Между строк

После уютных и спокойных каникул в Лондоне пришло время возвращаться в пансион. Это было все равно, что закончить читать роман, к героям которого успел привязаться, и вернуться в реальный мир. За окном машины мелькали серые пейзажи, сменяя друг друга, но Уилл не видел ничего, уделяя дороге меньше внимания, чем ответственному водителю полагалось при вождении. Он был полностью погружен в свои мысли. Он чувствовал, как напряжение внутри него нарастает с каждым километром, приближающим их к школе, и знал, что реальность их запутанных отношений вот-вот настигнет их. Обрушится на головы ледяным водопадом. Им придется вернуться к своим неравным социальным ролям — учителя и ученика. Они молчали, погруженные каждый в свои мысли, как часто это бывало, но Уилл чувствовал, что тишина становится все более тяжеловесной, ощутимой физически. Она давила на плечи, затапливала салон машины, оседала конденсатом на лобовом стекле. Наконец, когда воздух стал настолько плотным, что, казалось, его можно резать ножом, Уилл не выдержал и нарушил молчание: — Нам нужно поговорить, — тихо произнес он, не отрывая взгляда от дороги. Это была набивающая оскомину банальность, но более подходящих слов подобрать он не смог. Он мельком взглянул на Ганнибала, сидящего на пассажирском сидении с отстраненным видом. Его лицо оставалось спокойным и сдержанным, но Уилл почувствовал, что он тоже чувствует приближение перемен. — Насчет чего? — спросил Ганнибал, его голос был ровным, без какой-либо интонации, но Уилл уловил нотки скрытого напряжения. Уилл вздохнул. — Насчет того, что произошло между нами в Лондоне. Ганнибал молча ждал, повернув голову в его сторону, с интересом глядя на Уилла, словно наблюдая за подопытным образцом в микроскоп. Уиллу отчаянно не хотелось вести этот разговор, он откладывал его всеми силами, стараясь не испортить их маленький уютный мир, созданный в Лондоне. И дотянул до того момента, когда откладывать было больше некуда. Ганнибал не упрощал ситуацию своим молчанием. — Я не жалею ни о чем, — начал Уилл, стараясь придать своему голосу твердости, — но мы не можем продолжать в том же духе. В школе мы — преподаватель и ученик. Мы должны вести себя соответственно. Никаких объятий, никаких прикосновений, никакой романтики. На людях мы должны быть профессионалами, и только. Ганнибал снова ничего не сказал, но его взгляд стал более пронзительным, словно он пытался прочитать мысли Уилла. Он принимал снова изменившиеся условия игры, но в глубине души не собирался с ними соглашаться. — Я не говорю, что мы должны отказаться от наших чувств, — продолжил Уилл, стараясь смягчить удар, — но мы должны быть осторожными. Нам нужно защитить себя и друг друга. Это все очень опасно, Ганнибал. Уилл бросил на него быстрый взгляд. Теперь Ганнибал выглядел задумчивым, почти отстраненным. Уилл попытался нащупать какие-то эмоции своим эмпатическим даром, прочитать его, но наткнулся на каменную стену, как это часто бывало раньше, до того как они сблизились после драки на игре по лакроссу. Наверное, так же выглядела мутная бурлящая вода в реке после дождя, когда даже на мелководье было невозможно разглядеть дна и крошечных серебристых рыбешек, видных обычно в ясные солнечные дни. — Я понимаю, — наконец ответил Ганнибал, его голос был тихим, но в нем чувствовалась усталая покорность, от которой у Уилла мурашки пробежали по коже. — Я буду вести себя как подобает примерному ученику. Он сказал это так, словно захлопнул крышку гроба, отделяющую Уилла от того открытого, чувствительного и уязвимого Ганнибала, которого он успел узнать и с которым успел подружиться. В которого успел влюбиться по уши. С ним в машине теперь сидел человек, которого Уилл не знал и не понимал — молчаливый скрытный незнакомец, поглотивший его, не нравился Уиллу. Изменилась даже поза: из расслабленного, согретого печкой, задумчивого, но негрустного, он превратился в напряженного, собранного, сдержанного. Сидящий рядом Ганнибал походил на туго скрученную пружину, способную в любой момент выстрелить. Он облачился в свой непроницаемый костюм из ментальной брони так легко, что Уиллу оставалось только позавидовать. Ему такие подвиги давались гораздо сложнее. Наблюдать за этой переменой было почти больно. Почему он переживал из-за всего этого так сильно? Была ли причина в том, что он успел привязаться к нему всем сердцем, а теперь вынужденное отстранение грозило полным разрывом после долгих недель молчания? Это ведь вполне могло случиться — Ганнибал уставший от вынужденной сепарации просто не вернется к нему, не станет напоминать о обещании Уилла, сведет все к формальному общению в должном русле. Это было бы так разумно, так правильно. Так почему это было так больно? Уилл не знал ответов на эти вопросы, но знал, что успел привязаться к Ганнибалу так сильно, что пауза в их «отношениях» ощущалась ампутацией левой руки. Не то чтобы без нее нельзя было жить, но Уилл любил свою руку и привык ей пользоваться, зная, что она всегда есть рядом, если потребуется. Уилл отругал себя за эгоистичность. Конечно, сравнивать Ганнибала с рукой было неравноценно, он был гораздо более важным объектом в его жизни. Настолько ценным, что Уилл открылся ему. А Ганнибал доверился ему в ответ. Обоюдоострое препарирование. Когда машина въехала на территорию школы и остановилась на парковке, Ганнибал грациозно вышел, молча открыл багажник и достал свою сумку с вещами. Уилл остался сидеть, вцепившись руками в руль до побелевших костяшек, наблюдая за отточенными движениями Ганнибала через зеркало заднего вида. Уиллу казалось, что если он не выйдет из машины, не ступит ногой на территорию пансиона, то ему не придется мириться с реальностью, в которой Ганнибал больше не так близко, не так с ним. Он застрянет в салоне автомобиля, как в лимбе, уже не там, где был его Ганнибал, но еще и не здесь. Просто в нигде. Но выйти все же пришлось. Холодный влажный воздух тут же пробрался под куртку, заставляя съежиться и повыше натянуть воротник. Ганнибал подошел к нему, поправляя сумку на плече. Они оба знали, что за ними сейчас с парковки наблюдают любопытные студенты, приехавшие с каникул в школу, и их родители, привезшие их, поэтому остались стоять на почтительном, приличествуемом ученику и учителю, расстоянии. — Мистер Грэм, — довольно громко обратился к нему Ганнибал, так, чтобы услышали проходящие мимо. Он предусмотрительно обеспечивал им алиби. Уилл вздрогнул от этого обращения, отвыкнув от официальности. — Спасибо, что подвезли меня. Желаю вам хорошего вечера и спокойной недели. Уилл сдержанно кивнул и так же официально ответил: — Мистер Лектер, меня это не затруднило. Удачного вам начала семестра. Постарайтесь, впереди вступительные экзамены и поступление. Ганнибал сдержанно кивнул, не говоря больше ни слова, развернулся на каблуках и двинулся вместе с потоком учеников к главным дверям корпуса. Уилл склонился над багажником и принялся проверять молнии на своей сумке, лишь бы не смотреть ему вслед, лишь бы занять руки. Прощание всегда давалось ему слишком сложно, отпускать было так тяжело. — Мистер Грэм! Крышка багажника больно встретилась с его макушкой, когда Уилл резко от неожиданности выпрямился. Потирая ушибленную голову, он увидел Ганнибала, который уже успел пересечь парковку и теперь пристально смотрел на него с расстояния в несколько футов. — Наша договоренность по поводу отсчета в силе? Ученики удивленно оборачивались на Ганнибала, такого непривычно громкого для всех, включая Уилла. Но Уилл почувствовал, как в душе потеплело, словно иней растаял под первыми лучами солнца. Пока еще Ганнибал хотел вернуться к нему. Пока еще у них был общий секрет, который они вместе решили попытаться сохранить. Он кивнул и улыбнулся, не в силах сдержаться. Ганнибал задорно сверкнул глазами и бросил через плечо: — Двадцать!

***

Уилл всегда считал, что срывать сразу все пластыри за один раз не так болезненно, поэтому решил завершить этот сложный день неизбежным разговором с Аланой. Это была неминуемая необходимость, она спросит его о прошедших каникулах в любом случае, как бы он не пытался избежать ее внимания. Оставалось только поговорить с ней на своих условиях, когда он был к этому готов, а не когда она застигнет его врасплох. Поэтому, побродив по медленно оживающей после зимней спячки школе, он нашел ее в пустой учительской. Она уютно сидела в большом кресле у потрескивающего камина, поджав ноги, и читала. В прошлом учебном году они частенько проводили вечера так вместе — с книгами у огня, изредка с контрабандными бокалами вина и беседами о общей родине, студентах, планах на ближайшее будущее. Далеко они предпочитали не заглядывать, зная, что преподавание никогда не было пределом их мечтаний. Их обоих связывало бегство — Алана бежала от большой деспотичной семьи, Уилл бежал от самого себя. Это было до Ганнибала. После, Уилл уже не мог быть с ней откровенным и искренним, ведь тайна касалась не только его самого. Даже здесь Ганнибал изменил его жизнь полностью просто находясь рядом. Уилл довольно долго наблюдал за Аланой, не отрывая взгляда от ее сосредоточенного лица. Во время чтения она то хмурилась, отчего на ее лбу пролегала морщинка, то улыбалась, словно читала что-то забавное. Она была красива, в простом белом свитере и с волной темных шелковистых волос, переброшенных через плечо. Она была умна и наблюдательна. Она была всем, что можно было бы пожелать любому нормальному мужчине. Ему хотелось бы влюбиться в нее. Это было бы так просто — любить женщину, любить взрослого, независимого человека, равного по статусу и с общим прошлым. Общаться открыто, без утайки, доверять и знать, что это доверие взаимно. Не ходить по лезвию ножа, не знать, что его чувства преступны, нездоровы, неодобряемы обществом и им самим. Не сопротивляться силе тяготения, а просто… быть. Но Уилл Грэм никогда в своей жизни не был нормальным. — Алана, — окликнул он ее вполголоса, чтобы не напугать, но она все равно вздрогнула. — Уилл! — она тут же вскочила с кресла и заключила его в объятия. Он втянул носом аромат ее сладких духов, ощущая щекой мягкость ее длинных волос. Так непохоже на Ганнибала. Ее руки были тонкими и нежными, словно веточки ивы, а талию, казалось, можно переломить одной рукой. Ганнибал в его руках был скоплением мышц, подвижной сдерживаемой энергией и силой. — С прошедшими праздниками тебя! — Алана искренне была рада видеть его и он почувствовал, что неосознанно отражает ее радость, попадая под влияние ее эмпатического поля, но Уилл был не против. Так приятно было ощутить спокойную, умиротворенную энергию. Они уселись у камина в пустой классной комнате, друг напротив друга. — Как ты, как каникулы? Уилл понял, что она осторожничает. Обходит щекотливую тему стороной, хотя ее нескрываемое любопытство так и норовило выплеснуться миллионом вопросов. Он оценил ее попытку не смутить его. — Все хорошо, — ответил Уилл, стараясь говорить как можно более непринужденно. — Много гулял по Лондону, посетил пару музеев. — А как… Ганнибал? — не сдержалась Алана. — Он, наверное, был очень рад поездке. Уилл почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он знал, что проницательная Алана что-то подозревает, но старался не подавать вида. В конце концов, это действительно не было обычной практикой — забирать студентов к себе на каникулы — и ее интерес был понятен. — Да, ему понравилось, — отстраненно ответил он. — Он очень способный молодой человек. Его интересует искусство и история, — ответ явно не удовлетворил Алану, поэтому Уилл скрепя сердце добавил, — Ганнибал здорово рисует, мы ходили на пленэр в один из дней. — Он действительно особенный. Я видела некоторые его работы, у него явно талант художника, — проговорила Алана, задумчиво глядя в огонь. А потом ее взгляд стал более пристальным, когда она снова посмотрела на Уилла. — Ты ведь знаешь, он очень привязан к тебе. Сердце пропустило очередной удар. Он понимал, что Алана ходит по тонкому льду и что ее слова — это лишь намеки на то, что она чувствует и подозревает на самом деле, но не хочет это озвучивать, надеясь, что Уилл сам все расскажет. Но даже если бы он мог, он просто… не хотел. Тот Ганнибал, который жил с ним в Лондоне, был только его. Ему не хотелось, чтобы хоть кто-то на свете кроме него знал, с каким удовольствием и мастерством он готовит. Как варит кофе по утрам и помнит, что Уилл любит добавлять сахар и сливки. Какие ледяные у него ступни, когда он прижимается ногами под одеялом, чтобы согреться. Как во сне он котенком льнет к боку Уилла, пытаясь найти защиту от ночных кошмаров. И чтобы хоть одна душа в мире знала, как сильно Уилл привязалася к нему за все недолгое время их знакомства. — Я знаю, Алана, — вздохнул Уилл, потирая лицо ладонью, чтобы скрыть смущение. В конце концов он решил приоткрыть часть своих чувств. — Я бы очень хотел, чтобы он был счастлив. Он это заслужил. И это было абсолютной правдой. Алана грустно улыбнулась ему. Она в общих чертах знала историю Ганнибала и сочувствовала ему со всей своей нежной искренностью, но никогда не унижала его проявлением своей жалости. Они помолчали и Уилл решил прервать тишину: — Расскажи лучше о своих каникулах. Тебе удалось слетать в Штаты к семье? — О да, — закатила глаза Алана и хихикнула. — Это был настоящий цирк! Они просидели в то заполняющейся их коллегами, то снова пустеющей классной классной комнате еще несколько часов, посмеиваясь над историями Аланы о ее пуританских родителях, многочисленных кузенах и племянниках, вспоминая жизнь в Америке и улыбаясь. И Уиллу по-своему было уютно здесь тоже, у огня в камине и смеющейся Аланой. Он смотрел, как она закидывает голову, когда заливисто хохочет, как легонько упирается узкой ладонью в его колено, когда что-то эмоционально рассказывает, и как трепещут ее длинные угольные ресницы, бросая тени на мягкую кожу скул. Она была прекрасна. Но она не была Ганнибалом.

***

Будни вошли в привычный ритм. Лекции шли спокойно, дети, отдохнувшие на каникулах, с удовольствием включились в учебный процесс, преподаватели, успевшие провести время с семьей, еще не испытывали раздражения и были мягче. Написание научной работы тоже двигалось довольно успешно, Уилл завершил уже большую ее часть. Но добавились новые задачи, которые внесли некоторые корректировки в выстроившуюся рутину. Директор Пембурк объявил, что пришло время открыть консультации для студентов, поступающих в высшее учебное заведение в этом году, и Уилл, скрепя сердце, объявил на одной из лекций, что тоже доступен для консультаций. Ему не хотелось этого делать. В прошлом году около пяти человек решили сдавать экзамен по его предмету, но Уилл искренне считал, что это не лучшая идея. Их сочинения не отличались оригинальностью и свежестью мысли, казалось, что они выбрали его экзамен просто для того, чтобы общаться с неконфликтным, хоть и требовательным преподавателем. Такой подход Уилл осуждал, хоть и понимал. Он пустил по рядам листочек, чтобы студенты могли записаться на консультации и тут же увидел, как Ганнибал внес свое имя в список. Уилл улыбнулся, пытаясь скрыть улыбку за стаканом воды, хоть и не удивился этому. Для них это была лишняя возможность провести время вдвоем. Когда листик вернулся на преподавательский стол, Уилл с удивлением обнаружил, что помимо Ганнибала и еще нескольких человек, которых он ожидал на консультациях, свое имя внес и Мэттью Браун. — Не забывайте, ваше решение может быть не окончательным, — сказал Уилл, обводя взглядом класс. — Если вы надумаете сдавать экзамен, вы сможете записаться на консультацию позднее, но все же рекомендую вам не откладывать этот вопрос, чтобы у вас было время подготовиться. Студенты одобрительно зашумели и на этом урок завершился. — Мистер Браун, — окликнул Уилл уже собравшегося выйти вместе с остальными студентами Мэттью. На него тут же уставились две пары глаз — зеленые самого Мэттью, и черные — Ганнибала. Он остановился в самых дверях, пронзительно сверля Уилла взглядом. Уилл сделал вид, что не заметил этого. Мэттью смущенно подошел к преподавательскому столу, на краю которого сидел Уилл. — Д-да, мистер Грэм? — Вы уверены, что вам действительно нужен экзамен по литературе для поступления? — спросил напрямик Уилл, но тут же добавил, чтобы быть мягче: — Я не отговариваю вас от сдачи экзамена, но мне казалось, что вы довольно успешны на других курсах. Естественные науки даются вам как будто бы легче? — Так и есть, сэр, — тихо ответил Мэттью, но потом поднял на Уилла глаза и прозвучал чуть увереннее, — но я очень люблю ваш предмет и мне хотелось бы стать лучше. Ганнибал явственно фыркнул в дверях. — Конечно, мистер Браун. Мы вместе постараемся, чтобы ваш экзамен прошел успешно. Мэттью кивнул, отчаянно краснея, коротко поблагодарил и вышел из класса. Уилл посмотрел ему вслед, а затем перевел взгляд на Ганнибала, который все еще стоял у двери, его лицо было непроницаемым. — Что-то не так, мистер Лектер? — спросил Уилл, стараясь придать своему голосу непринужденность. Ганнибал молчал некоторое время, его взгляд был направлен куда-то вдаль, мимо Уилла, в заметенные снегом луга вокруг школы. Затем он медленно повернулся к Уиллу, и в его глазах сверкнуло что-то совсем не свойственное ему. Странная смесь раздражения и чего-то еще, что Уилл не мог прочитать. — Вы уверены, что он действительно хочет сдавать экзамен? — спросил Ганнибал, его голос был тихим, но полным недоверия. Уилл немного растерялся. — Да, думаю, да, — ответил Уилл. — Возможно, он просто хочет попробовать себя. — Или… — Ганнибал сделал паузу, медленно делая шаг к Уиллу. Это была не тихая неуверенная поступь Мэттью — это было движение хищника, плавное движение льва. — Или он просто хочет привлечь ваше внимание? Уилл почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он с удивлением понял, на что намекает Ганнибал. Он понял, что раздражение, которое он прочитал в лице Ганнибала — это… ревность. Осознавать это было странно. И чуть-чуть, в глубине души, приятно. Уилл молчал, глядя в темные глаза Ганнибала. Внезапно тот улыбнулся, немного горько и хитро. — У меня на следующей неделе есть к вам пара вопросов, — сказал он, и в его голосе было столько двойного смысла, что Уилл позабавленно хмыкнул — они снова вернулись к прежним играм интеллекта и язвительности. — Но не по литературе. Ганнибал развернулся и вышел из класса, оставляя Уилла одного в полумраке пустого кабинета. Уилл остался сидеть, задумчиво глядя на листок с записями на консультации. Он все еще думал о Мэттью, но больше всего его мысли были заняты Ганнибалом и его невысказанными словами. Он понимал, что дни до двадцатого января мучительно тянутся не только для него, но и для Ганнибала тоже. И что это ожидание накаливало их чувства до предела.

***

Пятница прокралась в жизнь Уилла Грэма тихой тенью, принесшей с собой не радостное предвкушение выходных, а невыносимое напряжение. День рождения Ганнибала, маячивший на горизонте, перестал казаться волнующим и превратился в давящее чувство тревоги. Он проснулся с непонятным ощущением, словно невидимые руки сжимали его грудную клетку, не давая дышать полной грудью. Утренний душ, который обычно помогал ему проснуться и почувствовать себя немного лучше, на этот раз не принес никакого облегчения. Вода стекала по его телу, но смыть тревогу так и не удавалось. Он натянул на себя привычную одежду, не глядя в зеркало, словно боясь увидеть в нем отражение своего внутреннего смятения. Очки, подаренные Ганнибалом, помогали выстраивать стену между ним и студентами, но не спасали от внутренних переживаний. Уилл умышленно пропустил завтрак. Аппетита не было, желания общаться с коллегами тоже. Поэтому он просто пришел на первую лекцию в подавленном состоянии, надеясь, что привычная рутина поможет прийти в себя, но чувствовал себя как актер на сцене, который забыл свои слова. Он читал лекцию по литературе, объяснял сложные понятия, отвечал на вопросы младшеклассников, но все его действия казались какими-то механическими. Его мысли постоянно возвращались к Ганнибалу, словно магнитом притянутые к нему. Где он сейчас? Что он делает? О чем думает сегодня? Думает ли о завтрашнем дне? Эти вопросы роились в его голове, не давая сосредоточиться на чем-либо другом, поэтому он несколько раз ответил на вопрос невпопад, чем вызвал хихиканье учеников. На обеде в столовой Уилл был все так же рассеян. Коллеги заполняли стол разговорами, в которых Уилл не принимал участие, только делал вид, что с интересом слушает. Он снова и снова обводил взглядом переполненную столовую и не находил в ней Ганнибала. Он пропустил обед? Уилл надеялся, что найдет его, читающим книгу, или, может быть, просто потягивающим чай. Но его не было и это отсутствие было черной дырой, которая поглощала все вокруг. Уилл ощутил, как в его груди что-то болезненно сжимается. После лекций (таких же непривычно невнятных и не собранных, как утренние), Уилл решил наведаться в библиотеку. Обычно там ему становилось спокойнее, но в глубине души ему хотелось встретить там Ганнибала, за их привычным уютным столом. Уилл бродил по коридорам, словно призрак, который ищет потерянную душу, но все было тщетно. Он заглянул даже в учительскую, надеясь, что Ганнибал, может быть, зашел туда, чтобы поговорить с кем-то из преподавателей, но там были только коллеги Уилла, которые с интересом косились на него, как будто он вел себя как-то странно. Как будто бы Уилл никогда до этого не вел себя странно. Ганнибала словно не существовало в этот день. Он растворился, как дым, исчез, как тень, превратившись в фантом, в невидимого призрака, которого не удавалось поймать. Его отсутствие стало навязчивой идеей, которая не давала покоя Уиллу. Он старался держать себя в руках изо всех сил, не транслируя своего волнения в окружающий его мир, но внутри него нарастала паника. Он снова и снова прокручивал в голове разные сценарии, каждый раз представляя все более ужасающие картины. Может быть, с Ганнибалом что-то случилось? Может быть, он заболел? Может быть, он просто решил отказаться от их договоренности и не знает, как сказать об этом Уиллу? Их общение в последние недели ограничивалось только сугубо деловым, как и просил его об этом Уилл. Возможно, этой паузы хватило, чтобы Ганнибал понял, что его чувства к преподавателю просто увлечение, вызванное одиночеством? От последней мысли его сердце сжалось так сильно, что он невольно схватился за грудь. К собственной досаде, Уилл понимал, что это было бы правильно. Что он не должен был давать Ганнибалу никаких обещаний. Что он должен был оставаться профессионалом, учителем, и только. Но в глубине души он испытывал горечь, острое разочарование, словно кто-то отнял у него что-то очень важное. Он прекрасно понимал, что, возможно, Ганнибал принял правильное решение, и это ранило его сильнее всего. Часы тянулись невыносимо медленно, словно время решило сыграть с ним злую шутку. Он провел свои консультации, стараясь сосредоточиться на разговорах со студентами, но все его мысли были о Ганнибале. Снова и снова он мысленно возвращался к его образу: небрежно спрятанные руки в карманах брюк, идеальная укладка, гордый профиль. Его голос звучал как эхо, его глаза смотрели как будто сквозь других людей. Уилл чувствовал, как напряжение нарастает с каждой минутой, и не знал, чего ожидать от завтрашнего дня. Сегодняшний же день был полон тревоги, сомнений, и ему не терпелось, чтобы он поскорее закончился. Ему хотелось, наконец, узнать, что происходит. Он хотел найти Ганнибала, обнять его, прижать к себе и убедиться, что с ним все в порядке. Но в то же время он боялся встретить его в пустом коридоре. Боялся того, что Ганнибал может сказать, и как эта встреча может безвозвратно изменить их отношения.

***

Тревожный день тянулся мучительно долго. После всех лекций и консультаций, когда сумерки уже начали сгущаться за окнами, Уилл понял, что ему нужно выговориться. Он понимал, что не сможет дотянуть до конца дня, если не поделится своим беспокойством хоть с кем-нибудь. И единственным человеком, к кому он мог обратиться, была Алана. Он постучал в дверь ее кабинета, надеясь, что она не занята. — Войдите, — отозвался ее знакомый голос. Уилл открыл дверь и увидел ее, сидящую за своим столом, окруженную книгами и бумагами. Она подняла на него глаза и искренне улыбнулась, как будто была рада его визиту. — Что-то случилось, Уилл? — спросила она, и ее голос звучал мягко и заботливо. Уилл не ответил сразу. Он прошел в кабинет и сел на парту напротив ее стола, чувствуя себя немного неловко. — Просто… — начал он, стараясь подобрать нужные слова. — Просто я сегодня какой-то странный. Алана внимательно смотрела на него, ее карие глаза выражали сочувствие и понимание. — Странный? — повторила она. — В каком смысле? Уилл вздохнул и посмотрел в окно, на темнеющее небо, не решаясь посмотреть на Алану. — Ну, как будто… как будто у меня сегодня все валится из рук. Меня постоянно гложет какое-то необъяснимое беспокойство. Я чувствую себя… нестабильным. Алана не торопила его. Она ждала, пока он соберется с мыслями и выложит все, что у него на душе. Или хотя бы попытается. Она знала, что Уилл не из тех, кто легко делится своими чувствами, что ему нужно дать время, чтобы открыться. — Мне кажется, что все дело в этих консультациях, — пробормотал Уилл, наконец повернувшись к ней. Это не было правдой, но он не мог раскрыть своих истинных источников волнений, а эта выдуманная причина звучала не так уж и плохо. — Я так переживаю из-за этих экзаменов, за этих студентов. Боюсь, что не смогу им помочь. — Уилл, — мягко сказала Алана, — ты один из лучших преподавателей в этой школе. Ты в прошлом году столько помогал своим студентам, я видела тебя за работой, ты переживал за каждого из них. Я уверена, что ты сможешь помочь и в этом. Уилл криво усмехнулся. Он хотел бы не переживать, но просто не мог. Он ощущал их волнение перед экзаменами как свое собственное, он ликовал вместе с ними над полученными высокими баллами, он гордился ими так, словно они были его собственными детьми. — Я бы хотел в это верить, — ответил он, — Но сегодня я чувствую себя каким-то бесполезным. — Ты не бесполезный, — заверила его Алана, понимаясь из-за стола, чтобы сочувственно встать рядом с ним и похлопать своей маленькой ладошкой по плечу, — ты просто устал. Тебе нужно отдохнуть. Позволь себе расслабиться хотя бы на пару часов, почитай, прогуляйся. — Я бы с удовольствием, — ответил Уилл, — но я не могу. Мне как будто кто-то поставил таймер, и я не знаю, чего ожидать. Алана нахмурилась. — Таймер? — спросила она. — Что ты имеешь в виду? Уилл на мгновение замолчал. Он почувствовал, как внутри него все сжимается. Ему очень хотелось рассказать ей правду, поделиться своим беспокойством, но он понимал, что не может этого сделать. — Я не знаю, — ответил он, стараясь говорить как можно более непринужденно. — Я просто так себя чувствую. Как будто что-то должно произойти. Алана снова посмотрела на него, ее взгляд был проницательным и полным сочувствия. Она понимала, что Уилл что-то скрывает, и что причина его тревоги отнюдь не в экзаменах. Но она не стала настаивать. Она знала, что он расскажет ей, когда будет готов. — Тогда позволь мне тебе помочь хотя бы немного, — сказала она. — Давай попьем чаю и поговорим о чем-нибудь другом. Может быть, это поможет тебе отвлечься? Уилл благодарно кивнул. Он знал, что Алана не будет его осуждать, и что она всегда его поддержит, несмотря ни на что. И он был благодарен ей за дружбу, даже если он не мог поделиться с ней своими истинными чувствами.

***

Поздним вечером, после разговора с Аланой и долгого ужина (больше напоминающего ковыряние вилкой в пюре из цветной капусты, а не полноценный прием пищи) в одиночестве в пустой столовой, Уилл вернулся в свою комнату, чувствуя себя измотанным. Он проверил свою почту, полистал пару страниц какой-то научной статьи, но его мысли все еще кружились вокруг Ганнибала. Он все еще не понимал, что происходит, и ему не терпелось это узнать. Чтобы хоть немного отвлечься от тревоги, он взял с полки свой любимый сборник рассказов Эдгара Аллана По и уселся в кресло у окна. Он читал, погружаясь в темные и зловещие миры, но даже мрачные рассказы не могли заглушить напряжение внутри него. С каждым прочитанным словом он все больше и больше думал о Ганнибале, гадая, где он сейчас и что делает. В конце концов Уилл отложил книгу на подоконник и выключил настольную лампу, оставив лишь слабый свет от ночника. Уилл забрался в кресло с ногами и устроился поудобнее, глядя в темное окно. Птиц не было и взгляд бездумно блуждал по темным силуэтам деревьев, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться. Ожидание тяготило и утомляло, Уилл прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла, позволяя напряженным за день тревоги мышцам расслабиться одной за другой. Мысли вяло растекались и расползались в разные стороны, словно пролитый на землю бензин, способный воспламенить его разум одной единственной искрой. Уилл усилием воли заставил себя сосредоточиться на физических ощущениях, чтобы заземлиться: пальцы ног ощущались ледяными, как ноги Ганнибала — стоп, не думать об этом; голова устало пульсировала; под веками плавали цветные пятна; рука подрагивала, расслабляясь; нужно перелечь в постель, но так не хочется двигаться... Когда Уилл почти задремал, в дверь вдруг тихо постучали. Он вздрогнул, сбитый с толку и дезориентированный в пространстве. Стук повторился, значит ему не почудилось сквозь тонкую вуаль сна. Он не ждал никого так поздно. Кто бы это мог быть? Снова Алана? Или кто-то из преподавателей? Он встал с кресла, чувствуя, как к ногам, выпрямленным после долгого сидения в неудобной позе, прилила кровь, неприятно покалывая икры и пальцы. Он подошел к двери, чувствуя себя деревянным и скованным, и открыл ее, стараясь не шуметь. На пороге стоял Ганнибал. На нем был большой свитер, который Уилл уже много раз видел на нем в Лондоне, и мягкие повседневные брюки не из школьной формы. Весь его вид говорил о расслабленности, но глаза… Темные, проницательные. Обжигающие. Он не проронил ни слова, но Уилл заторможенно сделал шаг в сторону, пропуская его в свою комнату, и Ганнибал проскользнул тенью, прикрыв за собой дверь. Уилл неотрывно смотрел на него. — Что ты здесь делаешь? Ганнибал молчал, его взгляд был прикован к лицу Уилла. — Мне показалось, — проговорил Ганнибал очень тихо, — что вы ждете меня. Уилл не ответил, но Ганнибал и так понял его без слов. Они стояли друг напротив друга в темной спальне Уилла, освещаемой одним ночником. Глаза в глаза, очень близко друг к другу, но не соприкасаясь даже одеждой. Уилл отстраненно заметил, что с момента их знакомства в начале осеннего семестра Ганнибал вытянулся и теперь был на несколько дюймов выше него, и все говорило о том, что он станет очень статным широкоплечим мужчиной. Его челка падала шелковистым водопадом на лоб, серебрясь в холодном свете ночника. — Один, — сказал Ганнибал, его голос прозвучал тихо, но уверенно. Уилл сглотнул и облизал резко пересохшие губы. Он понял, что имел в виду Ганнибал. «Один» — это значит, что он пришел, пришел к Уиллу с конкретной целью, и что заканчивается последний день его семнадцатилетия. И что их договоренность все еще в силе. Эмоции, его собственные, переполняли до краев, норовя выплеснуться водопадом: облегчением от того, что с Ганнибалом все в порядке, тревогой за то, что он бродит по ночной школе и его может кто-то увидеть или, еще хуже, узнать, куда он идет, радостью от того, что тот все-таки пришел и все еще ждет обещанного «подарка» в виде поцелуя на день рождения, грустью от того, что Ганнибал не передумал и теперь их отношения неизбежно перейдут в другое русло и он, Уилл, поступит неэтично. Но он обещал. И теперь был намерен сдержать обещание. И расплатиться за этот грех. Ганнибал посмотрел на наручные часы, стрелка которых отсчитывала последние минуты до полуночи. Они стояли в тишине в центре комнаты, не двигаясь, не говоря ни слова. Словно застыли во времени. Уилл не мог отвести от него взгляд, боясь, что если он оторвется хотя бы на секунду, то все исчезнет. Ганнибал изучал его, отрываясь только для того, чтобы на мгновение перевести взгляд на секундную стрелку, и снова вернуться глазами к лицу Уилла. На Уилла никто и никогда так не смотрел. Словно он был произведением искусства, греческой статуей, картиной в галерее. С восторгом. С обожанием. Страстью. От этого дрожали ноги и желание скручивалось в животе. Уилл с трепетом почувствовал… себя любимым. Ганнибал любил его. По-детски наивно, по-взрослому пылко, не говоря этого вслух, но показывая взглядом. Тем, что готов рисковать ради Уилла. Тем, что хочет Уилла. И не меньше, Уилл любил в ответ, впервые ощущая, что не зеркалит чужие чувства. Тьму невозможно отразить, она поглощает свет. Когда свет касается тьмы, он не оставляет отпечатка, он становится ее частью, исчезая без следа, подобно капле чернил в бездне ночи. Уилла поглотили черные глаза напротив, и он знал, что больше никогда в жизни не сможет их забыть. Тишина в комнате Уилла была почти осязаемой. Каждый вдох казался громким, каждое движение — неестественно замедленным. Стрелки наручных часов Ганнибала казались единственным источником движения в этом застывшем моменте. Уилл не отводил взгляда от Ганнибала, наблюдавшего за тем, как стрелка ползет к двенадцати. Его сердце колотилось в груди, словно птица, запертая в клетке, готовая вырваться на свободу. Уилл смотрел на Ганнибала, и все его сомнения, все его колебания отступали на задний план. Он больше не думал о том, насколько разрушительно и ужасно он поступает. Он не думал о том, что скажут другие, не анализировал последствия. В этот момент существовали только он и Ганнибал, и их чувства, которые разгорались из тлеющего уголька в бушующее пламя с каждой секундой. — Ноль, — прошептал Ганнибал. Уилл врезался в него грудью до того, как слово, сорвавшееся с губ Ганнибала, повисло в воздухе между ними.