза. — Много дел в начале семестра. Алана подняла бровь, не поверив его словам. — Не притворяйся, Уилл, — сказала она, — ты всегда выглядишь так, словно решаешь мировые проблемы, но сегодня они особенно велики. Какая вселенская напасть беспокоит тебя на этот раз? Уилл не ответил сразу, взвешивая свои слова. Поделиться произошедшим хотелось отчаянно. — Просто… — начал он, запнулся и прокашлялся, — замечала ли ты, как иногда некоторые ученики… слишком много внимания уделяют преподавателям? Алана изучающе посмотрела на него, не спеша с ответом. Она знала, что Уилл не задает вопросы просто так, для поддержания светской беседы, поэтому обдумала свой ответ почти с неприличной, для всех, кроме Уилла, паузой. — Конечно, — наконец сказала она. — Особенно в закрытых школах, таких как наша. Дети здесь часто одиноки и ищут внимания, привязанности. Иногда они видят в нас не просто учителей, но и кого-то, кто может их понять. Уилл кивнул, соглашаясь с ее словами, хотя в душе понимал, что и случай Ганнибала, и записка были чем-то иным. — Но иногда это может быть… немного навязчиво, — добавил Уилл, стараясь говорить как можно более осторожно. Алана улыбнулась понимающе. — Да, бывает и такое, — согласилась она. — Некоторые ученики могут привязаться слишком сильно. Но это, в большинстве случаев, проходит само собой. Главное, не придавать этому слишком большого значения. Уилл почувствовал некоторое разочарование от ее слов. Ему хотелось услышать что-то более определенное, но Алана явно не собиралась углубляться в детали, да и он сам не готов был открыться ей до конца. — Наверное, ты права, — ответил он, стараясь придать своему голосу спокойствие. — Просто нужно не обращать на это внимания. Алана посмотрела на него с едва заметной грустью. Она понимала, что Уилл не делится с ней всем, и что он переживает что-то большее, чем просто усталость. Но она не стала давить на него, зная, что он сам должен прийти к ней, когда будет готов. — Если тебе понадобится моя помощь или просто захочется поговорить, — сказала она с теплотой, — ты знаешь, где меня найти. Уилл благодарно улыбнулся ей и допил свой чай, поднимаясь из-за стола. Обед остался практически нетронутым.

***

Вечер опустился на школу, принеся с собой тишину и покой. В студенческих спальнях уже погас свет, и только в кабинетах и спальнях преподавателей еще горели настольные лампы. Уилл сидел за старинным письменным столом, в своей небольшой комнате, окруженный стопками тетрадей. Он плеснул себе контрабандный виски в стакан, сделал медленный глоток, и начал проверять сочинения студентов. Строго говоря, пить на территории школы было запрещено и студентам, и преподавателям, но он не собирался выходить из спальни и попадаться кому-то на глаза, и, тем более, делиться виски с кем бы то ни было. Поэтому это маленькое нарушение казалось вполне разумным компромиссом в борьбе со скукой, вызванной проверкой домашних заданий. Он методично просматривал страницы, выискивая ошибки и недочеты, но его мысли постоянно возвращались к записке и к темным глазам Ганнибала, которые он мысленно перестал отделять друг от друга. Его раздражало, что этот мальчишка так сильно его беспокоит. Уилл пытался сосредоточиться на работах своих подопечных, но все тщетно — мысли то и дело скользили обратно к Ганнибалу. Острый профиль, светлые ресницы и брови, полные губы. Красивый засранец, знающий о собственной привлекательности. Сочинения, как всегда, были разными. Некоторые были хорошо написаны, другие — посредственно, третьи были откровенно слабыми. Уилл ставил оценки и делал заметки, но делал это как-то механически, без особого энтузиазма. Он проверял их, но не видел за этими словами личностей детей. Многие цитировали его самого, Уилла, дословно приводя в пример лекцию, в надежде, что это впечатлит его и польстит. Уилла это не впечатляло. Не было ничего особенного в том, чтобы процитировать преподавателя, гораздо важнее, сложнее и глубже были работы, полные личного рассуждения студентов, их осмысления прочитанных книг, сублимации чувств. Таким работам Уилл с удовольствием ставил высокие баллы, но в сегодняшнем улове их почти не было. Наконец, когда осталась последняя тетрадь в стопке, Уилл откинулся на спинку стула и сделал ещё один глоток виски. Он знал, что это сочинение Ганнибала. Он специально оставил его на десерт, словно проверяя свою силу воли, испытывая себя на выдержку. Снова его посетило это нелепое чувство, что он находился под пристальным наблюдением этого ученика. «Которого даже нет в комнате», — раздраженно одернул себя Уилл, но темные глаза с лукавым прищуром тут и там поглядывали на него из темных углов спальни. Он открыл тетрадь и начал читать. С первых же строк стало понятно, что это не обычное школьное сочинение. Текст был написан красивым, изящным почерком, как будто он писал пером, а не ручкой, и таким языком, словно сам Ганнибал писал старинный роман. Слова текли плавно и уверенно, описывая детали с необыкновенной точностью и глубиной. Уилл был поражен. Ганнибал не просто понимал суть задания, он переосмысливал его, находил в нем что-то новое. Этот текст не был ни детским, ни наивным. В нем читалась зрелость и проницательность, а также неподдельный талант. Уилл не мог оторваться от чтения. Он забыл про виски, про усталость, про все свои раздражения и сомнения. Он просто читал, погружаясь в мир, созданный этим загадочным подростком. Чем дальше он читал, тем больше его восхищение перерастало в какое-то странное чувство — смесь неловкости, восторга, раздражения и какого-то беспокойного любопытства. Когда он закончил читать, то закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Он не мог поверить, что такой талант скрывался в ученике, который, как он думал, просто издевается над ним. Он снова вспомнил о записке, о наглом взгляде, о колких фразах. И все это только усилило его замешательство. Уилл вздохнул. Он должен был поставить Ганнибалу высшую оценку, это было очевидно. Но он не хотел признавать, что этот мальчишка его настолько впечатлил. Не хотел соглашаться с тем, что не может просто проигнорировать этого нахала. Он протянул руку к тетради и, скрепя сердце, поставил оценку, а потом снова откинулся на спинку стула и принялся задумчиво вращать стакан в руках, наблюдая как свет настольной лампы подсвечивал янтарный цвет виски, словно превращая в солнечный мед. Сочинение было, безусловно, блестящим, а автор — невыносимым.